Сонет о нежной горечи

      Ветер усиливался, но среди горных вершин, покрытых толстым слоем снега, была совершенная тишина. Сокол летел прямо на нее, и ей не было страшно. Она залюбовалась буроватым оперением, красивыми карими глазами, отливающими алым. В изогнутом клюве птица держала ярко-малиновую орхидею. И опять этот запах — горькая сладость.       Она протянула к птице руку, но тут сокол издал пронзительный крик и растопырил крылья, затормаживая в воздухе, выставляя вперед мощные лапы. Орхидея, подхваченная ветром, полетела по воздуху, закружилась в снежном вихре.       Она обернулась, провожая цветок глазами, и застыла. За ее спиной высилась огромная белая башня, уходящая шпилем в самое небо. А над башней сгущались иссиня-черные тучи, казавшиеся на фоне белизны окружающего мира чужеродными и пугающими. Они клубились, набухали, набирали силу. То тут, то там среди густой темной массы были видны вспышки золотистых молний.       Она поискала глазами сокола. Тот кружил над ее головой и издавал тревожные крики. Один, другой. В тот же самый момент по горной долине прокатился раскатистый удар грома.       Мир вздрогнул — и вместе с ним вздрогнула башня. Секундная тишина. А потом все стало рушиться: башня — гигантскими кусками, со страшным шумом, небо — все исполосованное молниями, горы — огромной снежной лавиной. Снег мощным неконтролируемым потоком ринулся в ее сторону, а она замерла от страха, не в силах сдвинуться. Сокол метнулся вниз, вцепился в ее руку, стараясь увести от опасности, но все, что она могла — смотреть широко раскрытыми глазами на приближающуюся снежную смерть.              — Пэнси, да проснись же!       Она вздрогнула и резко села на постели.       Это сон. Просто сон. Но сердце колотится в груди, на лбу выступил холодный пот. А руку саднит от когтей…       — Ты так напугала нас своим криком! Еле тебя добудилась!       Дафна Гинграсс выпустила ее предплечье из своих наманикюренных лап, и Пэнси поняла, что это был не сокол, а просто ногти однокурсницы.       Которую ночь подряд ей снится башня и сокол с орхидеей. Она почти привыкла к этим снам, но сегодня все изменилось. Никогда прежде во сне Пэнси не было грозы. И башня не рушилась. И ничто не угрожало ее жизни.       — Извиниться не хочешь? И поблагодарить, что я тебя оттуда вытащила?       Почему он повторяется? Что он означает? Может быть, стоит заглянуть в учебник по Прорицаниям? Прорицания… Трелони, кажется, что-то говорила про башню… Таро? Или как символ при гадании по кофейной гуще? Надо было слушать внимательнее.       — Больше ни за что в жизни не буду тебе помогать!       Дафна поднялась с корточек, откинула волосы за спину и гордо удалилась в сторону своей постели. Миллисента с любопытством смотрела из-за полога.       — «Дочь Паркинсонов мучают ночные кошмары» — какой прекрасный заголовок для новой статьи! — огрызнулась Пэнси и спустила ноги с кровати. Спать ей больше не хотелось.       — Пэнс, — укоризненно протянула Булстроуд, — я за тебя волнуюсь. По дружески.       — Не разговаривай с ней, Милли. Она ненормальная, прямо как Поттер, — раздался из-за полога голос Дафны.       Пэнси едва поборола желание запустить в нее подушкой.       Это все Малфой виноват. Малфой и тот ночной разговор мальчиков. Она пыталась поговорить с Драко, узнать, все ли у него хорошо, нужна ли ему помощь. Но Малфой, кажется, чудесным образом излечился. И ему не нужна помощь, он совершенно здоров. И да, он снова идет в библиотеку. И нет, с ним нельзя, она будет мешать готовиться к зачету по ЗОТИ.       Сколько можно?! Она сейчас же пойдет к нему. Сегодня суббота, утро, он ничем не занят. Значит найдет минутку в своем плотном графике и объяснит своей невесте, в чем дело. Она не намерена больше терпеть такое обращение с собой!       Пэнси накинула темно-зеленый теплый халат поверх коротенькой шелковой сорочки и как была — босая, растрепанная, неумытая, пошла в комнату мальчиков. Ей бы стоило подумать о своем внешнем виде, хотя бы почистить зубы, но тревога и недовольство были слишком сильны.       Она пересекла гостиную, провожаемая удивленными взглядами редких студентов, взбежала по небольшой лесенке в спальню мальчиков шестого курса и без стука открыла дверь.       Ее встретила тишина и прелестная картина – Винсент Кребб в широких трусах со змейками и черных носках. Он очень удачно встал как раз рядом со входом и загородил других парней своим мощным телом.       — Мне надо… — сурово начала Пэнси, ничуть не смутившись, но Кребб прервал ее: тонко взвизгнул и попытался прикрыться.       — Ты чего тут делаешь? — из-за спины однокурсника выглянул Нотт. На нем были только пижамные штаны, но он явно не испытывал стеснения. — Зачем пугаешь бедного Винса? У него и так проблемы с женщинами, еще ты тут…       — Мне надо поговорить с Малфоем, — твердо произнесла девушка и, обогнув ребят, прошла дальше в комнату.       Драко стоял у своей кровати и невозмутимо застегивал манжеты рубашки. Кроме них троих в спальне больше никого не было.       — Дорогая, не могла бы ты выйти? — произнес Малфой, не глядя на Пэнси. — Я приведу себя в прядок и спущусь к тебе в гостиную.       — Не могла бы, — отрезала она и сложила руки на груди, чтоб никто не видел, как они трясутся.       Староста мальчиков оторвался от своего занятия и поднял на нее глаза, удивленно изогнув одну бровь.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что ведешь себя неподобающим образом?       Ох, как же она ненавидела этот снисходительный тон! Точно он уже взрослый мужчина, а она — всего лишь девчонка.       — А ты ведешь себя подобающим?       Бровь Драко резко прыгнула вниз — он нахмурился.       — Пэнси, в чем… — начал он, но девушка, подстегиваемая обидой и гневном, не дала ему закончить.       — Я требую объяснений! Не верю, что ты в библиотеке готовишься к урокам. И не понимаю, почему ты меня постоянно игнорируешь!       — Я тебя не игнорирую, — ровно ответил он, мрачнея еще больше. — И я не обязан перед тобой отчитываться.       — Обязан! — рявкнула Пэнси. — Я твоя будущая жена, а ты ведешь себя как… как последний говнюк!       За ее спиной тихо прыснул Нотт.       Малфой сжал зубы и побледнел.       — Я тебе ничего не обязан, Пэнси. Ты всего лишь будущая жена. А если продолжишь так себя вести…       Она задохнулась от ярости:       — Ты мне еще и угрожаешь? Я — Пэнси Паркнсон, дочь…       — Да наплевать мне, кто ты и чья ты дочь! — неожиданно закричал Драко. — Я не собираюсь выслушивать жалобы малолетней тупоголовой истерички! Ты нихрена не понимаешь и суешь свой нос в чужие дела!       Пэнси ахнула. Вся ее злость разом испарилась и сменилась липким сковывающим страхом, прямо как во сне. Только вместо снежной лавины на нее надвигался бледный, как смерть, Драко Малфой, и на его щеках горели два алых пятна.       «Мамочки», — успела подумать Пэнси.       А потом случилось сразу несколько событий.       Нотт и Кребб повисли на руках Малфоя, удерживая его на месте. Она увидела это только мельком, потому что в то же мгновение перед ней словно из воздуха материализовался Блейз Забини и закрыл от жениха своей спиной.       — Драко, она же девушка… — бормотал Винсент, стараясь не смотреть на друга. Малфой всегда был их предводителем, вожаком. Креббу было трудно пойти против признанного лидера.       — Совсем башкой поехал, — ругался сквозь зубы Нотт. — Головку пора полечить, а то уже на девчонок кидаешься.       Никогда раньше Пэнси не думала, что мальчишки готовы будут вот так за нее заступиться. Никогда ей не приходило в голову, что ради нее кто-то готов будет дать отпор слизеринскому принцу. Именно это понимание, а не малодушие, через полтора года заставит ее, задыхающуюся от страха за однокурсников, воскликнуть «Отдайте ему Поттера!». Именно оно, пронзившее в этот самый момент ее сердце болезненной нежностью.       — Не смей с ней так разговаривать, — холодно и спокойно произнес Блейз. Он не кричал, не ругался, не упрекал. Сказал, точно озвучил какое-то общеизвестное правило.       И Малфой вздрогнул. Нахмурился. Выдернул свои руки из хватки Тео и Винса, нервно передернул плечами.       — Что вам вообще в голову пришло? Я не бью женщин, идиоты.       Стало ли ему стыдно? Пэнси не знала. Но Малфой не сказал больше ни слова — обогнул Забини и, ни на кого не глядя, вышел из спальни.       Никто не двинулся с места. В наступившей тишине вдруг раздались всхлипывания.       «Кто же плачет?» — подумала Пэнси. Мальчишки? Вряд ли. Чего им плакать?       Неужели…       — Пэнс, ты это, ну ты чего, — совсем смутился Винсент и попятился в сторону шкафа с одеждой.       — Да забей на придурка, реально! — воскликнул Нотт и с непонятной злостью принялся натягивать рубашку от пижамного костюма. — Не стоит он твоих слез.       Блейз Забини медленно повернулся к ней. Пэнси могла разглядеть тонкую вязку его черного свитера — каждую петельку. Как можно расплакаться и не понять, что плачешь?!       — Испугалась?       Она кивнула и закусила губу, чтобы не завыть от тоски. Потому что вот он — этот голос, по которому она так скучала, с той самой интонацией — тепло и забота.       Прекрасные руки Блейза обвили ее плечи, уткнули в теплую широкую грудь. И на Пэнси обрушилось понимание: запах, который ей снится, — это запах Забини. Горечь со сладкой начинкой. Густой тягучий поток, проникающий в легкие и заполняющий сердце до самых краешков, не вмещающийся, льющийся вниз, по всему ее телу.       Она вдохнула глубоко-глубоко и обняла его за пояс, зарываясь носом в ткань свитера. Не отпустит ни за что на свете. Никогда. Пусть хоть замок рухнет. Они так и будут стоять среди обломков, и ничего с ними не случится. Не может случиться, пока Блейз рядом.       Мимо них, почти на цыпочках, прошли Нотт и Кребб. Тихо закрылась дверь.       — Mi corazón, mi alma*, — шептал Блейз, ласково проводя ладонью по ее спутанным волосам, прижимая к себе еще крепче. — Не плачь, принцесса. Все хорошо. Тебя никто не обидит.       — А ты? — всхлипнула она и сцепила руки в замок за его спиной — не дай Мерлин, оттолкнет за такой вопрос.       — Никогда в жизни, perla mía**. Не плачь, слышишь? Не терзай меня.       — Я соскучилась, — произнесла Пэнси одними губами. Но Блейз все равно понял.       — Я тоже.       Она подняла на него глаза, полные надежды и недоверия.       — Почему тогда…       Забини тяжело вздохнул и наклонился к ней, прижимаясь лбом ко лбу.       — По разным причинам.       Ей не обязательно было даже договаривать — он словно читал мысли.       — Из-за Дафны? — прошептала Пэнси, словно их могли подслушать, словно это была какая-то тайна.       — В том числе.       Она перенесла руки на его щеки и ласково отвела лицо парня чуть дальше, чтобы заглянуть в глаза.       — Она запрещает тебе со мной общаться?       Глаза цвета шоколада были наполнены тоской.       — Вроде того.       — Ты ее любишь?       Спросила и замерла, затаила дыхание. Наверняка любит, иначе бы не бросил ее — Пэнси. Друзей можно бросить только ради кого-то очень любимого.       Блейз едва-едва, как-то по-кошачьи потерся щекой о ее руку и чуть улыбнулся.       — Следующий вопрос.       Он не сказал «да», но и «нет» не сказал. И как это понимать?       — Ты хочешь со мной дружить? — впервые она спросила это много-много лет назад, в его первое посещение поместья Паркинсонов. Блейз тогда был чуть ниже Пэнси, довольно хмурый и нелюдимый, с копной кудрявых волос и постоянными ошибками в английском — он мешал в речи три языка и очень сердился, когда люди не понимали его. Пэнси тоже часто не понимала, но ей это не мешало: много в их паре говорила она, он слушал. И им было хорошо.       — Я соскучился по нам, — ответил Забини. Уклончиво, не так, как отвечал в детстве. Но ведь и они больше не дети. Вот он, выше нее на полторы головы, с легкой щетиной, которая покалывает руки. — Устал быть без тебя. Это очень тяжело, белла. Ты даже не представляешь, насколько тяжело.       Ей захотелось рассмеяться. А потом рассказать ему о своих слезах, снах, мыслях, разговоре с — только подумай! — Гермионой Грейнджер. Это она-то не представляет, как тяжело быть без него? Да без него невыносимо, без него мучительно, без него…       — Давай что-нибудь придумаем? Украдем пять минуточек у каждого дня, — зашептала Пэнси с заговорщеским видом. — Будем встречаться…       — На лестнице, между седьмым и восьмым этажами, — поддержал Блейз и улыбнулся. О, как же ей не хватало этой широкой белозубой улыбки.       — В восемь вечера. Каждый день, — она притянула его лицо к своему и потерлась носом о его нос, закрепляя договор.       В ответ Блейз обнял ее, прижал крепко-крепко к своей груди и поцеловал в макушку.       — С завтрашнего дня, белла. Сегодня у нас и так было больше, чем пять минуточек. А теперь иди. И не обижайся, если я не буду на тебя смотреть и не буду с тобой говорить, хорошо?       — Bien, хорошо, — ответила она и показала ему язык. Знала, что Блейз обожает, когда она вставляет в свою речь иностранные словечки. — Чао!              Она не думала о Малфое весь день. Накричал? Назвал пустоголовой? Какая мелочь! Пэнси и так знала, что она дурочка — невелико открытие. Впервые за месяц на душе у нее было легко, спокойно и весело. Она помирилась с Блейзом. Они все еще друзья. Он тоже скучал. И у них есть общая тайна, маленький секрет.       И уже не так больно было смотреть на то, как вечером того же дня Дафна чмокала его в шею и уговаривала поиграть для них что-нибудь.       — Только не про Мерлина, пожалуйста! — скривила она тонкие губки и добавила кокетливо. — Что-нибудь романтичное, красивое. Для меня.       Нотт закатил глаза.       — Даф-Даф, ты хочешь, чтоб у нас всех тут пошли розовые сопли? Нормальная песня про Мерлина.       — Ой, Тео, — вздохнула Гринграсс и махнула на него рукой. — Я никогда не сомневалась в том, что у тебя нет вкуса. Но уж перед другими-то мог бы не позориться.       Нотт фыркнул и лукаво улыбнулся:       — Зато я выбираю отличный алкоголь. И очень великодушно, между прочим, делюсь им с вами, — он оглядел немногочисленных присутствующих. Малыши уже спали, и в гостиной были только старшекурсники. Малфой опять ушел в библиотеку. — Кто-нибудь хочет?       Ему ответил нестройный хор голосов. И пока Блейз настраивал гитару, Нотт сбегал в спальню мальчиков и принес бутылку из красивого, янтарного цвета стекла и несколько стопок. Его тут же окружили любопытствующие.       — О, это нечто совершенно особенное, — причмокивая, произнес Теодор и посмотрел на бутыль, точно она была произведением искусства.       Пэнси сидела в ставшем ее любимым кресле у камина, прижав ноги к груди и устроив на коленках подбородок. Она следила с каким-то особенно пристальным вниманием за тем, как Блейз подкручивает колки, слушает звучание струн, удовлетворенно кивает, и при каждом движении головы на лоб ему падает кудрявая челка.       Она видела его сотню раз. Нет, тысячу раз. Много тысяч раз. Но сегодня в нем было что-то особенное. То ли вечерние тени как-то иначе вырисовывали его высокие скулы, то ли красиво очерченные губы улыбались не так, как всегда. Но было в Блейзе что-то необычное.       — Это новая песня. Правильнее назвать ее романсом, — начал Забини, и все притихли. — Стихи не мои — одного хорошего поэта, а вот музыка моя. Так что не судите строго.       Он прочистил горло и запел:       — Мне страшно потерять в сиянье дней       Свет глаз твоих, не ощущать ночами       Твоё дыханье на щеке своей;       Лишь одиночество — в зеркальной раме.       Дафна расцвела и заулыбалась. Весь ее вид говорил: «Да-да, это я была музой, это для меня сочинили такую прекрасную песню».       А Блейз, глядя, как обычно, в пространство, продолжал. Его хрипловатый низкий голос звучал как-то особенно очаровательно, выводя приятную и совсем нехитрую мелодию — переборы и несколько переходов между октавами.       — Мне больно быть без листьев и ветвей —       Ствол, выброшенный на берег волнами;       А без плодов стократ ещё больней —       Кормился червь страдания плодами.       Нотт тихо подошел к Пэнси и протянул ей рюмку. Она не хотела пить — ей для счастья хватало видеть и слышать Блейза. Но легче было согласиться, чем начать отказываться и помешать выступлению.       Забини на мгновение замолчал, чему-то усмехнувшись, но никто и не заметил, кроме Пэнси. И никто, кроме нее, не видел взгляд Блейза, который он бросил на девушку, прежде чем запеть снова.       — И если ты — мой потаённый клад,       Мой крест и боль, что пролилась слезою,       А я — твой пёс, что подчиняться рад, -       Не дай утратить найденное мною .       И пусть летит мой поздний листопад       Вслед за твоей изменчивой рекою.***       У Пэнси замерло, а потом сжалось сердце. Почему именно для этого стихотворения он решил сочинить музыку? Неужели так сильно любит Дафну?       И снова его взгляд, секундный, мимолетный, темный и горячий, пронзил ее разрядом. И она бездумно поднесла к губам рюмку с волшебной жидкостью Нотта.       Очередной разряд. Запах. Тот же запах, что от Блейза.       — Что это? — шепотом спросила Пэнси Теодора, который устроился тут же, у ее кресла, и, как и все, зачарованно слушал. — В рюмке.       — Миндальный ликер. Шикарный, правда? — ответил Нотт с такой гордостью, словно говорил о любимом ребенке.       Пэнси молча кивнула. В ее голове внезапно сложился пазл, картинка, которую она давным-давно не могла собрать. От Блейз пахло миндалем. Этот прекрасный горько-сладкий аромат.       Забини спел припев еще раз и коротко поклонился. Все зааплодировали — песня действительно была хорошей.       Но Пэнси было не до восхищения талантами парня. Теперь она знала: клубника, шоколад, свежая сдоба и миндаль — вот, чем пахла ее амортенция. Значит Блейз пах, как амортенция.       Значит Блейз ей совсем не друг. Вернее, друг. Но совсем не просто друг.       Потому что она ни много ни мало влюблена в него.