Путаница

      Отец редко когда с ним разговаривал. А если и разговаривал, то кратко, жёстко и презрительно. Возможно, это было одной из причин, по которой навыки адекватной социализации у Трэвиса настолько хромали.       Вот и сейчас отец его смотрел на него холодно. Во взгляде его не было ничего, кроме жестокости и едва заметной пелены невменяемости — признака сумасшедших фанатиков, не ценящих ничего, кроме своей веры.       Трэвис смотрит на него затравленно. Как же его это заебало. Он никогда, никогда нахуй не может позволить себе вести себя с ним так, как хотел бы. Постоянно приходится прятать части истинного себя под маской. В какой-то степени, он и сам постоянно носит протез на лице. И Фишер смог под него одним лишь глазком, едва что-то увидев, но заглянуть.       Фелпс, так же, уже научен опытом. Знает, что оправдания бесполезны и что от них может быть только хуже. Поэтому молчит. Ни звука не издаёт. Но всё его тело напряжено, а руки сильно сжаты в кулак: настолько сильно, что короткие ногти неприятно вжимаются в кожу ладони. Нет, он не будет с ним драться, он же не тупой. Но это очень поможет ему не проронить ни одного унизительного вскрика боли. — Ничтожной тварью Бог наказал меня. Горе мне, что она — сын мой.       Замах. Мгновение — и правый, ещё не до конца заживший после прошлого раза глаз, обдаёт сильной болью. Трэвис прокусывает губу до крови, но не издаёт, как себе и обещал, ни писка. Ему стыдно в этом признаваться, но ему страшно. Каждый ёбанный раз страшно, как в первый, потому что он не знает, в какой момент его ебанутый отец решит сойти с ума окончательно и сделать что-нибудь похуже, чем нещадное насилие.       Фелпс старший встряхивает рукой, даже не смотря на неё: совсем так же, как сделал это Трэвис чуть раньше, въебав той железной трубе. Дети временами так похожи на своих родителей. Аж тошно.       Трэвиса передёргивает от этой мысли. Кеннет молча уходит в свою комнату, Трэвис — в ванну, промывать глаз.       Только сейчас он осознаёт одну вещь, из-за которой не сможет выполнить данное Салли обещание: у него в доме никогда не было аптечки.       Фелпс умывается полностью, смотрит в зеркало до боли уставше. Как же. Это. Заебало. Завтра утром у него будет огромный синяк, да и похуй. Все уже давно привыкли.       Как ему удалось заснуть этой ночью он и сам не знает. Скорее всего, навалившееся за день дерьмо конкретно так выпотрошило его изнутри, потому организм и вырубило. В школу Трэвис, однако, идёт ничуть не отдохнувшим. Очень злобное ебало строит специально: иногда некоторые особо одарённые решают доебаться до Фелпса, а так всем сразу ясно — Трэвис сегодня не в духе, приебёшься — считай, в болоте говна искупаешься, захлебнёшься и сдохнешь.       Словом, день начинался слишком дерьмово. И не только у него.       Фишер чувствует себя не слишком-то и хорошо из-за очередного кошмара, но быстро берет себя в руки, начиная новый день с пилюль. Кошмары снились часто, если не постоянно, и конкретно от них не помогало вообще ничего. Даже если пить успокоительные или давиться снотворным, сны всегда тревожные, и по большей части состоят из флешбеков, намешанных с собственными мыслями. В этот раз снова снилась мать — бледная, неживая, холодная, — и картинки сменяли себя с оглушительной скоростью, всплывая в голове расплывчато и незакончено. Фрагментами, которые ощущаются и воспринимаются чем-то целым, пусть и являются совсем неправильными.       Говорят, если посмотреть в окно, сразу как проснёшься, то кошмар забудется. Салли часто так делал, но каждый свой сон помнил от начала и до конца.       Иногда на ночь оставался Ларри, и тогда было немного легче — он мог быстро привести в чувства и успокоить, если не развеселить. Но сегодня ночевал он не у него, так что пришлось не слишком легко. И спустя каких-то двадцать минут он уже спускался в подвал, чтобы зайти за Джонсоном и пойти в школу вместе.       Погода сегодня была особенно блядская и противная. Либо же у Фишера просто было плохое настроение.       Они с Джонсоном и остальными расходятся по кабинетам, и уже в своём классе Салли настолько погружается в собственные мысли, что едва ли замечает уже знакомую физиономию и светлые волосы. По привычке улыбнувшись, даже если этого не было видно, он повернулся к нему лицом, чтобы поздороваться. — Привет, Трэвис, — а потом чуть хмурит брови, замечая что-то неладное. Да, в ответ Фелпс так же поздоровался, но что-то вызывало волнения даже посильнее, чем разбитые костяшки. Неужели он по дороге домой на кого-то нарвался? Охх, вот же ж блин. — Ты в порядке?       Трэвис ожидал, что у него спровоцирует сильное раздражение абсолютно любой человек, рискнувший обратиться к нему сегодняшним днём. Однако, когда он услышал приветствие от Салли, ему стало даже чуть легче. Это правда было приятно. Средь мрака этого мира Фишер казался почти светом, особенно сейчас, когда не делал вид, будто вчерашнего дня не существовало. Если бы он повёл себя иначе, это был бы дополнительный удар, ещё одна ебанутая проблема. — По мне не видно? — Трэвис красноречиво приподнимает бровь, смотря на Сала, как на полнейшего тупицу. То ли он действительно выглядел в глазах Салли лучше, чем в своих собственных, то ли с одним функционирующим глазом зрение значительно ухудшается. — Да похуй, забей, Фишер. Это, я не смог сделать то, что обещал. Это не проблема? А-то хуй там знает, что входит в эти ваши кодексы дружбы.       Переводит тему, потому что говорить о ней как-то вообще не хочется. Самое дерьмовое было в том, что он уже в какой-то степени привык. Привык к тому, что батя у него — мудак обыкновенный, и сделать с этим ничего нельзя было. По крайней мере, пока. Злость, не имевшая права выплеснуться непосредственно на самого отца, в итоге накапливалась внутри Трэвиса. Именно из-за этого он и мог выйти из себя в любой момент, и это было даже не самым худшим. Самым худшим было, если у злости не получалось хоть немного выплеснуться. В таких случаях происходили лютые пиздецы по типу истерик, накрывающих в абсолютно неподходящее время: в школе, к примеру. Как в тот раз. Фелпс ненавидел плакать, но, в конце концов, он был всего лишь ребёнком, которому просто не повезло. И которому никто не объяснил, как уживаться со своими эмоциями.       Салли же и не ожидал, что Трэвис сразу же ему расскажет, в чем дело, но и честности насчёт необработанных рук он тоже не ожидал. То есть, на самом деле это все равно, что добрая продавщица попросит потом донести пару копеек — просто дежурная фраза, после которой можно расслабиться, поняв, что крохотный долг тебе прощают. И когда этот малюсенький долг потом доносят, ты искренне удивляешься, но это приятное удивление — перед тобой честный человек. Сейчас примерно то же самое, даже если бы лучше Фелпс все-таки хоть что-то сделал. Да даже перевязать эти бедные костяшки было бы достаточно.       Хотя сейчас Фишера больше волнует глаз Трэвиса, чем его руки. Замять эту тему не хочется, но если Фелпс пока что не готов говорить об этом, то ладно. В любом случае, если он захочет выговориться, то Салли не будет против. Он говорил об этом в тот раз и, если понадобится, то повторит. — Ладно. Только не пренебрегай этим, если вдруг такое снова случится, хорошо? — пытается звучать как можно мягче, и голову набок наклоняет. Привычка активно жестикулировать и двигать головой снова даёт о себе знать, просто чтобы Фелпс чувствовал рядом с собой живого человека, а не нечто, отдалённо напоминающее странную статую. — И… можно посмотреть? Хочу проверить, насколько сильно ты их вчера разбил.       Трэвис на просьбу Салли ничего не отвечает, только протягивает руку некоторое время спустя. Хорошо.       Сам Фишер вообще без понятия, насколько это больно — он никогда не дрался. Из постоянных стычек с задирами на прошлом месте вынес для себя только то, что никогда и на за что не причинит другому человеку боль. Намеренно, преследуя цель именно навредить. Максимум, что он мог себе позволить — дать Джонсону звонкую пощёчину, когда тот явно переборщит с алкоголем, но это нужно, чтобы привести в чувства. Боль от удара костяшками обо что-то Фишеру пока не знакома. И, по правде говоря, он даже не хочет проверять, на что эта боль похожа.       Салли наклоняется вперёд, локтями упёршись в парту, и одной рукой легко подхватывает руку блондина, чтобы потянуть её ближе в ту сторону, которую глаз видел лучше. — В глазах ебётся, — объясняет Фишер на всякий случай. После таблеток какое-то время перед глазами или всё двоилось, или смазывалось, особенно если мешать лекарства с успокоительным. Фишер много раз обещал себе обращаться с пилюлями с большей осторожностью, но кошмары просто вынуждали. Можно ли вообще провести какую-то параллель этого с неконтролируемыми эмоциями Трэвиса? Вряд ли он хочет причинять себе боль, просто… не может найти другого способа? — Боже, Трэвис, это же, наверное, больно.       Фелпс неотрывно пялился на их руки. Такой контраст. По сравнению с тёмной и несуразной рукой Трэвиса, покрытой различными ранами, не во всех случаях сумевшими зажить бесследно и оставившими после себя некрасивые рубцы, руки Фишера были такими… аккуратными? Бледными? И, блядь, пиздецки залипательными. Трэвису они ебать как нравились. Ощущать их, чувствовать их было тем, что заставляло испытывать эту до опизди гейскую щемящую нежность. Хотелось сжать эту чёртову блядскую руку в своей. Пожалуй, если бы не вбитые отцом в подсознание заёбы касательно мерзотности геев, Трэвис, в силу лежащей в глубине его души смелости, сделал бы это без лишних раздумий.       Кончики его ушей пылали от этих мыслей. Он неосознанно ощущал себя по уши влюблённым долбоёбом, которым, на деле, и являлся. Влюбиться впервые — и в кого? В, сука, парня. С хвостами. И протезом на лице. Ебануться.       Хотя, Фишер вполне мог сойти за девушку. Такой же мелкий. Лицо скрыто, волосы похожи на девчачьи. Голос только вот, очевидно, не женский. Слишком хриплый. — Мм, нормально, — отвечает Фелпс на фразу про болезненность его ушибов. Боль была действительно терпимой и чуть-чуть отвлекала от противных ощущений в глазу, неприятных воспоминаний, лежащих на сердце тяжёлым камнем. Одна боль подавляла другую, от чего создавалось ощущение мнимого облегчения. У Трэвиса и болевой порог-то явно нельзя было назвать низким, да и терпеть он хорошо умел, поэтому сейчас считал, что Сал зря на этом всём внимание своё акцентирует. — Может, тебе лучше отвлечься? — отрывая взгляд от руки, Фишер смотрит уже в тёмные глаза юноши. — Мы можем что-нибудь придумать, чтобы такого больше не было. — Отвлечься? Э, в смысле? Что можно было придумать? — Фелпс вообще не понимал, о чём ему сейчас говорит Салли. Он отрывает взгляд от их рук и серьёзно смотрит в глаза напротив. — Во всех своих ушибах виноват я сам, Фишер. Мне нормально. — Ну, знаешь, — осторожно отпуская его руку, словно это краткое движение могло причинить боль, Салли положил свою руку на парту рядом с его. — Отвлечься. Заняться чем-нибудь, что тебе нравится, все такое. Что ему нравилось? Хм. Трэвис задумался. Ну, ему временами нравилось пиздить людей. Не в принципе всех, а конкретно тех, кто довыёбывался и, по мнению Фелпса, стопроцентно заслужил получить пару вертушек по ебалу. Нравилось не потому что он являлся каким-то жестоким человеком, эдаким садистом, нет: просто это сбрасывало стресс. Слегка, но сбрасывало.       Ещё Трэвис любил прогулки в одиночестве. Они немного очищали мысли и разум, позволяя успокоить его будто бы вечно наэлектризованные нервы. Учитывая недавние события, эту категорию стоило расширить, добавив туда ещё и прогулки в компании Салли, которые, конечно, совершенно не успокаивали, но зато насыщенными какими были — пиздец.       Какого-то определённого хобби у Трэвиса не было: как-то не до этого было. Дома особо не расслабишься, в школе, в принципе, тоже, а на улице он только и мог, что шататься туда-сюда, да окружающую реальность временами равнодушно рассматривать. — Вообще, можно как-нибудь поиграть у меня в приставку. У меня ещё есть гитара, тоже попробовать можно.       «Но на неё уйдёт много нервов в первое время», — хочет добавить, но не говорит, чтобы не спугнуть Фелпса. — Никогда не играл в приставку, — признаётся Фелпс. С одной стороны, хочется распиздеться о том, какая это пустая, бесполезная и наверняка гейская трата времени, а с другой — ему было интересно. По-настоящему интересно. Причём не столько интересовала сама приставка, сколько перспектива сыгрануть в это нечто вместе с Фишером. В глубине души теплилось ещё не слишком отчётливое желание взаимодействовать с Салли. Как можно более разнообразно. Если уж быть совсем откровенным, ему просто хотелось позалипать на Сала в более нестандартных обстановках. Вот как вообще выглядит Фишер, играющий в приставку? Или брянькающий на этой своей гитаре? Трэвис вот не знал. А узнать хотелось. — И на гитаре тоже.       Он вообще до этого момента даже не задумывался о чём-то таком. Никогда не представлял, что может проводить своё свободное время так… ненормально? Хотя, скорее, наоборот: как все нормальные подростки. Это было как-то чересчур уж непривычно.       Трэвис замечает, что ладонь, ещё минуту назад державшая его собственную руку, сейчас мирно покоится на парте. Ну как мирно. Очень даже воинственно: вы только посмотрите на эти блядские пальцы, так провоцирующе лежащие буквально в сущих сантиметрах от его, Фелпса, пальцев. Пиздец какой-то, даже в этом ёбаный Фишер умудрился проявить свою гейскую сущность. Да за этим парнем глаз да глаз нужен.       Трэвис решает, что ничего такого не произойдёт. Нет, вообще ничего не будет. Да он же едва заметно его коснётся, Салли даже не заметит, а если и заметит, то решит, что эта обыкновенная случайность. Фелпс чувствует себя пизданутым придурком, но желание сделать это сильнее голоса своеобразной рациональности.       И он касается своим мизинцем мизинца Сала. Прикосновение практически не ощущается: настолько оно лёгкое, осторожное. Со стороны вообще выглядело, словно у Трэвиса случайно дёрнулась рука, пока он пытался встать поудобнее.       Господи, блять. Какую же херню он сейчас творит.       Довольно сложно наслаждаться приятными ощущениями, когда у тебя в голове буквально произошла авария: неверно, неверно, ошибка, такое поведение неприемлемо и должно быть ликвидировано. Бан по причине пидорас, таких как ты Сатана в очко ебёт.       Руку Фелпс, однако, всё равно не убирает. — О, и ещё кое-что есть. Кое-кто, — Салли улыбается, вспоминая Гизмо. Ох, Трэвис бы точно удивился, если бы увидел настолько большого кота. Он больше самого Фишера, а когда ещё и приходит к нему спать, то уснуть практически невозможно — настолько он огромный и тяжёлый. — Он точно тебе понравится. — Кое-кто? — через некоторое время задаёт вопрос Трэвис, нахмурившись. Как-то не нравится ему эта лёгкая интрига. Что ещё за говнюк может оказаться у Фишера дома? — Ты же не про Джонсона своего ёбаного опять? Блядь, если да, то спойлер: мне не зайдёт.       Трэвис выдвигает своё предположение касательно того, кем является этот «кое-кто», и Салли так смешно становится от мысли, что вообще можно устроить нечто настолько нелепое, что его выдержки хватает лишь на пару мгновений, а потом он смеётся. Да, был бы Салли полным кретином, он бы выкинул что-то такое в глупой надежде помирить их, но покамест у них только самое начало общения в принципе, не то чтобы дружба, которую они вынуждены скрывать, как Ромео и Джульетта страдали за свою любовь. Всё же, Фишер надеется, что у него получится плавно ввести Фелпса в социум, но пока ещё не готов жертвовать нервами Джонсона ради этого. — Нет, конечно, это не Ларри, — некоторое время спустя объясняет Фишер. — Ты потом сам все увидишь. Тебе понравится, правда.       У Салли красивый смех. Он слегка приглушён из-за протеза, но Трэвису всё равно он кажется по-настоящему приятным. Да и Фишер никогда ещё не смеялся рядом с ним, так что это первый раз, когда он вообще слышит его смех. Необычные ощущения, учитывая, что это было даже как-то неожиданно: из-за протеза невозможно увидеть, улыбался ли Салли вообще, а потому и предугадать подобное было очень сложно.       Что ещё пиздецки порадовало — так это то, что Сал действительно имел ввиду не Джонсона. Хотя, удивляло это не меньше, чем порадовало. Фелпс даже вообразить не мог, кто там такой эдакий может быть, что он сможет искренне спиздануть после встречи: «Заебок, Фишер, я в восторге от этого уёбы». В конце концов, не мини-версия Сала же его там ожидала, верно? Хотя, уже самого Салли спокойно можно было назвать своей собственной мини-версией. — Так что думаешь? Можем как-нибудь на днях ко мне после учёбы заскочить. У нас с Ларри уроки заканчиваются в разное время, так что проблем никаких возникнуть не должно, — почти заговорщицки, словно уговаривая на шалость. Так оно ведь и было, только шалость эта больше со стороны Фишера. Жаль, что вообще приходится всё от Джонсона скрывать. Он заслуживает знать правду. – Окей, — немного подумав, отвечает Трэвис на предложение Фишера. Ему действительно очень хотелось прийти к Салу на хату: примерно так влюблённые школьницы цепляются за любую возможность узнать объекта своей симпатии получше, пытаясь разузнать подобным образом больше новой информации о жизни нравящегося им парня. Только вот Трэвис не влюблённая школьница. Он влюблённый школьник, а это, по его мнению, ого-го какая большая разница. Влюблённые школьницы — милые маленькие девочки, а Трэвис — не милый, не маленький и не девочка. Хотя в одном схожесть всё же есть: наличие нравящегося парня.       Чтоб его.

***

      По правде говоря, посиделки с Трэвисом не так-то уж и просто организовать. Если бы Фишер с Джонсоном жили в разных домах, то проблем бы никаких не было — можно сказать, что безумно занят домашкой или вообще не дома, и полноценный вечер без всяческих неожиданных визитёров был бы обеспечен. Но они живут в одном доме, они лучшие друзья, их родители тоже хорошо общаются, и тут как бы ни хотелось, а соврать не получится. Так что оставалось только поджидать подходящего момента — того самого, когда всё просто сложится максимально удачно и в пользу Фишера.       Вообще странно это все. Устраивать что-то, считай, за спиной у Ларри лишь из страха, что он разозлится. Будто бы он не взбесился, узнай, что Фишер вообще так поступает — утаивает что-то, недоговаривает, планирует. Лучшие друзья ведь так не поступают, верно? Но это должно окупиться. Тем более, Трэвис правда ведёт себя очень даже хорошо. Просто нужно дать ему время и позволять раскрываться, а там, быть может, получится даже с Джонсоном его помирить. На дружбу Фишер не рассчитывает, прекрасно понимая, какие у них с Ларри отношения, но хотя бы с враждой можно будет покончить. И, кстати говоря, разве Ларри будет сомневаться в его выборе? Он прекрасно понимает, что Салли хорошо разбирается в людях и херню к себе не подпустит.       Оставалось только надеяться, что все получится.       В этот же день завалиться к Фишеру не получится точно: у Трэвиса, наверное, свои дела, нужно же заранее всё это оговаривать. Отец тоже дома, а в его компании Фелпс вряд ли расслабится, даже если Генри не будет к ним заходить. И если уж играть на гитаре, то лучше надыбать акустику. Гитару Фишера нужно подключать к комбику для нормального звука, а на шум мало того, что могут пожаловаться, так он ещё и привлечёт лишнее внимание.       Пришлось выпросить гитару у Джонсона. Благо, с этим никаких сложностей не возникло вообще: тем же вечером просто попросил принести её, мол, сыграть захотелось. Ларри в последнее время её даже не доставал, так что и заносить обратно её ему стало просто впадлу. На это Салли и рассчитывал, чувствуя себя всё большим манипулятором. Нехорошо это всё, ай-яй-яй, но так надо.       Салли вообще не помнил, чтобы хоть раз в жизни так основательно готовился к чему-либо.       На следующий день звать Фелпса к себе всё ещё не представлялось возможным. Однако после учёбы уже стало чуть яснее, получится ли хотя бы на этой неделе встретиться с Трэвисом в более подходящих условиях: когда они с Ларри зависали в подвале, тот как бы вскользь упомянул о своих прогулах, которые завтра придётся отрабатывать после уроков. И это ещё учитывая тот факт, что у них и так расписание перегруженное донельзя — разница всего-то в один год, а Фишеру казалось, будто между ними некая пропасть. Даже страшно становилось от мыслей о домашке в следующем году, задачах по алгебре и зачётах по физике. И это даже не выпускной класс!       В любом случае, это значило только то, что Ларри задержится. И, более того, он будет слишком заёбанным, чтобы его хватило на какие-то тусовки, даже если и в абсолютном молчании. Фишер понимает его: иногда просто хочется побыть одному. Или не слишком одному.       Генри, вроде как, тоже собирался куда-то съездить. Отлично.       В назначенный день Фишер снова был немного растерян и подавлен, но быстро взял себя в руки, стоило войти в здание школы. Затем предстояло дойти до кабинета по длинным школьным коридорам, и пока они шли, в голову почему-то лезли воспоминания о прошедшей ночи: он плохо спал, потому что Гизмо разорался, мяукая и бегая по квартире, как ёбнутый. У него давненько уже не было таких героиновых приходов; Фишеры даже успели от них отвыкнуть. Может, предчувствовал, что вот-вот придётся познакомиться с кем-то ещё более странным, чем Салли.       С Трэвисом. Тем самым Трэвисом, что некогда ранее был известен как банальный задира, а теперь медленно пытался открыться Фишеру. Фишеру, что, в свою очередь, уже не такой белый и пушистый, каким был раньше.       В течение дня он пытался, правда пытался поговорить о возможной гулянке с Фелпсом, но не представлялось возможности. И только к самому концу дня — буквально сразу же после окончания последнего урока, вспомнив об этом уже стоя в школьном коридоре, — он решил действовать.       Фишер возвращается в кабинет, взглядом почти сразу натыкаясь на блондинистую шевелюру. Необычно выглядит это, кстати говоря: обычно блондинок и блондинов Салли встречал довольно бледных. Даже Диана тоже была очень светленькой, а Фелпс более смуглый. Он в принципе весь необычный, если так посмотреть. Не такой вычурный, как сам Салли, но всё равно волей-неволей взгляд на нем задержишь. — Хей, — дойдя до парты Трэвиса, кратко бросает протезник. — Помнишь тот наш разговор? Может, зайдём ко мне сегодня?       Эти пару дней, во время которых они не пересекались, пролетели достаточно быстро. Трэвис и сам слегка замотался: необходимо было помогать отцу с некоторыми делами в церкви — преимущественно так, по мелочи, принести кагор да немного прибраться. Не то, чтобы тяжкий труд, но и приятного мало: скучно, муторно и морду Фелпса старшего слишком долго лицезреть приходилось. Но куда деваться. Трэвис не особо жаловался: ему было откровенно поебать, все действия он выполнял на выверенном автопилоте, думая в эти моменты о чём-то своём. Или о ком-то. И не совсем своём.       О, эти ебливые прелести влюблённости: что бы ты ни делал, а как минимум на фоне навязчивые мысли о пассии присутствовать будут. И так неприятно будут сжиматься внутренности от более отчётливых фантазий при влюблённости безответной.       Из-за того, что Трэвис никогда ещё не влюблялся ранее, он понятия не имел, как себя вообще нужно вести. Сначала очень сложно было разобраться: Фишер бесит, потому что он фрик ебаный, и поэтому ему пиздец как хочется въебать, или Фишер бесит, потому что пиздец как нравится, и поэтому хочется, ну, хз, чего-то. За руку его схватить, чем не «чего-то». И не выпускать нахуй. Чтоб всегда возле был.       К счастью или сожалению, с этим Трэвис разобрался.       Фелпс так же даже не думал о том, чтобы понравиться ему. В плане, он не пытался как-то подмазываться к Салли или выставлять себя в более хорошем свете, как это обычно делают люди. По крайней мере, он так считал. В действительности же он абсолютно неосознанно пытался вести себя дружелюбнее, мягче и пушистее. И сам того не замечал. А вёл он себя так, потому что на Фишера совершенно не хотелось беспричинно говниться. — Погнали, — мгновенно отзывается Трэвис, когда Фишер практически бесцеремонно подходит к нему в школе. Вообще, ему бы, по-хорошему, и сегодня прийти помогать бате, но нежелание упускать такую возможность было сильнее некоторого страха. Серьёзно, может его Салли в первый и последний раз пригласить-то решил. — Что-то для этого нужно?       Вопрос, который периодически встревал в голове Фелпса аж с того самого момента, как они договорились когда-нибудь попробовать завалиться к Салу домой. Ему что, так и приходить? Как обычно? Социальные взаимодействия такие сложные и утомительные, с самим собой в этом плане гораздо спокойнее. И это ещё с учётом того, что Трэвис, в силу своего характера и кучи других причин, редко когда чувствовал себя спокойно, оставаясь наедине с самим собой. — Нет, ничего не нужно, — отвечает Салли некоторое время спустя. Он сам уже все подготовил, так что оставалось только привести к себе Трэвиса, оставшись незамеченным. Если Тодд или Пых заметят, то будут вопросы, но с них можно взять обещание молчать до поры до времени, так что всё должно пройти хорошо. — Мы можем пойти сейчас.       В принципе, так они и поступили. Ждать-то нечего, в конце концов.       До апартаментов идти немного — повезло, что школа оказалась совсем рядом, и необходимости ловить автобус не было. Чувствовал себя Салли всю дорогу даже слегка взволнованным, но не столько из-за того, что ему предстоит пережить целый вечер в компании всё ещё не раскрывшегося полностью Трэвиса, сколько из-за того, что он всё ещё считал своё поведение неправильным. Всё это так странно, но для хорошего ведь.       Всё будет хорошо.       Апартаменты возвышались типичной невзрачной многоэтажкой. Салли поймал себе на мысли, что ему правда интересно, где живёт Трэвис и похож ли его дом на дом Фишера — он всё-таки понятия не имеет, по каким принципам и правилам живут настолько ударившиеся в религию люди. Попросту вызывает интерес, но сам Салли прекрасно понимал, что, скорее всего, потусить с Трэвисом уже у него дома вряд ли получится. Если уж отец давит на Фелпса, то Фишер так же не станет желанным другом семьи из-за своей фриковатости. И ладно бы только протез — Салли ведь любит быть свободным абсолютно во всём, делая то, что ему нравится. А смысл оттягивать это и противиться? У него и так лица нет, разве можно привлечь к себе внимание ещё больше? — Проходи, — открывая дверь в апартаменты, кратко бросает Фишер, пропуская Трэвиса вперёд. Вокруг было так тихо, словно они вообще на какую-то рандомную заброшку припиздовали, а не в гости почиллить под гитарку и визги Гизмо. От одной только мысли о последнем Салли становится гораздо легче: он ведь хотел представить ему своего кота ебучего как своего рода сюрприз, поскольку мало у кого в квартирах вообще такие коты гоняют. Да в принципе их даже купить сейчас проблематично, а вот он урвал одного такого. Вырастил из крошечки, что в ладошки помещалась, в машину, что чуть ли не больше него самого.       Оставшиеся пару минут пути до квартиры проходили в полном молчании, и это можно было даже назвать неловкостями. Был бы рядом с Салли Ларри — они бы уже давно распизделись о мелочах, а тут ведь Трэвис, и он ещё не привык тесно с кем-то взаимодействовать. Ну, ничего. Скоро он это исправит.       Вот ключи отпирают дверь в квартиру, вот они заходят, и снова так тихо становится, но лишь до того момента, как они начинают разуваться и раздеваться.       От этого всего было как-то не по себе. Трэвису казалось, что он вообще не вписывается. Это здание, в которое привёл его Фишер, казалось таким неестественно спокойным и мёртвым — точно те же ощущения возникали, когда Фелпс приходил к себе. В этом их дома были схожи: и здесь, и там Трэвис слишком отчётливо ощущал, что он был лишним. И это если опустить тот момент, что они с Салли выглядели почти комично, когда шли рядом: настолько разными казались, будто персонажи из противоположных миров. — Подожди здесь, ладно? — повесив куртки на крючок, Фишер прошёл к себе в комнату, на ходу распуская хвосты. Голова уже начинала болеть; слишком туго сегодня перетянул волосы резинками, скорее всего. Сразу закинув их в тумбочку и чуть приведя волосы в порядок, он заметил и лежащего на кровати Гизмо. Не спал, но встречать не побежал, потому что слишком толстый и ленивый. — Надеюсь, я не сильно потревожил тебя, приятель, — говорит уже коту, потянув к нему руки, чтобы как-то приподнять и потащить хвалиться Фелпсу. Он же говорил, что ему это точно понравится.       Пускай Трэвис и понимал, что уже пару секунд как исчез из поля зрения Фишера, он всё равно счёл нужным кивнуть. На всякий случай. Больше для себя, скорее, и, как только он сделал это незамысловатое движение, он тут же принялся оглядываться по сторонам. Ничего необычного он пока не видел, да и не особо его интересовала прихожая. Гораздо более привлекательной по всем фронтам казалась комната Сала. Пиздец, ну вот что там вообще может быть? Что-то пидорское? Что-то, э, милое? Или что-то такое же охуеть какое странное, как и сам Салли?       Очень хотелось туда проникнуть, но Трэвис чувствовал себя слишком скованно, чтобы вот так нагло и бесцеремонно пройти в комнату Фишера. Тем более, он же пообещал ему, что подождёт его тут. По крайней мере, мысленно.       Вообще, у Трэвиса возникало ощущение, что перед ним минное поле. Одна ошибка, одно неверное решение — и ты тупо сдохнешь. Без всяких этих читерских божественных возрождений. А всё почему? Потому что ты, Фелпс, — обычный, блять, человек, к тому же не самый лучший. Приходится это принимать, с этим работать и пытаться ориентироваться в ситуациях непредсказуемых, непривычных и непонятных.       Насчёт «сюрприза» Трэвис настроен был скептически. Он ожидал увидеть если не Ларри, то какую-нибудь херню, которую не поймёт в силу того, что не особо разбирается в нынешних модных пиздопроёбинах и в душе не ебёт, чем интересуются сейчас подростки их с Салли возраста. — Помнишь, я говорил, что у меня кое-кто есть?.. — напоминает Салли, выходя из комнаты уже с Гизмо на руках. Большой, пушистый, ленивый. В сторону Фелпса даже повернуться ленится, чертов кот. — Это Гизмо. Я думал, что он сам подойдёт, но он обленился. Довольно грубо с его стороны.       Когда Фишер возвращается с котом, Трэвис на несколько мгновений залипает на эту картину, переваривая небольшое удивление. Да, удивить его Салу удалось. Фелпс думает, что это выглядит забавно и всрато, но в то же время ебануться как мило: Салли мелкий, а кот его какой-то аномально большущий. — Ебануться, — медленнее обычного проговаривает Трэвис, не в силах отвести взгляд от этого рыжего комка огромности. — Он настолько же большой, насколько ты мелкий.       Кот смотрел на Фелпса с таким откровенным похуем, смешанным с каким-то слишком человечным пониманием дерьма всей этой действительности, что Трэвис невольно зауважал его. Гизмо был ленив, спокоен и, судя по всему, по-настоящему важен Фишеру, и это как-то. Радовало, что ли? То, что он решил ему показать его. Трэвис чувствовал себя немного тронутым. — Показать мне своего кота — это типичный поступок типичного Кромсааали, — Фелпс растягивает это прозвище так же, как растягивал его совсем недавно. Только вот разница в том, что раньше он называл Сала так, потому что пытался надавить на больное, а сейчас он просто чуть-чуть дразнится. Совсем немного. Просто ебанутая попытка проявить свои эмоции, смешанные с лёгким удовольствием от осознания того, что ему не побоялись показать этого мохнатого рыжего чудилу.       Салли кратко просмеялся, а потом опустил Гизмо на пол. Кот окинул взглядом всех присутствующих, а потом просто разлёгся на полу рядом с Фишером, растянувшись, насколько это было возможно.       Гизмо уже ведь такой большой. Салли помнит его ещё совсем котёнком, тоже большим относительно других котят, но маленьким по сравнению с Салли. А потом он начал расти, пушиться, и в итоге чуть ли не перерос самого Фишера, которому с ростом не повезло вот прям вообще. Мать среднего роста, отец высокий, а он — коротышка. Ещё и щуплый. — Мне нужно было познакомить своих друзей друг с другом. Да, Гизмо? — Фишер наклонился к коту, который только лениво мотнул головой, имитируя ответ. Всё же, этот пушистый лентяй был ему особенно близок хотя бы потому, что после случившейся с Дианой трагедии только он и смог кое-как вернуть юношу к социуму и дать шанс малейшему взаимодействию с людьми. Питомец — существо, которое полюбишь практически сразу, как увидишь, и он ответит ровно тем же. Накидает шерсти на стены и стаканы, но будет мурчать каждую ночь стабильно.       Трэвис цепко ухватился за сказанное Фишером, как за своеобразную подсказку: Сал без проблем назвал его своим другом и, пускай Фелпс не был уверен в том, что друзьями можно стать за такой короткий срок, это ведь всё равно был хороший знак, верно? Этот знак говорил о том, что Трэвис всё делает правильно. А значит, стоит продолжать в том же духе.       Пока Фелпс размышлял об этом, он заметил одну важную деталь, умудрившуюся ускользнуть от него из-за того небольшого шока. Пока он рассматривал Гизмо, он не обратил внимания на фишеровские хвосты. Хвосты, блять. Хвосты куда-то делись. Где, сука, пидорские хвостики, почему на смену им пришли пидорские распущенные волосы.       Блять.       Если с этими забавными хуёвинками по обе стороны головы Салли выглядел, как какой-то ебанутый милый чертила, то с распущенными волосами он просто был очень красив. Насколько, эм, вообще можно говорить о степени красоты человека, чьё лицо было скрыто за протезом. Просто залипательно и ещё более необычно это выглядело, вот и всё. Так Сал меньше походил на какую-то смешливую школьницу-малолетку, распущенные волосы будто добавляли ему возраст, больше делали его похожим на его шестнадцать.       Когда своеобразное знакомство кота и Трэвиса подошло к концу, Фишер вдруг понял, что было бы неплохо хотя бы поесть после школы. Сам он сейчас есть не может — придётся снять протез, — но можно навернуть какой-нибудь сок, если что-нибудь такое осталось. Салли не голоден, но насчёт Трэвиса хуй знает, да и вечер у них предстоит достаточно долгий; в прошлый раз они погуляли немного из-за неловкости и обстановки — если бы были дома, то точно бы задержались, а так холодно и делать нехуй. Но пообнимались хотя бы.       Фишер улыбается, вспоминая этот странный эпизод. — Пойдём на кухню, — бросает он, и, не дожидаясь ответа, идёт в обозначенное место. — Буду тебя кормить.       Трэвис молча последовал за Салли, когда тот вознамерился его накормить. То ли это так проявлялся фишеровский пунктик на заботу обо всех, то ли это сам Фелпс выглядел каким-то голодным и несчастным, что аж вызывал желание накормить его, но деваться было в любом случае некуда. Потому что, ну, кушать действительно хотелось. Он не очень часто хорошо питался дома, а пицца-пятницы вообще ненавидел, поэтому получалось, что он ничего не ел со вчерашнего дня.       Придя на кухню, Фишер принялся рыскать в поисках тарелки и чего-нибудь приготовленного, чтобы разогреть в микроволновке. Пока еда грелась, Салли надыбал маленький пакетик сока, благо, таковые в холодильнике ещё остались. — Садись, — распаковав трубочку и вставив её в упаковку сока, произносит Фишер, когда блондин оказывается на кухне.       Трэвис садится за стол. Внимательно смотрит на пакетик сока и думает, что он никогда ещё не ел в чьей-то компании. В школе к нему обычно подсаживались неудачники, не успевшие занять другие места, а дома у него не были приняты совместные приёмы пищи. Странные, но хорошие ощущения. — Ты всех своих друзей накормить стремишься, Фишер? — спрашивает Трэвис, вопросительно приподнимая бровь. — Надеюсь, там не пицца. Пицца для геев.       Трэвис почему-то не любил пиццу, притом знали об этом абсолютно все. Даже те, кто с Фелпсом напрямую никогда не взаимодействовал — наверное, это потому, что попросту удивительно встретить человека, который абсолютно серьёзно ненавидит пиццу. Как так вообще получилось?       И этот пунктик про геев. Фишер ничего не говорит по этому поводу, наверное, лишь из осознания, что это своеобразный кризис — себя принять Трэвис пока что не готов, а очень жаль. Ещё одна причина, по которой Салли терпеть не может религию и религиозные взгляды на жизнь, себя и окружающих: это всё равно, что загнобить самого себя, оправдываясь волей какого-то мужика на небе. В этом плане ему искренне жаль Фелпса, но высказать ему он это не может. Нужно уважать чужой выбор, даже если тебе он ну вообще не нравится. — Нет. Сегодня без пиццы, но она всё равно крута, — и вдруг решает, что сейчас самое время для провокационной шутки. Любит посмеяться, хуев шутник. — Я, конечно, не гей… хотя, кто знает?..       И возвращается к микроволновке, намеренно не глядя на Фелпса, зная, что уже произвёл определённый эффект. — Блять, ты же говорил, что никто из вас не пидор, кроме того рыжего ботана, — Трэвис чувствовал себя очень смущённо, от чего сильно хмурил свои брови. Пидоры — это неправильно, плохо, греховно и мало того, что он сам испытывает какой-то лютый пиздец по отношению к этому протезированному ебалаю, так этот самый ебалай сейчас ещё и какими-то странными намёками запизделся. — Но, правда, а кто знает? — продолжая эту щекотливую тему, Фишер ставит тарелку на стол. — У меня никого не было, чтобы делать какие-то выводы. А если человек будет хороший, то какая уже разница, какого он пола?       Салли действительно так считал. Только вот ему вряд ли когда-нибудь придётся выбирать или даже вообще переживать такую дичь, как отношения — уж больно многого лишаешься, как только твоё лицо превращается в уродливое месиво и скрывается за протезом.       Трэвис же выглядел ошарашенно. В смысле, блядь, какая разница? Огромная, ебливый ж ты Фишер, разница. Ничего хорошего в содомии не было. Это прямая дорога в Ад; это якорь, тянущий на дно.       В голове почему-то сразу вспыхнули воспоминания: вот ему семь лет, вот отец холодно показывает на двух мальчиков — наверняка являющихся одногодками Трэвиса. Мальчики веселятся, дразнятся, играют вместе и просто наслаждаются компанией друг друга, а руки их — крепко сцеплены. У Трэвиса никогда не было друзей. Он смотрит на них даже немного восхищённо: если судить по их счастливым лицам, то держаться за руки, должно быть, очень приятно. Ему ужасно хочется когда-нибудь сделать так же.       Вдруг Фелпс старший подаёт голос. В таком далёком детстве одно лишь его ледяное звучание заставляло Трэвиса вздрогнуть и съёжиться от страха. «Запомни, сын: каждый, кто решил связать свою жизнь с человеком своего пола, — сгниёт заживо в грехе своём. Бог не терпит содомию и за такое жестоко наказывает саморазрушением как внутренним, так и внешним».       Авторитет отца подавляет любые возражения. Ребёнок представляет эту картину слишком ярко и живо. Трэвису становится так жутко, что он резко, испуганно отворачивается от мальчиков.       А сейчас, прокрутив это воспоминание в голове и посмотрев на него более зрелым взглядом, Трэвис думает о том, что те мальчики вовсе не обязательно связали свои жизни друг с другом, как пидоры последние. Они же, эм. Просто держались за руки? Да у них парни в школе спокойно держатся за руки, когда классуха их всем классом на какое-то ебанутое мероприятие ведёт. А потом те же парни спокойно пиздуют к тёлкам своим.       Что за хуйня, батя? — Всё, ешь, — присев на стул рядом с Трэвисом, Фишер потянулся к оставленному на столе пакетику сока. — Приятного аппетита. — Да ты просто ёбнутый, Фишер, — отвечает, наконец, Трэвис, очнувшись от своего внезапного пизданутого флешбэка. Стоп, о чём это там Салли ему втирает? «Почему бы и нет, если человек будет хороший?» — Поэтому ты и не против в дёсна подолбиться с этими самыми «хорошими». Что, Салли, нравятся такие же белые и пушистые, как и ты?       Салли, по правде говоря, такого ответа даже и не ожидал. Вот с этого он реально просто охуел, на пару мгновений замерев, так и не дотянувшись до сока.       Трэвис смотрит на Сала почти с вызовом. Себя Фелпс дохуя чудесным человеком не считает, потому эта вот фишеровская фраза его и бесит. Если ему так хорошие нравятся, чё ж он с ним-то возится?       Вопрос охуенный, но тарелка уже стоит перед ним, а желудок, если верить ощущениям, грызут чумные, спидозные крысы голода. Неприятная херня.       Трэвис затыкается, отводит взгляд в тарелку и начинает есть. Становится даже немного стыдно за свою не сдержанную грубость: Сал его, всё-таки, к себе позвал, покушать вон даже наложил. Слишком уж доброе у Салли отношение к такому, как Трэвис. И сам Фелпс это прекрасно понимал.       Понятное дело, Трэвис вовсе не хотел ему грубить. Салли сам виноват, что затеял этот разговор — тема-то снова больная для Фелпса, а он так бездумно словами разбрасывается, будто блондин к нему полностью привык за одну встречу. Нужно немного сбавить обороты и проявить хоть чуточку понимания. Рано ещё говорить о таких вещах, тем более в шутливой форме.       В настолько шутливой форме.       Он ведь это не со зла сказал. Просто его учили, что так нельзя, а тут вон Салли со своими шутейками, ещё и весь — точная противоположность тому, каким нужно быть. Неправильный, странный, совершенно другой. Нужно быть более обходительным и внимательным. Хотя бы первое время.       Салли забирается на стул с ногами, одной рукой обняв колени, а другой наконец-то взяв чертов сок. Сидит и думает, как бы так ответить на это более-менее нейтрально и стоит ли отвечать на это вообще — мало ли они вообще разругаются. Это было бы ужасно. И всё почему? Всё потому, что он не смог удержаться от тупых шутеек-наёбок, к которым привык за всю дружбу с Джонсоном. Нет, Трэвис — не Ларри, и с ним будет гораздо сложнее. Предстоит ещё очень много работы.       И всё же. — Я не белый и пушистый, Трэвис, — Фишер старается звучать как можно мягче, чтобы, не дай бог, Трэвис не посчитал это упрёком или тем более ответкой. А Салли может хорошенько задеть — достаточно проницательный и разборчивый, чтобы чувствовать болезненные темы и самые болючие места. Не ударит, но будет больно. Реально больно.       Даже не особо-то и понятно, откуда появилось это клише белого и пушистого. Он дружелюбен, всем помогает, и именно этим заработал себе проблем с Фелпсом. Но, опять же, именно своим дружелюбием он и завоевал какое-никакое, а доверие и расположение. При всем этом, он не был подлизой или типичной безвольной тихоней. Просто… осторожен в разговорах, не как сейчас, и думает больше о других, чем о себе. — Типа, я даже не ебу, почему ты вообще решил, что я такой уж хорошенький.       Вообще, было немного обидно. Он понимает, что сам виноват в этом высказывании Фелпса, но всё равно как-то подзадело. — Ты буквально решил наложить мне пожрать, просто снихуя заебашив аттракцион невиданной щедрости, и всё ещё не понимаешь, почему я вообще считаю тебя хорошим? — Трэвис кидает красноречивый взгляд на еду и сразу же возвращает его к синим глазам.       Фелпс выглядел недовольно и задумчиво: сейчас шестерёнки в его голове пытались сформулировать мысли так, чтобы наиболее доходчиво объяснить Салли, что именно он думает по этому поводу, не выставив себя при этом последним пидорасом. Он молчит некоторое время — довольно ощутимая пауза, особенно с учётом того, что атмосфера между ними немного накалилась. — Я считаю тебя белым и пушистым, потому что представить себе не могу, что ты сделал бы что-нибудь откровенно хуёвое. Ты, типа, ведёшь себя вообще не так, как веду себя я. Не думаю, что ты хоть раз кому-нибудь бил ебало. И, блять, я осознаю, что ты не идеален. Даже Бог не идеален, вообще никого из святых нельзя таковыми назвать, — Трэвис нервно закусывает губу, словно сейчас не с Салли базарит о нём же, а пишет какой-то фантастический рассказ. Отчасти это даже было правдой: Фишера спокойно можно было назвать фантастическим. — Я знаю, как ведут себя полнейшие ничтожества, ебанутые на голову мрази. То, как ведёшь себя ты — полностью поведению этих кусков говна противоречит.       «И ты даёшь мне надежду на то, что этот ебучий никчёмный мир ещё хоть чего-то стоит», — вертится на языке у Фелпса, однако озвучить эту мысль он, всё же, не решается. И так уже много чего из своих мыслей распиздел. Он просто не хотел, чтобы те его слова звучали как оскорбление, даже если вырвались они у него из-за ревности. Ничего обидного он и не пытался сказать. Напротив, «белый и пушистый» в переводе с трэвисо-фелпского означало что-то вроде «светлый и чистый душой». А это уже наталкивало на мысль о том, что «Салли Фишер» — антоним к словосочетанию «Трэвис Фелпс».       Хороший. Для Трэвиса Салли именно хороший, и, честно говоря, это было приятно слышать. Фелпс ко всем, абсолютно всем относился плохо, но для него он старался даже сейчас, пусть и была опасно высокая вероятность наткнуться на конфликт. Ну нужно ему немного времени, и что с того? Он ничего плохого не хочет. Ему тяжело так же, как и самому Фишеру, а, быть может, даже ещё тяжелее — Салли-то всегда нарасхват, никогда не один, всем нравится. У него проблем с взаимодействиями с кем-либо быть не может. А Трэвис… ему это, наверное, все в новинку. — Однажды я натворил хуйни. Больше не хочу, — мельком вспоминая Диану и того самого пёсика в лесу, Фишер вздохнул. Если бы он тогда был, как выражается Трэвис, «белым и пушистым», ничего из того, что произошло, никогда бы не случилось. Все было бы в порядке. Никто бы не умер, никто бы не остался без лица. Ему просто нужно было быть послушным, чтобы Диана не умерла. — Пусть у всех все будет хорошо. Это делает меня счастливым.       Трэвис не улыбается. Он вообще не помнит, чтобы хоть раз в своей жизни он искажал свои губы в этом странном жесте. Рефлекторно искривить рот в злой усмешке, потому что испытываешь какие-то очень мрачные эмоции, какое-то невеселое удовольствие от того, что ситуация — днище ёбаное? Да, пожалуйста. Но улыбаться? Радостно, восторженно, тепло? Никогда.       Трэвис не улыбается. Однако сейчас ему становится светлее на душе и если бы он меньше конфликтовал со своими внутренними состояниями, он определённо тепло улыбнулся бы Салу.       Но Фелпс — вечно недовольный, агрессивный, склонный к негативу человек, которому тяжело даже поболтать по-приятельски с Фишером, поэтому внешне он не реагирует никак.       «Видеть своё счастье в благополучии других людей — очень восхищает», — думается Трэвису. Он не знает никого другого, кто думал бы о других больше, чем о себе. Фишер особенный. — А вообще, — снова переводя тему, уже чуть веселее говорит Фишер. — Этот «белый и пушистый» скомуниздил гитару, чтобы сыграть тебе что-нибудь. — Охуенно. Сыграй мне что-нибудь, Фишер, — прозвучало чуть более влюблённо, чем Трэвис планировал. Точнее, он вообще не ожидал, что его слова прозвучат как-то мягко. Просто тепло, которое он испытал от ответа Салли, смешалось с тем, что он представил себе играющего на гитаре Фишера. Персонально, блять, для него играющего. Приятные мысли. Трэвис на всякий случай кашлянул, чтобы прочистить горло.       Еда была доедена, недопонимание разрешилось. Фелпс встал из-за стола, потёр шею в неловком, детском жесте. — Ну чё, веди меня?       Фишер кивнул, в очередной раз растянув губы в улыбке. Вставая со стула, юноша развернулся к Фелпсу лицом; разница в росте вновь бросилась в глаза, вынуждая приподнимать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Всё, пойдём, — Салли берет его за запястье обеими руками, потянув на себя. Отпустил он его руку уже возле двери в комнату — один хуй, тут пройти недалеко, коридоров в квартире не было, а этот краткий излишне мягкий жест можно было объяснить только вернувшейся игривостью. Конфликт же так и не состоялся, а это уже заебись, и сейчас они пиздато проведут время за игрой на гитаре, и уже после этого всё будет ещё лучше. Может, даже получится уговорить Трэвиса самому попробовать сыграть что-нибудь, да хоть буквально парочку аккордов, несвязанных друг с другом ну вообще никак — это ведь в любом случае круто. Ему должно понравиться.       Трэвис послушно последовал за Фишером, тайно получая небольшое удовольствие от того способа, которым Салли решил довести его до своей комнаты. Он шёл за ним и не думал вообще ни о чём эти несколько секунд, акцентируя всё своё внимание на приятных ощущениях где-то в районе запястья. Такой ласковый жест. Боже, как хорошо, что Сал не знал о том пиздеце, который начинает твориться с Фелпсом, стоит им только начать делать эти всякие абсолютно нормальные для дружбы жесты. Он бы вряд ли разозлился, но ему наверняка стало бы очень неловко. И он просто не понял бы его. Одно дело дружить с парнем-геем и нормально к этому относиться, как Сал делал в случае с тем рыжим из его компашки, но совсем другое — осознавать, что какой-то пацан, который сначала ещё и выёбывался, вёл себя агрессивно, испытывает по отношению к тебе такие неправильные чувства.       И пускай Фишер сам сказал, что ему безразличен пол, Трэвису почему-то казалось, что в его случае всё было бы гораздо сложнее. Не верит он, что хоть немного может заинтересовать Сала в этом плане. То, что тот решил относиться к нему по-дружески, — уже восьмое чудо света, на большее не стоило и рассчитывать.       И вот, долгожданный момент. Фишер открывает дверь в комнату и проходит, кивком подзывая Трэвиса к себе. Его комната, по сути-то, самая обыкновенная, какая может быть у подростка. Где-то на стенах плакаты, где-то лежит приставка, и две гитары возле стены стоят — одна побольше и потяжелее, глянцево-красная, а другая чуть меньше, в каких-то стикерах, уже достаточно старая и потёртая, но от этого только ещё более пиздатая.       Трэвис чувствует себя ощутимо взволнованным. Он уж успел себе напридумывать кучу всякой пизданутой херни, которая загадочно таилась на полках в комнате Сала, но действительность оказалась не такой заковыристой.       И всё равно рассматривать это место было очень интересно. У Трэвиса мало чего было в комнате, по ней невозможно было сказать хоть предположительно что-нибудь о нём или о его увлечениях. А у Фишера тут и гитары стояли, и приставки, и плакаты с изображением чего-то или кого-то, кого Фелпс не знал. — Проходи и садись, — бросает Фишер, глянув на Трэвиса, а потом направляется к гитарам. — Я бы сыграл на своей, но её нужно подключать к комбику, да и соседи охуеют. Так что будем пробовать эту, — взяв в руки акустику, Салли присел на кровать, взглядом указывая на место рядом с собой. — И да. Ты тоже попробуешь. Я настаиваю.       Трэвис скромно садится на кровать Сала. Пиздец, вот на ней Салли спит. Почему-то этот факт даже чуть-чуть смущал. — Я не умею играть, Фишер, это будет звучать, как ёбанный пиздец, — Трэвис закатывает глаза. Ну реально же как полная параша звучать будет. А позориться как-то не очень хотелось.       Салли склонил голову набок, забираясь на кровать уже с ногами. И снова эта забавная особенность низкого роста: вот прижмёшься спиной к стене, а ноги почти полностью на этой кровати и помещаются. Зато Трэвис высокий. Ларри тоже, и всякий раз, когда они собирались у него, он замечал эту их разницу. Может, в будущем повезёт дорасти хотя бы до ста семидесяти, хотя хорошо будет и дотянуться до ста шестидесяти с лишним.       Но тогда Ларри и Трэвис станут ещё выше. Пиздец. — Хочешь, чтобы я сыграл что-то конкретное? — проведя пальцами по струнам, интересуется Фишер. — Или я могу играть своё, а ты там можешь предлагать что-нибудь время от времени. Типа, как тебе будет удобнее.       Сал проводит своими охуительными пальцами по струнам и у Фелпса на секунду перехватывает дыхание. Это так красиво. Ему серьёзно, так искренне нравятся эти руки. — Сыграй что-то своё. Я не особо разбираюсь в музыке.       Салли кивает, уложив гитару себе на ноги, чтобы задрать рукава свитера — мешаются. Сразу обнажились запястья с едва заметными белыми полосами старых шрамов; было время, когда держать себя в руках не получалось, но теперь все немного наладилось. Тем более, Ларри достаточно скрасил его жизнь, чтобы отбить желание кромсать себя — куда пизже, когда пальцы болят от мозолей, полученных после долгой игры на гитаре. — Да не переживай ты так, — вновь взяв гитару в руки, попытался приободрить Фишер. — Я же помогу тебе.       Какое-то время Салли думал о том, что бы такое сыграть хотя бы для начала, а потом, зажав пальцами лады, решил начать с чего-то совсем нейтрального. Фелпс вряд ли слушает ту музыку, которая сейчас нравится Фишеру, так что выбор клонил в сторону старой доброй классики.       Становилось чуть спокойнее. По крайней мере, это действительно расслабляло, и, наверное, Салли бы даже спел, если бы помнил слова; обычно все песни легко поются с Джонсоном, да и играет он гораздо лучше Фишера. Всё же, опыта в этом деле у него гораздо больше, да и это он привык летними вечерками собираться где-нибудь на улице с друзьями и брынчать, пока не сотрёт пальцы в кровь.       Это круто. Прям реально пиздато.       Фишеру кажется достаточным буквально две-три мелодии, а затем он решает добиться какого-то взаимодействия с Фелпсом. Всё же, не весь же вечер ему нужно просто сидеть и слушать. Это, конечно, не так плохо, как звучит, но может быстро наскучить, особенно если они всё ещё не шибко близки и не до конца открыты друг другу. — Давай теперь ты попробуешь, — накрыв струны ладонью, чтобы прервать звук, предлагает Салли. Трэвис, кажется, вряд ли откажет, но нервничать точно будет. Он ведь понятия не имеет, что нужно делать, и Салли сам хорошо помнит, как долго с ним возился Джонсон, пока тот не научился хотя бы переходить с одного лада на другой, одновременно с этим пальцами водя по струнам то туда, то сюда. Сегодня можно ни на что подобное не рассчитывать, так что они могут как бы разделить работу на двоих. — Сейчас, погоди.       Салли передаёт гитару Трэвису, а сам подбирается к нему сзади, потянувшись к его рукам, чтобы правильно их расположить. Ларри учил его играть вообще с какой-то очень простецкой мелодии, касаясь только одной струны, но активно задействуя лады. — Я буду держать тебя за руки первое время, потом ты сам сориентируешься. Хорошо? — и, не дожидаясь ответа, принимается переставлять смуглые пальцы на нужные лады. О. Ёбанный. Боже.       Трэвис был уверен в том, что его лицо сейчас просто пиздецки горит. Он даже успевает поблагодарить Господа за то, что он наградил его смуглой кожей, на которой разглядеть румянец весьма непросто. Блять. Блять. Блять.       Хотелось провалиться сквозь землю. Ну почему, почему этот ебучий Фишер сидит и творит такие вещи, совершенно, блять, не замечая в этом ничего такого? Как будто специально, как будто в наказание за прошлые доёбы. Сука. Фишер. Прекрати.       Это какая-то несмешная шутка. Да, определённо. Бог просто решил посмеяться над Трэвисом и его неправильными, чертовски неправильными чувствами, поэтому он и позволил этой ситуации случиться. Блять. Не тупи, Фелпс. Не уподобляйся всем тем полудуркам, которые обвиняют в своих же грехах Господа. Единственный, кто виновен в происходящем, — ты. И только ты.       Как же сложно было сконцентрироваться. О чём он там должен думать? О Фишере? Нет, не совсем. О руках Фишера? Уже, сука, теплее, но всё равно не совсем то.       Фелпс действует по инерции. Пытается повторить движения Салли, старается двигаться точно так же. Выходит очень скованно, чересчур резко, но суть своими пальцами ему изобразить, всё же, удаётся.       Губы Трэвиса сейчас плотно сжаты, а сам он не позволяет себе даже лишнего вздоха — слишком много испытывает и слишком не хочет, чтобы Фишер увидел, что что-то не так. Всё было так пиздато, когда Салли играл ему, и всё пошло по такой пизде, когда эти чёртовы искушающие пальцы накрыли его собственные.       Трэвис Фелпс не гей, нет. Но всё это слишком похоже на один из его мучительных кошмаров. После таких обычно очень сложно было прийти в себя, а из-за подобных сновидений чувство ненависти к самому себе жгло душу особенно беспощадно. — Блядь, Фишер, давай без этого гейства. Отпусти мою руку, — сдавленным голосом произносит, наконец, Трэвис, потому что уже просто не выдерживает. Он мог бы грубо скинуть пальцы Сала и резко встать, но тогда атмосфера снова ощутимо испортилась бы, а расстраивать Салли не хотелось. Действительно не хотелось.       У Трэвиса неплохо получалось, учитывая то, что это он пробовал вообще впервые. Салли не мог отрицать, что когда-нибудь, хоть разок в жизни, в далёком прошлом, он все же держал в руках гитару, но и утверждать обратное тоже не мог. А когда все только-только начало получаться ещё лучше, Фелпс и вовсе спасовал, решив отказаться от предложенной помощи. Хорошо. Если ему так удобнее, то пожалуйста. — Ладно, — Фишер не стал противиться; Трэвис, на минуточку, впервые у него дома, впервые это всё пробует, и вообще чуть ли не впервые нормально с кем-то обходится. В следующий раз, если будет необходимость. Но, наверное, это даже хорошо, что он хочет попробовать сыграть самостоятельно. Кто знает? — Но если нужна будет помощь, то просто скажи. Я помогу тебе.       С этими словами Салли убирает свои руки, сев на своё место. Снова рядом с Трэвисом, чтобы хоть как-то контролировать процесс.       Как только Фишер убрал свою руку, дышать стало ощутимо свободнее. Сейчас он хотя бы мог чувствовать струны гитары. Нельзя назвать эти ощущения приятными, но Трэвису, на его собственное удивление, нравилось. Сал был прав: творчество может помочь отвлечься от внутренних проблем.       Атмосфера становилась всё более расслабленной, а страх ошибиться во время игры уже начинал сходить на нет. В таких делах главное — начать. Перебороть эти отвратительные нервы, этот гнетущий ступор и просто начать. Потом всегда становится легче, потому что самый пиздец ты либо уже пережил, либо этот надуманный пиздец так и не случился вовсе.       Хотя начинать всегда очень страшно. Именно заставить себя решиться на этот шаг порою так трудно, Трэвис знал. Прекрасно знал это чувство. Он испытывал его в тот день, когда так и не смог отдать Фишеру то своё письмо. Побоялся реакции Сала, загнал себя мыслями о том, что его отец может узнать об этом, и тогда он точно убьёт своего сына.       Нет, нет, нет. И хорошо, что он тогда ничего не передал. Если бы он всё же решился тогда отдать Салли письмо, то они бы сейчас так относительно дружно не проводили время вместе. Да и вообще вряд ли проводили бы его вместе. — Давай попробуем… — Фишер задумался, прикидывая в голове простейшие мелодии, которым бы не требовались углублённые знания в области игры на гитаре. — Окей, давай последнюю, три, два, один, потом два, три, один. Ладно?       Для начала пойдёт. Дело буквально на пару секунд, но этого должно хватит. А там уже сообразят, что сыграть ещё.       Проходит ещё какое-то время; Салли прижимает колени к груди, положив на них ладони, и внимательно наблюдает за положением рук Трэвиса, чтобы исправить, если придётся. Вроде справляется, так что можно расслабиться. Только вот становилось немного скучно из-за отсутствия каких-либо побочных бесед и обсуждений: экстравертом Салли не был, но в разговоре ощущал себя комфортнее, чем в абсолютном молчании. Да дело даже не столько в комфорте, сколько в чувстве долга: вот он взялся ввести Трэвиса в социум, а сам на рандомный разговорчик ни о чем спровоцировать не смог. — Может, сыграем в одну игру? — предлагает Салли, поправляя волосы, пусть и не чувствовал их из-за протеза. — Ты можешь задать любой вопрос, а я на него отвечу. И наоборот. Как «правда или действие», только без действия. Хочу узнать о тебе что-нибудь. Не против?       Фелпс немного опешил от его предложения, но оно действительно сумело заинтересовать его: о Салли он практически ничего не знал. Фишер казался таким загадочным и таинственным с этим своим протезом и своеобразным отношением к жизни. Хотелось спросить так много, что вопрос отказывался формулироваться первое время. Но Трэвис, всё же, молчал не долго. — Окей. Почему ты решил научиться играть на гитаре? — Фелпс откладывает музыкальный инструмент и с нескрываемым интересом смотрит на Сала. Ему хотелось знать о нём даже такие вещи. На самом деле, до этого дня он и не предполагал, что подобное творчество, сам процесс, может оказаться тем, что способно помочь.       Салли ожидал, что они будут и играть в эту своеобразную «правду или правду», параллельно пытаясь что-то отыграть на гитаре, но ладно уж. Трэвис может отвлечься, Салли может отвлечься. Передохнут немного, а потом можно и заняться чем-нибудь другим. — Не знаю, — Фишер пожал плечами, пытаясь вспомнить тот момент, когда ему захотелось иметь гитару и уметь на ней играть. — Раньше меня мало чего интересовало. Это с переездом, кажется, пошло. Сначала Ларри подсадил меня на Смысловую Фальсификацию, а потом и к музыке вообще потянуло. Ну, типа, это правда ничего такая штука. И… он как-то просто предложил сыграть, я согласился, но как-то не получалось. То дела какие-то, то просто забывали. Такое вот.       Джонсон ведь сам учил его на гитаре играть. На это ушло много времени, действительно много, потому что Салли хотел научиться делать это хорошо. Хотел собственную гитару, чтобы можно было играть что-то вместе с Ларри, когда Лизы нет дома. И в подвале ведь нет соседей, их никто не услышит, на шум никто жаловаться не будет. Красота ведь, да и только. А если ещё и какие-нибудь новые песни записать, то можно потом подучить слова и вместе балдеть под акустику. Это даже лучше. Во много раз лучше. -… в итоге, в первый раз я к гитаре вообще прикоснулся по синьке. Как бы… он предложил попробовать, я согласился. У меня ужасно получалось. Никак не мог сообразить, что нужно делать, и в голове совершенно пусто. Я как-то даже мало чего помню с того вечера. Что-то брынчал, а мелодию вспомнить не могу. И пальцы не слушались, вот. Так что, относительно меня ты сегодня очень хорошо справился. Ты молодец.       Признаться честно, узнать, что Сал выпивает, было не очень приятно. Да ещё и с кем? С Ларри своим ебучим. Конечно же. Разве могло быть иначе?       Трэвис не считал себя ханжой. Нет, он спокойно мог в любой момент пойти и, к примеру, перекурить — потому что похуй на всё и потому что просто хочется. Но алкоголь — это иное. В малых количествах он даже в религии считается приемлемым, но очень легко перелететь эту черту, когда ты выпиваешь совсем каплю, и не заметить, что ты давно уже бухаешь вусмерть. А пьяные, в особенности очень пьяные люди, нередко творят хуйню. Вещи, за которые им потом ни перед другими не расплатиться, ни перед Господом. Ослабление контроля путём искажения реальности. Ничего в этом хорошего не было, да и не совсем это вязалось с тем образом Фишера, который Фелпс уже успел себе напридумывать.       Говниться на Салли не хотелось, тем более, что Трэвис творил вещи и похуже употребления алкоголя в компании Джонсона. Но лёгкая тень недовольства всё равно проскользнула на его лице: первая, а от того неосознанная и самая истинная реакцию.       Но слушать Сала всё равно было приятно. Открывались какие-то новые факты, которые Трэвис раньше и не надеялся узнать, и это было действительно круто. — Хмм, — когда пришла очередь задавать вопрос Трэвису, Фишер задумался. Знает он о Фелпсе вообще ничего. Прям действительно ничего, кроме того, что на него сильно давит отец. Ни увлечений, ни его каких-то фаворитов в искусстве он не знал. Даже как-то грустно от этого становится: а есть ли вообще хоть кто-то, кто об этом знает? Трэвису, кажется, достаточно одиноко. — А что бы ты очень хотел попробовать, но никогда бы не сделал? — Уничтожить церковь, — как-то слишком резко отвечает Фелпс на заданный Фишером вопрос. — Разъебать её в мясо, сравнять с землёй. Пинать, взрывать, разрушить. Швыряться предметами и разбивать окна. Такое вот дерьмо.       О, в теории звучит просто охуенно. Собственными руками стереть в порошок то, на что его отец тратит столько своего времени, столько своих сил. Уничтожить то, что он ценит в разы больше своего собственного сына. Какая-то детская обида. Трэвис не имел ничего против церквей в принципе, но конкретно их фамильную терпеть не мог. Столько бед она ему принесла, приносит и будет приносить. — Был ли ты когда-нибудь настолько зол на кого-то, что тебе хотелось набить ему ебучку? — сразу же задаёт свой вопрос Фелпс. — Не уверен, что ты вообще можешь злиться, поэтому и спрашиваю.       Был ли вообще такой человек? Ну, конкретно в жизни Фишера?       Вряд ли. — Не знаю даже. Я слишком миролюбив, чтобы хотеть причинить кому-то боль, — честно отвечает Салли, пожав плечами. И вздыхает, правда об этом задумавшись.       Наверное, чтобы пожелать дать пиздюлей, нужно оскорбиться достаточно сильно или заметить, как обижают кого-то из очень близких. Хотя даже в этом случае можно промолчать или попытаться разрешить конфликт разговором, а если не послушают — сделать определённые выводы и перестать обращать внимание.       А вообще, больше всего в своей жизни лажал сам Фишер, однажды проебавшись настолько сильно, что последствия устранить не получится никогда. Даже в далёком будущем, скорее всего, он просто облажается ещё как-нибудь, но как-либо облегчить то, что было сделано, не будет возможным. Во всех своих бедах он может винить только одного себя, и если бы была возможность вернуться в прошлое, Фишер бы пожертвовал своим фантомным существованием, но дал бы себе по ебалу, пока оно ещё существовало, и кричал бы, тряся маленького себя за плечи, что нельзя, сука, трогать бешеных собак. Нельзя, Салли, нельзя! — Но если уж перебирать все варианты, то я бы хорошенько въебал себе. Охх, жаль, что машина времени есть только в фильмах, — даже звучит как-то раздосадовано, мол, почему же нельзя, если так сильно хочется. И мама ведь была бы жива. И лицо на месте было, а не где-то в желудке бешеной собаки. — Кстати, о времени. Если бы была возможность вернуться в прошлое, ты бы что-нибудь изменил? Если да, то что?       Было довольно ожидаемо услышать про то, что Салли слишком миролюбив для драк с кем-либо. И так неожиданно — услышать про то, что Фишер набил бы ебало себе. Очень, очень странный ответ. Трэвис недоумевал: почему Сал вообще мог желать себе такого? Но он догадывался, что лучше об этом не спрашивать. Сам Фелпс ненавидел, когда начинают расспрашивать о чем-то слишком личном, поэтому знал, что это редко бывает приятным. Да и желание отпиздить самого себя от нехуй делать обычно не появляется. Трэвис не раз с ним сталкивался, когда совершал ебанутейшие, по-настоящему херовые проступки.       Фелпс не говорит ничего на ответ Салли. И не считает нужным что-либо говорить по этому поводу. Но серьёзно кивает, показывая тем самым, что он его услышал и принял. — Я бы не дал тебе по ебалу, — отвечает Трэвис на вопрос Фишера. Он действительно хотел бы изменить этот фрагмент истории их взаимоотношений. Более того, он попытался бы изначально не провоцировать Сала на тот ответ, из-за которого Фелпс ему и въебал. — И не вёл бы себя, как говнюк по отношению к тебе.       По правде говоря, это было приятно слышать. Даже не потому, что эпизод был действительно неприятный, а потому, что Трэвис хорошо осознавал свои ошибки и не боялся их признавать. А признать проблему, осознать, не жалея себя — самый первый шаг на пути к исправлению.       Да и вообще, Трэвис бы не поднял на него руку, не реши Салли поиздеваться в ответ на грубость. Так что, они квиты, но всё равно было бы куда лучше, если бы конфликт вообще не существовал. Кто знает, каким бы сейчас был Фелпс, если бы они начали общаться много раньше — сейчас-то он действительно старается быть менее агрессивным к остальным. Старается. — Что ты обо мне думаешь? — спрашивает, в итоге, Трэвис, так как не хочет терять такую возможность. Этот вопрос действительно ощутимо беспокоит его аж с того момента, как они решили поиграть друг с другом в дружбу. — Только, блять, честно. Обещаю, что каким бы ответ ни был, я приму его. И не буду вести себя, как еблан. — Я вроде бы уже говорил, что считаю тебя хорошим парнем, — переходя к ответу на заданный вопрос, Салли даже и не задумывался. Трэвиса он никогда плохим и не считал, если быть абсолютно честным — относительно других задир он ещё спокойный, и пока его не трогаешь, он тоже особо доебываться не будет. Сам Фелпс тем более всегда был один, к себе никого не подпускал, и ещё умудрялся как-то справляться со своими внутренними заёбами по поводу отца и все того же чёртового кризиса ориентации. Когда-нибудь они обсудят эту тему, но не сейчас. Трэвис просто ещё не готов быть собой. — Я всегда знал, что ты неплохой, просто ты не спешил это показывать. А сейчас я уверен, что у нас получится что-то хорошее. Тем более, я вижу, что ты стараешься, и для меня это очень важно. Спасибо, что доверился мне. Я не подведу тебя.       Фишеру правда хотелось бы развить это в что-то реально хорошее. Не просто подружиться, а подружить ещё с кем-нибудь, чтобы Трэвис адаптировался в обществе и расслабился. Ему нужна помощь и поддержка, и Салли готов всё это предоставить. Было приятно наблюдать даже за этими крошечными, едва заметными изменениями в его поведении — попытки быть дружелюбным, вежливым, эта борьба с привитой агрессией.       Трэвис правда молодец. — И, раз уж зашла речь о мнениях, то мой вопрос будет аналогичен твоему, — произносит Салли. Действительно ведь интересно, что про него думают, кроме того, что он белый и пушистый, всех любит и заменяет мать Терезу в свободное от учёбы время. Хотя, быть может, только поэтому Трэвис вообще ему доверился. Фишер — не Джонсон, и долго кидать обидки не привык. — Что ты думаешь обо мне? — Я думаю, что ты фрик. Я уже говорил об этом. Но если пояснять точнее, то я уважаю, что тебе похуй. На слова других людей, на то, что о тебе подумают. Ты ебучий фрик и тебе действительно так поебать на это, ты просто делаешь, что хочешь, — пробормотал Трэвис. Было очень непросто говорить хорошие вещи о ком-то. Обычно его мнение касательно другого человека ограничивалось простым, но многое объясняющим «пидор ёбаный» — что-то среднее между презрением и равнодушием, — а здесь всё было гораздо сложнее. Его отношение к Фишеру было слишком многогранным и всё ещё ощутимо запутанным даже для него самого, что уж говорить о том, чтобы выразить это Салу словами. — Типа, только ты можешь носить свои девчачьи хвосты и радоваться жизни, а на доёбы по этому поводу и внимания не обратить. Остальные бы как минимум почувствовали себя полными придурками.       Трэвис на самом деле так считал. Он даже попробовал представить свои волосы с хвостами как у Салли и мгновенно ощутил себя абсолютным тупицей. Фишер же таким именно из-за своей причёски никогда не казался. И Фелпс догадывался, что дело тут было не столько во внешнем виде, сколько в их различном восприятии одной и той же вещи. Трэвис знал, что временами прокатывала такая фишка: человек сам не понимает, что он несёт, но говорит он уверенно, поэтому и другим кажется, что его слова что-то да значат. Тут схожая херня. Салу похуй — поэтому долбоёбом он не выглядит. Трэвису было бы не похуй — поэтому долбоёбом он и выглядел бы.       Немного подумав над своим вопросом, Фелпс выдаёт следующее: — Как думаешь, что нас ждёт после смерти?       Жизнь после смерти? То, что он наблюдал в апартаментах, было прямым доказательством существования подобного феномена, но стоит ли говорить об этом напрямую? Они обмениваются мнениями и всё такое, но как правильно выразить словами именно это? Хотя Трэвис, как человек, чья жизнь и мировоззрение напрямую зависит от религии, вряд ли подумает о нем как-то плохо, если он скажет самую малость. Совсем чуть-чуть. Немного. Столько, сколько мог бы знать любой другой человек, живущий в апартаментах. — Не знаю. С одной стороны, хочется верить, что есть какое-то подобие загробной жизни, где все воссоединились и счастливы, а с другой… — вспомнив ту же Меган, которая погибла при неизвестных обстоятельствах со всей своей семьёй, Фишеру становится дурно. — Не всегда это так уж хорошо. Знаешь, как все эти неупокоенные. Призраки там, вот это всё. Кто знает, при каких обстоятельствах эти люди погибли, а они даже после смерти мучаются. По-моему, это просто пиздец какой отстой. Даже хуже: это кошмар.       И снова невольно мысли возвращаются к маме. Фишер безумно надеется, что она оказалась в первой категории и счастлива где-то там, далеко за облаками, и просто наблюдает за своей семьёй. После обнаружения паранормальщины в апартаментах мнение Фишера о жизни после смерти сильно изменилось, и действительно страшно даже задумываться над тем, спокойна ли вообще Диана. Боже, если она такая же, как все эти бедные души в апартаментах, это просто ужасно. Она этого не заслуживает. — Хм. Веришь в паранормальное? — ухватившись за тему, задаёт вопрос Салли. — Верю в то, что этот мир полон масок. В плане, всё не так просто, как кажется на первый взгляд. Поэтому не исключаю того, что всякая необъяснимая хуета может существовать. Думаю, меня можно назвать агностическим теистом, — встав с кровати, выдаёт Трэвис. Он никогда не натыкался на что-то сверхъестественное и вместе с тем ему с рождения твердили, что существует Всевышний. Поэтому он не считал правильным как полностью отрицать существование оного, так и абсолютно полностью его поддерживать.       Вскоре Фелпс начал собираться. За этим диалогом он и не заметил, как ощутимо стемнело, а ведь ему ещё добираться до дома. Хотя время он провёл с пользой, ничего не скажешь: получил много новой, интересной информации о Фишере, да ещё и из первых уст. Оказывается, болтание с кем-то может быть не раздражающим, а интересным занятием. Обмен мыслями, внимательное выслушивание другого мнения по — это было в новинку и не так уж и долго, но всё равно умудрилось понравиться Трэвису. Создавалось ощущение, что его слушают и что его хотят слушать. Искренне. Без всякой фальши и лицемерия. — Окей, мне пора уёбывать, — пошёл в сторону выхода Фелпс, попутно разговаривая со своим новоиспечённым другом. — Было неплохо. — Давай я проведу тебя, — предлагает Салли. Если всё-таки они и столкнутся с Ларри, то Салли хотя бы сможет успокоить Джонсона. Странная штука: вот он пытается как лучше, а в итоге приходится проводить такие осторожные манипуляции, будто он готовится сотворить невероятную пакость. И дело даже не в том, что Трэвис мог бы быть настолько плох, чтобы был смысл прятать его от других, а скорее в том, что его таковым считает хотя бы Ларри. И переубедить упрямого Джонсона будет очень, очень тяжело.       Но дорога до самого первого этажа была абсолютно спокойной и очень быстрой. Их никто не потревожил, и на этажах было все так же тихо и спокойно, как и когда они сюда только пришли. Даже как-то странно становится: так пусто, и рядом только Фелпс, непривычно хороший и спокойный. Всё такой же серьёзный, как и всегда, но уже лишь потому, что он по-другому ещё не умеет, а не потому, что что-то не так.       Уже действительно стемнело. Стоя возле дверей, Фишер поднимает взгляд на лицо Трэвиса, вновь замечая синяки. Не понятно, где и каким образом он вообще на это нарывается, но Салли всё равно становится как-то тревожно от мысли, что сейчас они разойдутся и что-то такое опять может произойти. Просто потому, что за пределами апартаментов может снова что-то произойти, и потом Трэвис снова придёт с какими-нибудь тревожными следами драки.       Охх. — Только постарайся не попасть в какие-нибудь передряги, хорошо? — спрашивает Фишер, протягивая руки для прощальных объятий. — Рад был провести время с тобой. — Помнится, я говорил тебе похожую фразу в конце нашей первой встречи, — Фелпс находил этот небольшой факт весьма ироничным. Хотя у него самого шансов влипнуть в неприятности в какой-то степени даже больше, чем у Фишера: Салли умеет грамотно обходить острые углы конфликтов, выходя сухим из воды практически всегда, а вот у него, Трэвиса, так не получается. И дело не только в банальной вспыльчивости, но ещё и в бонусном выплёскивании негативной энергии во вне благодаря такому незамысловатому способу, от которого отказаться Фелпс пока не в силах.       Когда Трэвис видит раскрытые руки, то в этот раз сразу понимает, что от него хотят. И, к своему собственному удивлению, замечает, что в этот раз его убеждения конфликтуют с его желаниями в разы меньше. Да, нервозность всё ещё присутствует, но они ведь уже делали это, правда. И никто от этого пидором как по велению волшебной палочки не стал, да и все друзья так делают. Даже если прошлый раз закончился разбитыми костяшками, в этот раз всё чувствуется по-другому. В этот раз они очень много времени провели в компании друг друга, и Трэвис аж смог чутка расслабиться за этими разговорами: настолько они были интересными и уютными, если не считать некоторые особо смущающие моменты. А ещё в этот раз не было эффекта неожиданности. — Опять со своими гейскими объятьями лезешь, — ворчит Фелпс, однако ближе всё равно подходит, действительно пробуя обнять Фишера первым. Это было чутка неудобно, на самом деле, потому что Сал — ебучий коротышка. Ещё и весит немного небось. Унести его отсюда наверняка не составило бы большой проблемы. Трэвис обнимает его осторожно, но крепко. Чувствуется, что он ещё не до конца уверен в том, насколько это правильно, однако ощущает себя уже поувереннее. Первый раз самый страшный, повторные попытки уже не кажутся такими уж смертельными. — Ты же в курсе, что мы выглядим пиздец как нелепо в данный момент? — негромко бурчит Трэвис куда-то в макушку Салли. Фелпс никогда не был особо разговорчивым, но сейчас казалось, что если они будут просто молча стоять, то момент станет слишком интимным, непозволительно интимным. — Ничуть, — отвечая на вопрос Трэвиса, Салли наконец-то смыкает руки за его спиной. Фелпс, скорее всего, из банального отсутствия опыта в плане взаимодействия с кем-либо, даже и не подозревал, что изначально объятиям не обязательно длиться дольше пары секунд. Затяжные объятия двух парней, конечно, вызывают определённые подозрения, но нелепым это зрелище назвать нельзя. Да и Фишер со стороны, как девчонка, ещё и мелкая. Уж когда низеньких девчонок обнимают высокие парни, это выглядит как угодно, но не нелепо. — Ты просто ещё не привык.       И его можно понять: всё же, ну никак не вяжется образ задиры с этой почти трепетной осторожностью. Фишер для него как будто бы сахарный; чуть надавишь — и будет больно. Обнимает, конечно, крепко, но аккуратно, и Салли старается отвечать тем же, не спеша разрывать объятия.       Вообще, ещё пару дней назад ему показалось бы уморительно смешным даже представлять Фелпса, обнимающего кого-либо с такой осторожностью. А представлять на месте «кого-то» себя — ещё смешнее. Хотя сейчас это не кажется ни смешным, ни забавным. Просто… хорошо. Хорошо, что все так получилось, и что это вообще ему не снится в каких-то чересчур слащавых снах о всеобщем мире и счастье. — Потом сам не заметишь, как войдёт в привычку, и перестанешь обращать внимание.       По крайней мере, так было с самим Салли. В детстве у него не было поводов вообще задумываться о том, как объятия выглядят со стороны, а после того случая с собакой единственным, кто его обнимал, был Генри. И, наверное, всё это время объятия не были красивым способом попрощаться или поприветствовать кого-либо. Это было больше поддержкой, чем демонстрацией своей благосклонности. Так что, сейчас жизнь можно назвать очень даже хорошей, если можно делиться с кем-то объятиями, не пытаясь успокоить или утешить. А так, просто, чтобы было приятно. — Уж я-то постараюсь, Трэвис, — хочется протянуть все гласные в его имени, но вместо этого Фишер коротко и тихо смеётся. — Сомневаюсь, Фишер, — отвечает Трэвис, выпуская Сала из своих объятий. Идти действительно пора.       Он прощается с Салли коротким жестом — одним взмахом руки, а после разворачивается и уходит. В идеале хотелось бы добежать до дома прежде, чем он успеет замёрзнуть к ебеням: под вечер холодало просто жуть, а добираться и без того минут тридцать.       Чувство, которое он сейчас испытывал, можно было назвать хорошим. Словно то, чего очень долго ждёшь без особой надежды на успех, начало, наконец, осуществляться. И осуществляться лучшим образом. Фишер не только казался интересным, он ещё и был интересным. Неглупым, имеющим парочку занимательных историй в арсенале. С ним было о чём поговорить. У Трэвиса ведь тоже мозги имелись в наличии, просто он не часто изъявлял желание их демонстрировать. Ему было гораздо спокойнее, когда никто его не трогал.       Фелпс не особо любил, когда на него нападала меланхолия по поводу собственного одиночества. Чувство такое, провоцирующее некоторую подавленность, разочарование. Опустошённость и холод. Однако, быть одному ему нередко нравилось. Когда особо ебливые мысли не спешили появляться, когда не было никаких злоебучих мудаков в поле зрения, — вот тогда было хорошо.       Во всём необходим баланс. Слишком длительное одиночество ощущается так же дерьмово, как и продолжительное его отсутствие.