Рыбнадзор, ёпта! или Сказка о Селигере

— Пошли на верхнюю палубу? — спрашивает Антон у Арсения, как только они ступают на борт теплохода. — Зачем? — непонимающе уточняет Арс, которого, кажется, после поцелуев на берегу Белого озёра нескромно так развезло. — Там народу нет, — голос звучит интригующе, и парень мгновенно понимает антоновский посыл, улыбается тоже — хитро, кивает. — Сейчас, только родителей предупрежу. Попов ещё раз кивает и медленно направляется на лестницу, ведущую к верхней палубе: не хочет тянуть с этим. Шастун нагоняет его достаточно быстро и радостно объявляет: — Я пледы нам взял, — улыбается мягко, немного смущённо, и Арсений борется с желанием прямо сейчас поцеловать Антона в кончик носа, увенчанный родинкой, чтобы выразить свернувшуюся внутри клубочком нежность. На верхней палубе действительно никого не оказывается, но это почти мгновенно объясняется: как только теплоход начинает своё движение, поднимается жуткий холодный ветер, выдержать который может отнюдь не каждый. Парни выходят на нос корабля, оглядывая рассекаемую им гладь и бескрайние красоты Селигера: темно-синюю воду, уходящую в никуда, грозовые тяжёлые тучи, зелёные пятна островов с высокими деревьями. Все это можно видеть сотни раз, но каждый раз взгляду будет открываться что-то новое и неизвестное, поэтому они и не могут наглядеться на это чудо природы (да, настолько красиво). Картинки проносятся, сменяются, но одно остаётся неизменным — вода, пугающая и притягивающая своей первозданной стихией, своими темными глубинами, в которые хочется заглянуть, узнать все тайны, прикоснуться к чему-то всесильному, всевидящему, помнящему то, что было задолго до них. Они влюблены — друг в друга. Они влюблены — в этот мир. Ветер путается в волосах, срывает с губ любые слова и уносит прочь, заставляя кричать. Но не может украсть у них драгоценные минуты рядом, не может сцеловать касания губ, и парни обнимаются, наплевав на условности, обнимаются, кутаясь в общий плед. Арсений берет Антона за руку, неспешно сплетая пальцы, и оглядывает получившееся творение: его — худые с одним-одиноким перстнем и длинные — Шаста, увешанные кольцами, Арсова тонкая красная нить на запястье, Антоновские — массивные браслеты. Попов трется колючей щекой о ладонь Шастуна, и последний знает: ничего красивее он никогда уже не увидит. Шаст целует Арса — опять — упиваясь происходящим между ними, прикусывая нижнюю губу, лаская ее языком, посасывая, исследуя. Арсений зарывается свободной рукой ему в волосы и сжимает светлые пряди, а Антон запускает холодную ладонь под толстовку парня, ласкает бока, сжимает, придвигая к себе ещё теснее. Они мажут поцелуями без разбору, обращаются в ощущения, забывая о словах — весь смысл сейчас только в этих касаниях, которые говорят гораздо больше и гораздо искреннее. Сердце видит все, сердце знает все, и именно оно сейчас бьется сбивчиво — провериться бы у всех врачей, но каждый поставит только один диагноз: переизбыток окситоцина.* Они ещё ничего не смыслят в любви и даже не думают о будущем, имея только настоящее, у которого украдены секунды наслаждения. Они хотят думать лишь о том, что такой диагноз им по вкусу. Арсений целует родинку на кончике носа Антона и улыбается, глядя ему в глаза. Кажется, он узнает их всегда, он узнаёт его из тысячи — как в той песне, прямиком из детства, узнаёт! И сейчас наконец-то становится понятно все это: как может быть образ на сердце высечен, как можно не иметь ничего и иметь все, как можно — в омут с головой.* Они сильнее кутаются в плед, и Шастун снова переплетает их пальцы. — Главное, чтобы не как в «Титанике»… — замечает он романтичность всего момента. — Я лечу, Шаст! — Ты летишь, Арс! — А я ведь летал… не так давно, с пристани, с твоей легкой подачи, — замечает Попов, но говорит без злости и обиды, просто констатирует факт. — А теперь мы на теплоходе. Обнимаемся. Ну и дичь! Шастун посмеивается. — Мы на тёплом ходе, — добавляет Арсений, — а тёплый он, потому что мы его греем. Греем нашими чувствами. — И стояками, — Шаст прижимается чуть сильнее, и Арс прекрасно ощущает чужое возбуждение, непроизвольно закусывает губу, зная, что с ним сейчас происходит то же самое. У Арсения смешно краснеет замёрзший нос, и Антон целует его кончик, а потом прокладывает поцелуями путь от носа, по скуле, к уху, целует за ним и шепчет тихо-тихо, и плевать, если их вдруг увидят: — Ты мне понравился сразу.

***

Обратно в пансионат ребята приезжают уже поздно вечером, когда на Селигер опускаются влажные и холодные сумерки. Они никак не могут отвлечься друг от друга: хочется целовать губы, хочется быть рядом, хочется лю-бить. Антон совсем по-джентльменски провожает Арсения до «Магдалины», а последний, когда они стоят на ступеньках около входа и нелепо смотрят друг на друга, ощущает себя буквально девушкой на первом свидании, не зная, что делать дальше. Конечно, по законам жанра, Арс сейчас просто обязан пригласить Шаста к себе в номер «на чай». Однако, этого допустить он не может. Или может?.. К сожалению, он не может даже неловко чмокнуть Антона в щеку или потереться носом о нос, потому что это воспримется достаточно однозначно, и вместе с тем, неправильно, что уж говорить о большем. Ровно в тот момент, когда парни готовы уже разойтись, на улице появляется Серёжа Матвиенко, сияющий каким-то необъяснимым восторгом. Объяснение же его настроению находится сразу после того, как Серый начинает говорить: — Ребята, тут такое дело, пошли бухать! — Серый, ты чего? — Антон внимательно смотрит на новоиспечённого друга и искренне не понимает столь спонтанного предложения, хотя кто, как не Шаст, всегда «за» такие вылазки. — Антон, тебе что, Поз не рассказывал, что здесь есть заброшенные коттеджи на территории «Сокола»? Все это он сообщает таким тоном, что непроизвольно нагоняет жуть и зажигает азарт внутри, которые требуют, чтобы парни как можно скорее отправились на поиски приключений на свои (будем откровенны) жопы. У Арсения загораются глаза, он смотрит на Антона просящим взглядом, очевидным образом требуя, чтобы парень уделил внимание данному вопросу и всё-таки согласился на ночное приключение. Шастун, конечно же, ещё очень молод и полон подростковой дурости, поэтому мгновенно решает собраться ночью на сомнительное мероприятие. С родителями он точно сможет договориться — за этим вопрос не стоит, они мировые, необходимо только предупредить, где они с парнями будут встречаться сегодня вечером.

***

Буквально через пару часов, когда на Селигере наступают уже даже не сумерки, а глубокая звёздная ночь, а воздух становится совершенно холодным, из-за чего приходится надевать сразу две толстовки, парни встречаются в назначенное время в назначенном месте. Дима, как самый прошаренный, не только напяливает несколько толстовок, но и берет с собой откуда-то найденный фонарик, в то время как у парней с собой обнаруживаются только смартфоны, на которых (слава богу!) есть хоть какие-то осветительные приколы. Конечно, планируют начинать не с экстремальной вылазки, а с небольшого мероприятия в виде тусовки у костра в заброшенной части пляжа при пансионате, куда очень редко приходят туристы. Идея, в общем-то, несколько бредовая, ведь рядом с водой им будет ещё холоднее (от неё уже тянет прохладой, от которой ежишься почти непроизвольно, да и от одного вида уж очень хочется одеться и смотаться куда-то подальше). Селигер ночью — это совершенно другое восприятие мира. Сейчас он чёрный, мрачный, сейчас в нём нет спасения, только первобытный страх, ведь эти тёмные глубины с лёгкостью утянут тебя за собой. И даже не успеешь вызвать службу спасения. Но Арсению нравится кутаться в толстовку, таская бревна на пляж, нравится искать ветки и разводить костёр, который красными всполохами озаряет лица четвёрки и поднимает искры в небо, нравится улыбаться и тянуть руки к огню. Они достают пиво и чипсы, рассаживаются, а Шаст и вовсе приземляется близко-близко, коленом бесконечно задевая бедро Арса, отчего совсем по-особенному тепло, отчего хочется улыбаться и ластиться, и Попов несколько раз бегло оглаживает кончиками пальцев колено Шастуна. Дима смотрит на них внимательно, и парни уверены, что искры в его глазах не от всполохов огня, и дело вовсе не в бликующих стёклах очков, а в том, что Позов все прекрасно понимает. Арсений не может поверить, что вся эта поездка могла обернуться вот так: вот они чокаются горлышками бутылок, вот отпивают немного пенного, вот смеются, рассыпая по песку чипсы. Иногда можно обрести все, в какой-то момент просто потеряв это самое пресловутое «все». В мире ничего не бывает случайно: люди приходят в нужное время и место, неся с собой очень много для нас — бесценный опыт, поводы для счастья, горя, эйфории и боли. Этот мир всегда нас чему-то учит, а за нами остаётся лишь одно — принимать эти уроки. — Арс, чего завис? — интересуется Серега. — Привидение увидал? — Типун тебе на язык, — смеётся Попов, не понимая, как раньше армянин мог показаться ему просто конченным человеком, ведь Матвиенко — уютный парень, почти что человек-плед. — Да иди ты! Смеются. Антон незаметно (ага, конечно) берет Арсову руку и большим пальцем оглаживает нежную кожу запястья. Арс довольно прикрывает глаза, растворяясь в ощущениях. — Ну чо, в бутылочку? — спрашивает Дима. — Сосаться будем? — вопросом на вопрос отзывает Серый. — Пидорас, пидорасина, — добавляет Антон. — Не, на секреты, — отзывается Арсений за Поза и улыбается. — Мы ещё не настолько пьяны, чтобы целоваться. Да, Шаст? Дима с Серёжей качают головами: они все, кажется, видят. Попов не понимает, когда ему стало так уютно с почти чужими людьми. И это — правильно, да. Создать импровизированную ровную площадку на пляже, песок которого в принципе не предполагает такого, оказывается непросто: парни пытаются притоптать его ногами, но замечают, что все попытки рушатся, потому что у кого-то слишком рельефная подошва. Начинают впотьмах изучать обувь, находят причину в конверсах Арса и выгоняют его под дружное «Пшел вон!», после чего процесс наконец-то налаживается. В итоге, территория для игрищ построена, и они делают первое вращение уже пустой бутылки пива, пока огонь ещё несёт в небо свои искры, причудливо озаряя их лица. Показывает на Диму, потом на Арсения. По условиям только что придуманной игры, первый сейчас задаёт вопрос Арсу. Поз думает несколько мгновений, а потом спрашивает в лоб, что сразу определяет весь стиль последующей игры: — Ты встречаешься с Антоном? Попов думает, что зря принял Диму за тихоню интеллигента. Кажется, слышно пение сверчков. Такой прямолинейности не ожидал никто. Но что, как не пиво, вселяет уверенность? Арсений смотрит внимательно, но не видит в глазах Димы ничего, кроме спокойствия и желания знать правду о лучшем друге, потом переводит взгляд на Серёжу — этому вообще по барабану. Вот что значит — новое поколение! О времена, о нравы! — Да не тяни ты кота за яйца, — хмыкает Шастун, кладя подборок Попову на макушку. — Встречаюсь. — Хорошо, — Поз деловито кивает, крутит бутылку снова. Никакой неловкости не возникает, и Антон целует Арсения в висок — целомудренно и по-взрослому, словно они уже всю жизнь вместе. — Серый, ты когда-нибудь целовался с парнями? — спрашивает Шастун. — Ага, с Димой, — отзывается тот, — мне не понравилось, он бородатый. Смеются. — Дима, ты девственник? — спрашивает Арсений. — Нет, у меня была девушка, не то, что у Антона, но тс-с-с, я ничего не говорил, — Позов прикладывает палец к губам. — Антон, ты когда-нибудь напивался до беспамятства? — спрашивает Серёжа. — Сто раз, кажется, — отзывается Шаст. В подобного рода играх нет смысла: многое забывается через минуту после ответа, но чувство интимности момента и единения заставляет совершенно особенно смотреть на людей рядом, и в этом однозначно есть почти сакральный смысл. Потом спрашивают, жрал ли кто-то червяков (Антон), заставали ли кого-то за дрочкой (Дима), ходил ли кто-то на гимнастику (Арсений), носил ли кто-то дурацкие причёски (Серёжа, и по сей день). Позже, когда время хорошенько переваливает за полночь, вспоминают все страшилки из детства: про афганскую крысу-людоеда, про игрушки-убийцы, про гроб на колесиках, и ржут как ненормальные.* — А что с коттеджами? — спрашивает Попов, когда в воздухе виснет молчание. — О-о-о, — загадочно тянет Дима, — они были построены еще в советское время, а сейчас почти полностью заброшены. Уверен, там должна ходить хотя бы одна душа бывшего постояльца! — И че, прям вообще все нежилые? — сомнительно спрашивает Матвиенко. — Ну, пацаны ходили днём, буквально пара домов жилая, по ходу, для персонала. Там даже калик есть на одном крыльце. — Ну, погнали? — Антон тут же вскакивает на ноги и подаёт руку Арсению, и ребята начинают свой путь.

***

Коттеджи оказываются в определённом отдалении от пляжа и пансионата, буквально в лесу (вернее, на его опушке), и по дороге парням приходится преодолевать подъем в гору, что в подпитом состоянии само по себе становится приключением. Дима с Серёжей возглавляют процессию, потому что только у одного Поза есть нормальный фонарик, а Шаст с Арсом идут позади, держась за руки и поддерживая друг друга на скользких камешках. Парни то и дело соскальзывают, спотыкаются и ржут. Хохотом разрываются, когда Матвиенко плюхается ровно на задницу почти у самой вершины, где уже начинается коттеджный городок. И, черт его знает, как это место выглядит днём, но сейчас, выхваченное лишь не самыми мощными фонариками, оно смотрится совершенно жутко. Арсений замечает панельные одноэтажные домики, стоящие по обе стороны тропинки. Все они уже покосились от времени, кое-где балкончики стоят на подложенных кирпичах, местами видно отваливающие доски, сломанные перила и провалившиеся полы. Они с пацанами идут, затаив дыхание, то и дело почти неосознанно оглядываясь. Все домики пронумерованы, у некоторых даже ещё висят занавески на окнах, а у других — стоят затасканные советские диваны прямо на крыльце, что нагоняет жути: ведь раньше это место использовалось людьми, а теперь пришло в запустение. Чувство, что все здесь стало как-то неожиданно заброшено, нагоняет ещё больше жути, парни сильнее жмутся друг к другу, а Антон стискивает пальцы Арсения влажной ладонью. Наверное, также ощущаешь себя в Припяти. Когда-то здесь была жизнь. Теперь — только слепые окна, местами выбитые; заколоченные двери и аварийного состояния балконы, за которыми навален мусор. Арсений светит в одно из окон фонариком и замечает внутри какое-то, господи прости, шевеление, отчего по-бабски взвизгивает и отшатывается назад. — Ты чего? — почему-то шёпотом спрашивает Дима. — Там кто-то… есть, — также тихо и даже сипло отзывается парень. — Хуесть, — смеётся Матвиенко, — кому ещё может прийти в голову сюда влезть? — А вдруг это… привидение, — Антон белеет, и это прекрасно видно во тьме ночи. — Ага, прямо с этого пепелища, — вдруг говорит Дима и светит куда-то фонарем. Парни поворачивают головы совершено синхронно и давятся воздухом, видя перед собой останки обгоревшего, к счастью, всего лишь дома. От него остался только кирпичный фундамент и какая-то бетонная стена — то ли печь, то ли, может, часть санузла. Валяется кусками — мебель, остатки крыши. Много сгоревшего дерева и какого-то ужаса. — Да ну нахер, — шепчет Антон, когда они обходят бывшую постройку по кругу и вновь возвращаются к более целым домикам. — Где, говоришь, привидение видел? — деловито интересуется Матвиенко. — Здесь? — Н-нет, соседний, — отзывается Арсений. — Димас, полезем? — спрашивает Серега товарища, и Дима — не зря золотая медаль, но два по поведению — вдруг кивает головой. — Пацаны, вы ебнулись? — Да ладно тебе, интересно же, че там у них внутри, — фыркает армянин, не видя никакой проблемы. Поз кивает, уже начиная выискивать дом, в который реально будет попасть. Арсений и Антон переглядываются и пожимают плечами: мол, действительно, что вообще может пойти не так? Например, все. Парни находят коттедж, к которому спокойно можно подобраться через покосившееся крыльцо, толпятся там вчетвером, насрав на дистанцирование, и смотрят на заколоченную дверь. Крыльцо жалобно скрипит под их общим весом. — Думаю, тут достаточно пару раз ногой долбануть, и все откроется, — Дима внимательно изучает древесину, — Арс, пизданешь? — Почему я?! — Ну ты ж гимнастикой занимался, растяжка хорошая. — Заебись логика, — шепчет под нос Арсений, но уже через мгновение начинает ебошить по двери ногой. Ступню прожигает болезненным огнём, но через пару ударов доска трещит и ломается пополам, Арсений же по инерции бьет ещё раз и проваливается ступней в глубину картонной двери. Он взвизгивает, замирая. Парни суетливо оттаскивают его, и Попов какое-то время тупо стоит с задранной ногой, пока Шастун не перехватывает ее и не опускает окоченевшую лапу на землю. Серый, тем временем, уже просовывает лицо в образовавшуюся дыру и выдает: — А вот и Джонни!* Позов хватает Матвиенко за жопу, и тот дёргается, отпрыгивает назад и начинает ржать. — Придурок, бля! Четвёрка мастеров по импровизационному ломанию имущества, наконец, открывает дверь. Они заходят в тёмное помещение, служащее, видимо, прихожей, и замирают. — Я фильм один смотрел, там потом Пеннивайз появился, — могильным голосом комментирует Шаст. — Ага, там и геи были, какое совпадение, — отзывается Арс. Смеются. — Да не ссыте, — Дима делает пару шагов, его фонарь выхватывает выцветшие обои на стенах, уже сползающие, какой-то косой шкаф и… Грохот падения. — Поз?! — Ребят, я застрял! — кряхтит названный, — Пол провалился! Всех охватывает паника, хотя ситуация никак не является критичной по факту: Дима провалился ногой не в аквариум с пираньями, а просто в трухлявое дерево, и они втроём запросто вытащат его, но все замирают в ужасе. И только Арсений срывается с места и бросается в темноту, хватая Позова за руку, таща на себя. Парни выходят из оцепенения, кидаются на помощь, и под обоюдное кряхтение тащат Поза на себя, слыша, как жалобно трещит пол под ними. Диму достают быстро, и, оттащив на безопасное расстояние, сажают прямо на грязное крыльцо. Штанина спортивок парня порвана, а на ноге читается неглубокий, но все же, порез. — Пацаны, может, по съебам? И они съебывают, оставляя позади коттеджный городок и приключения, которые очень сложно забыть. Потом ещё долго стоят у подножья и смотрят наверх. — Это было круто… — шепчет Серега. — И жутко. — безапелляционно добавляет Арс. — Если бы не Арс… — Это Арсений. Друг! — выдаёт Дима и шутливо бьет парня в плечо кулаком.

Д р у г.