Путаница

      Что-то изменилось. Салли чувствует, что что-то внутри него уже поддалось мягким переменам, но это было настолько неуловимо и неописуемо, что он так и не смог понять, что конкретно подверглось изменениям.       На выходных Ларри надумал чуть подтянуть живопись с Салли. Не то чтобы это необходимо, но время от времени нужно браться за кисти и краски, чтобы совсем не растерять навык, тем более, когда Фишеру нужно уделять этому больше внимания, если он действительно хочет рисовать. Понятное дело, что о шедеврах тут и речи не шло никогда, но с постоянной практикой можно добиться и этого.       Джонсон и сам не понял, что его вдохновило внезапно устроить своеобразный вечер творчества. Однако, обнаружив в себе это желание учить своего хоуми рисовать он понял еще и то, что краски закончились. Упс.       Понял он это далеко не сразу, а уже когда засобирался идти к Эшли — девушка приглашала их обоих, но Салли не слишком хорошо себя чувствовал из-за таблеток, чтобы гарантировать хорошее настроение и самочувствие на весь вечер. Тем не менее, когда Джонсон сообщил, что ебучие краски закончились, Фишер предложил сходить прикупить новые. Все равно магазин рядом, за это время ничего плохого с ним не должно случиться, переживать о чём-либо нет смысла.       Ларри соглашается.       Они прощаются в школьном коридоре и расходятся: Салли — на очередной урок, а Ларри и Эшли уходят. Сегодня им сказочно повезло: преподаватель литературы приболел, так что последние два урока отменили. Поэтому уроки у них кончились гораздо раньше, чем у Фишера. Везунчики.       Когда учёба подошла к концу, Фишер спустился на первый этаж, уже собираясь уходить, как на глаза попадается знакомая светловолосая шевелюра. С Трэвисом они сегодня толком и не разговаривали, только поздоровались утром — настроения у Салли не было, чтобы вести какие-то дружеские беседы даже с Джонсоном, и Трэвис, понимая это, даже не особо обижался. Ну, Салли надеялся на это. Как оно было на самом деле — непонятно, но явно нехорошо.       Нужно исправляться. — Хей, — обернувшись, позвал Салли. Трэвис, намеревавшийся уйти, наконец-то замечает протезника, бессловно остановившись.       Сегодня ведь действительно было до необычного тихо — Трэвис только сейчас отметил, что они ни разу не поговорили за весь день. То есть, он понимал, что у Фишера могут быть какие-то проблемы или то же самое настроение может отсутствовать, но всё же.       Радовало только то, что и Джонсон вниманием был обделён — ох, это Трэвис заметил, поскольку даже в коридорах на переменах он болтался только с девчонкой и пидорковатыми дружками. Хотя бы в этом они недалеко друг от друга ушли. — Ты сейчас занят? — напрямую спрашивает Фишер, и Трэвис уже на автомате мотает головой, мол, нет. Разве можно быть чем-то занятым, когда Салли хочет о чём-то попросить или даже просто перетереть? — Не-а, — уже заговорив, отвечает Трэвис, чтобы Салли точно убедился в своих догадках. — Отлично. Составишь мне компанию? Нужно краски купить, тут недалеко. Это ненадолго, так что если у тебя есть дела, я тебя совсем ненадолго отвлеку. Так что, сходишь со мной?       На автомате хотелось спросить, где же шароебится ненаглядный Джонсон, но потом до Фелпса дошло, что если уж они не вместе сейчас, то либо разосрались хуй пойми из-за чего, и это, кстати, выглядело бы даже вполне адекватно и естественно, учитывая тот факт, что своей дражайшей компании Салли никогда не избегал. Если же это не так, то дело уже в мозгоебках Фишера, и Джонсон тут не причём. Верить хотелось, конечно, в первый вариант. Не то чтобы Трэвис такой уж мудак, которому лишь бы порадоваться чужим проблемам, да и Салли он не хотел никакого дерьма вроде ссор с лучшим другом, но Ларри не было жалко. Пусть страдает, мразь блять. — Хорошо. Попиздовали, хули.       Трэвис готов был поклясться, что чувствовал, как Салли улыбнулся.

***

      С Фишером реально было что-то не так. Всю дорогу они молчали, хотя Салли и не выказывал какого-то недовольства или обиды на что-то. Трэвису не свойственно переживать за кого-то, он не привык даже чувствовать вину за собственные поступки, но сейчас явственно ощущал тревогу. Что-то было нихуя не так, и ему это вообще не нравилось. А Фишер только молчал, и от этого становилось только хуже.       Что за хуйня, Салли? — Поругались с Доном Жуаном или чё? Я не вижу твоего лица, но уверен, что мина у тебя сейчас кислая.       Хорошо. Первый шаг сделан, было даже не так страшно, как казалось. Беспокоиться за других и волноваться о ком-то конкретном — легко, просто непривычно. Как в первый раз покурить, боясь, что рано или поздно об этом узнают из-за какой-то мелочи.       Салли, слыша вопрос, ощущает легкий укол вины за то, что ничего так и не объяснил, зато абстрагировался ото всех с завидным успехом, ни разу даже не подумав, что было бы неплохо хотя бы предупредить, что он ни на кого не обижен, ни с кем не ругался и всё такое. Просто ужасно плохо. Голова по швам трещит, хочется спать и ныть. Какое тут гулять? Нахуя он вообще вызвался даже в этот сраный магазин пойти?       Чертово напускное дружелюбие. — Прости, мне нужно было сразу сказать, — начинает он, а Трэвису аж хуёво становится: мало ли реально что серьёзное случилось, а он сейчас ещё и хуйню какую-то предполагает. Это же вообще пиздец. Ни тебе сочувствия, ни тебе понимания. Сразу ебучий Джонсон. Неужели нельзя хотя бы один день без этого дерьма пожить? Однако потом Фишер отвечает, и всё становится чуть легче. — Это всё таблетки. Иногда от них так хуёво, что сдохнуть хочется. Сегодня именно такой день. Не знаю, почему не предупредил. Такое иногда случается, поэтому не переживай. Всё под контролем.       Трэвис кивает, не глядя на Салли. С одной стороны, теперь хотя бы всё понятно. Учитывая то, что юноша гоняет в протезе всё своё время, тяжело кормить себя надеждами, что у него всё в порядке. Какого рода таблетки он пьёт — Трэвис не спрашивает, и не будет, пока Фишер сам не расскажет. Мало ли это не болеутоляющие и всё такое, а что-нибудь из успокоительных или что ещё покрепче.       Ему нельзя в этом копаться. Так нельзя. — Злишься? — звучит вопрос чуть позже, и только из-за сути вопроса Трэвис начинает злиться. — Ебанутый?       Они даже идти перестают. Трэвис смотрит точно в васильковые глаза Салли, когда тот поворачивается к нему лицом — точнее, протезом. — Тебе хуёво, я все понял. Нахуя за это вообще извиняться?       Салли молчит. Тут до Трэвиса доходит ещё кое-что. — Ты всегда извиняешься за такое дерьмо? — спрашивает, хмуря брови. Видя, что Фишер нихуя не понял, он дополняет вопрос, внося ясность. — Тебе обязательно просить у кого-то прощения за то, что тебе хуёво?       Трэвис говорит громче, как тогда, когда они пересекались в коридорах с одной единственной целью: насолить друг другу. Салли чувствует нарастающую тревогу, но не потому, что есть какая-то мнимая угроза получить пиздюлей. Фактически, это сейчас и происходит, но по делу и очень мягко. Беспокоило его что-то другое.       Трэвис думает, что он плохой человек или что? Салли в чём-то ошибся? Он повёл себя неправильно? Господи, что за хуйня творится. -… то есть, — даже без вопросительной интонации вопрошает Фишер. Хотелось смотреть в пол и вообще сквозь него провалиться. Такое странное волнительное чувство, почти что трепет. И ведь даже говорить ничего не хочется, а почему так — он не знает. — То и есть, Фишер, — протяжно выдохнув, отвечает Трэвис, теперь уже заметно спокойнее. Видимо, Фишеру просто некомфортно уделять внимание себе больше, чем другим, когда это необходимо. Своеобразный игнор — не критично, но хоть что-то, что ему было необходимо, и то он за это извиняется. А какого, спрашивается, хуя? — Если тебе хуёво, нужно дома сидеть и лечиться, а не пиздовать в шакальню, чтобы потом перед всеми отчитываться. Нужно всех нахуй слать, а не просить прощения. Конечно, охуенно, что ты весь из себя белый и пушистый, но я говорил, что нихуя хорошего это не даст. Думай о себе. Этого никто, кроме тебя, делать не будет.       Философию Фелпса Фишер кое-как, но понимал, учитывая то, что образ его жизни сильно отличался от того, что сейчас было у Салли. В коллективы он не вливался, притом намеренно, в то время как Салли был довольно общительным и открытым. Трэвис не хотел никого к себе подпускать, слал нахер, если это пытались изменить, и со временем ему удалось вполне себе доходчиво объяснить другим, что нехуй с ним связываться. Нехуй к нему лезть.       А Салли был настолько мягок, что извинялся даже за собственное самочувствие. Заебись. Хорошо его дружки устроились, если кинули его в таком состоянии. — Ладно. Забей, — подытожил Трэвис, когда понял, что останется без ответа. Салли всё равно виновато отвёл взгляд и продолжил идти.       Лишь спустя какое-то время Фелпс задумался, не перегнул ли он палку с этой подозрительной попыткой вправить ему мозги. Это можно назвать дружеской заботой или он все-таки проебался? Господи Боже, как же тяжело быть нормальным с этим странным Фишером.       Трэвис всегда чувствует себя рядом с ним ужасно странно.

***

      Вскоре они оказались в этом чёртовом магазине. Само строение представляло собой здание, напичканное мелкими магазинчиками, никак друг с другом не связанными. Так как на первом этаже ничего похожего на магазин с художественной поебистикой не оказалось, искомое должно обнаружиться на других этажах. Вероятнее всего, на втором — на третьем ничего интересного Трэвис никогда не видел.       Людей было немного, хотя это даже хорошо: меньше любопытных глаз. Трэвис уже начал замечать, что слишком часто какие-то уёбки оборачиваются на них (разумеется, только на Салли, с его-то протезом), и это пиздец как бесило. Да, внешний вид Салли был как минимум экстравагантным, и это даже без учета того самого протеза. Голубые волосы, два высоких хвоста, заметная худоба и низкий рост. Для девочки вполне себе неплохо, но голос-то мужской, блять.       Трэвис реально иногда не понимает, что с ним самим не так, если его всё это привлекает настолько, что аж плохо становится. Не Салли виноват в том, что у него красивые руки, смех и душа, а Трэвис, потому что ему это нравится.       Почему, почему, почему этот ебучий Фишер не родился миленькой странной девочкой? Всё было бы совсем по-другому. Абсолютно всё. Будь оно так, он бы… наверное, смог бы даже… взять его за руку, как делают все эти тупые парочки… и… и…       Блять.       Они только-только зашли в этот ёбаный магазин, а он уже надумал себе какой-то слащавой херни. Это просто отвратительно. Мерзко, неправильно, ужасно, потому что Фишер даже не догадывается о том, какой вихрь мыслей и чувств вызывает у Трэвиса одним лишь своим существованием и нахождением рядом с ним. Вот совсем близко, рядом, ничего не подозревая. Бедное невинное дитя, которое Фелпс изо всех сил старается не испачкать в своей мерзости.       Он выдыхает так напряжённо, что Фишер это замечает, поворачиваясь к нему лицом, точнее, протезом. — Что такое? — спрашивает он, а Фелпс даже и не знает, что ответить.       Что такое? Он не может сказать, что же, блять, такого с ним случилось за эти несколько минут. Не сейчас. И вообще никогда в будущем он и словом не обмолвится обо всей этой херне. Нет, никогда. Лучше просто смотреть на него и тихо радоваться каждой возможности провести время вместе, чем так подло предать его надежды на простую, совершенно нормальную дружбу.       Поэтому он отмахивается. — Ничего, — бурчит он, уже на автомате хмурясь, и Салли решает не доёбываться — его внимание вдруг привлекает что-то другое.       Вызвавшим интерес предметом оказалось большое зеркало от пола до потолка, расположенное на стене. Трэвис машинально поворачивает голову туда, куда уставился Фишер, и тихо фыркает про себя, глядя на их — ИХ — отражение.       Они вместе выглядят… странно. Но здорово. Фелпсу до приятного тепло становится, когда он отмечает, насколько Фишер ниже его и насколько он хрупче на вид, и какие они несуразно разные, непохожие, такие противоположные. Но почему-то именно они, совершенно друг другу не подходящие, так хорошо смотрятся вместе, что думать тяжело становится.       Фелпс чувствует себя совсем размазней. Это по-ублюдски странно и круто. Просто пиздец как.       Салли же долго смотрит в зеркало, внимательно рассматривая их отражение. На самом деле, только сейчас он в полной мере ощутил, насколько это всё невероятно. Ещё совсем недавно враги, они сейчас, как полагается друзьям, проводили время вместе. Общались. Не ссорились. Почти не конфликтовали. И нормальность их взаимоотношений казалась сильнейшей дикостью, ровно как и их внешняя разница.       Тем не менее… — Мы хорошо смотримся вместе, — констатирует Фишер, а Трэвису кажется, что он чувствует, как его лицо вспыхнуло.       Салли чувствует себя подозрительно странно, рассматривая себя и Трэвиса — высокого, светловолосого и угрюмого, такого внешне недружелюбного, но почему-то хорошего именно с ним. Ему не кажется это странное чувство чем-то плохим, нет. Напротив: это было настолько хорошо, что вызывало странный трепет, и это в какой-то степени даже пугало. Возможно, это всё из-за таблеток — голова кругом весь день, ничего удивительного в таких противоречивых чувствах точно не может быть. Да, так оно и есть. Всего лишь таблетки. Ему всего лишь нужно выспаться и прийти в себя. Вот и всё. — Это такая пидорская хуйня, Фишер.       Но Фишер не отвечает. Трэвису почему-то кажется, что сейчас было бы довольно неплохо взять его за его тонкую руку с бледными пальцами, и это выглядело бы просто охуенно, но он только лишь сжимает свою руку в кулак, из последних сил сдерживаясь. И он знает, что Салли не заметил этого, но всё же именно после этого протезник, наконец, развернулся, продолжая неожиданно затянувшийся путь к художественному магазину.       Как же тяжело не похерить абсолютно всё при первой же возможности, блять.

***

      Оставшуюся часть похода за красками они провели в абсолютном молчании, пребывая в престранных чувствах. Фишер ощущал что-то вроде воодушевления, в то время как Фелпса съедала эта мерзкая, неприличная нежность, извращающая рассудок. Находиться рядом с Салли было так же плохо, как и хорошо, потому что он был рядом с ним, по собственному желанию, без своих дружков и тем более бесящего Ларри, и это дурманило до легкой тошноты.       Как это всё слащаво и мерзко.       Обратно они шли вместе, и это даже не обсуждалось: какое-то время им всё равно обоим по пути, да и если бы это было не так, Трэвис не хотел бы проебать шанс побыть с ним еще хоть немного времени, пока никто не смотрит и не задает вопросов. Да и если бы видели, то кто бы решился пиздеть? Подумаешь, главный задира школы почему-то скорефанился с тем, кого неистово хуесосил раньше. Разве это удивительно? Вообще-то да, но Трэвису не хочется ебать себе голову тем, что о них могут подумать. Главное, что подойти к нему и доебаться не додумается никто, кроме Джонсона, но его держит на своеобразной цепи сам Фишер, чётко обозначив границы дозволенного. Вот она, та самая странная часть дружбы, обязательная и оттого противная, когда с какими-то вещами приходится просто смириться, потому что так положено. Сам бы Трэвис так не смог, окажись он вдруг на месте Джонсона. Хотя… в какой-то степени он уже на его месте, потому что перестал нарываться на драки и устраивать разборки прямо в школьном коридоре. Смешно.       В какой-то момент молчание явно начинает давить на голову, потому что Салли решает заговорить, вдруг подняв не самую приятную и подходящую для светской беседы тему: — Так как у тебя дела с тем… — мнётся он, — человеком, который тебе нравится? Ох, еб твою мать, Фишер, блять.       Трэвису инстинктивно хочется гаркнуть и приказать завалить ебало, но он вспоминает, что рядом с ним Салли, не желающий ему ничего плохого и знающий эту его омерзительную тайну. Да, они не поднимали эту тему никогда ранее, но Фелпс — не пустоголовый еблан и знает, что Фишеру всё известно. Кроме, разумеется, того, что тот самый «человек» — он сам.       Фелпс чувствует себя странно и неловко, потому что пиздеть ему не хочется, а говорить правду как-то стремно: а вдруг что-то сообразит и догадается? Что тогда будет? Он не может знать наверняка, насколько много ему известно. В той несчастной записке, на его счастье, не было указано имени, потому что ему не хватило смелости написать его, но всё казалось вполне себе очевидным. Разумеется, тяжело поверить, что эти своеобразные дёрганья за воображаемые косички — самый типичный способ показать свой интерес. — Чуть лучше, — совсем тихо отвечает он, не вдаваясь в подробности. Фишер кивает. — Рад слышать, — говорит юноша в ответ. — Надеюсь, у вас всё получится.       А как Трэвис на это надеется. — Ага.       Но, вообще, если отставить все шутки в сторону, Фелпс ни на что не надеется и довольствуется тем, что имеет. Возможность провести с ним время, пойти прогуляться, поговорить, и совсем-совсем иногда прикасаться к нему, к его холодным бледным пальцам, вглядываться в его голубые глаза и наблюдать за тем, как ветер колышет волосы. Он ни на что не надеется — это попросту глупо, — но молчаливо наслаждается и этим безысходным смирением. Это лучше, чем ничего, а значит, не так уж и плохо.       Внезапно его словно озаряет: Салли — довольно открытый человек, очень добрый и хороший, и наверняка он не такой ангелоподобный, каким кажется в ослеплённых грехом глазах Трэвиса. Никто никогда не видел и не слышал, чтобы он за кем-то ухаживал или чтобы ему дарили валентинки, например. Ну, не считая друзей. В их шайке есть эта мымра Эшли, но с ней он общается так же, как и с остальными, да и она к нему довольно равнодушна.       Он хочет задать напрашивающийся вопрос, но всё внутри кричит, чтобы он закрыл рот и не смел спрашивать об этом. Руки мелко подрагивают, внутри похолодело. Что он, блять, творит? — А что насчёт тебя, Фишер? — М?       Салли поворачивается к нему лицом — протезом — и Трэвису аж поплохело. — Тебе… нравится кто-нибудь?       Салли снова отворачивается, но дымку задумчивости Фелпс успел разглядеть в его взгляде. Неужели всё-таки есть кто-то? Это какая-то девочка, да? Хорошенькая послушная девчонка, которая не доставляет проблем, с которой легко и приятно, которая улыбается и шутит. Словом, совмещающая в себе все те светлые хорошие качества, которых Трэвис был полностью лишен либо являлся их противоположностью.       Но ответ Фишера не внёс ясности в это дело. — Я даже не знаю, — честно отвечает он. — То есть, не уверен. И в этом всё равно нет никакого смысла, когда у тебя даже лица нет.       И почему-то Трэвису этот ответ в ровной степени нравится и не нравится. С одной стороны, он не сказал, что есть какой-то уебан или шалава, которые могут ему нравиться, но с другой — Фишер ограждал себя от всей этой любовной чепухи по своим собственным причинам. И осуждать его Трэвис не имел права, поскольку, во-первых, не ему судить, каково жить без лица, и, во-вторых, он сам не собирается когда-либо вступать в отношения, потому что просто есть люди, которым суждено быть одинокими. Может, хотя бы в этом они схожи. Тем не менее, ему почему-то хочется как-то поддержать и приободрить Фишера, а не вгонять в тоску ещё сильнее. Ах, как же это жалко и типично для влюблённого подростка. — А разве белые и пушистые обращают на это внимание? — спрашивает блондин, на что мгновенно получает ответ: Фишер пожимает плечами и едва слышно усмехается. — Люди есть люди, Трэвис, — даже без тени обиды констатирует он. — Никто не хочет водиться с дефектными.       Ага, конечно. Вот один долбаёб рядом с тобой, и, блять, ты бы только знал, как же ему этого хочется. — Ты не дефектный.       Они останавливаются, и Салли снова поворачивается к нему лицом. Со временем начинаешь различать его эмоции лишь по глазам и жестикуляции: когда он расстроен или подавлен, он двигается плавнее и мягче, в то время как будучи довольным или счастливым он куда активнее и живее. Говорит громче, взмахивает руками резче, не стесняется громко смеяться и говорить о глупостях.       Сейчас же ему явно было не до всяких дурачеств. — Спасибо, Трэвис, — начал он. — Но я пока что не видел никого, кого действительно бы устроило отсутствие лица настолько, чтобы связать с его не-обладателем свою жизнь. Я здесь, блять. Здесь, перед тобой, прямо тут. Посмотри на меня. Посмотри, блять. …свои кричащие мысли Трэвис перебивает бесцветной репликой: — Ну а как же твой ненаглядный Джонсон? — Друзья с привилегиями — это совсем другое, Трэвис.       Ему показалось, что весь его мир рухнул. Они оба в момент изменились: Салли, поняв, что только что ляпнул, замотал головой, пытаясь показать, что вовсе не это имел в виду, перепугавшись, а Трэвиса пробила такая злость — даже ярость — что его всего затрясло.       Он не идиот и прекрасно знает, кто такие эти самые друзья с привилегиями. Это те, кому не нужна любовь, чтобы сосаться или ебаться просто потому, что хочется. Это просто такие друзья, которых вообще не ебёт ничего, и им на общепринятые нормы и принципы просто насрать. Заведёт кто-то из них себе друга или подружку — окей, подождут, пока расстанутся, а потом можно возвращаться к любимому делу. А можно и не ждать — нахуя?       В голове сразу начали вырисовываться омерзительные сцены с этим уебком Ларри и Салли, и их было настолько много, что голова пошла кругом. Этот ублюдок тянет к нему свои лапы, трогает, как хочет, или говорит всякую хуйню, или делает что-то, или… или что-нибудь ещё хуже, блять. Блять, блять, блять! — Что, блять?! — наконец, выпалил Трэвис, отойдя от ступора. — Ты не так всё понял! — Ты с этим уебком…! — Ничего мы с ним не делали! И не называй его так! — настаивал Фишер на своём.- Ты просто всё не так понял…       Ох, блять, да. Конечно. Он не так всё понял: стоило упомянуть ебучего Джонсона, как зашла тема о друзьях с привилегиями. Откуда же у Фишера такие ассоциации со своим распрекрасным распиздяем? Конечно, это удобно и куда пизже, чем водиться с Трэвисом, вытягивать из него слова и пытаться с ним играть в дружбу. Нахуя, если есть остопиздительный Ларри, с которым можно и сосаться, и ебаться, и хуй знает, чем они там занимаются, живя ещё и в одном доме.       Они ведь видятся каждый, блять, день. Ночуют друг у друга. И наверняка хоть раз, но оставались без надзора старших. Мерзость. — Что в этом можно было понять не так?!       Трэвис отчаянно хотел быть с ним хорошим. Дружить, общаться, поддерживать, как полагается друзьям. Но у него просто это не получается. То он не может даже просто костяшки перекисью облить, то ещё что-то, а теперь орёт на него, как пришибленный, потому что ревность раздирает на части. Он умел быть спокойным, но находил это невыгодным, потому что тогда люди начинали хуеть и вести себя, как обмудки. Так оно и вышло даже сейчас — он правда пытался быть хорошим, не ебать мозги и не говниться, но у него не получилось. Вот так беда. Плохой, даже ужасный Трэвис. — Я имел в виду, что друзья с привилегиями и отношения — разные вещи, но ты сам додумал всё остальное. Мы с Ларри никогда бы не стали страдать такой хуйнёй. Он же мне как брат!       Фишер пытался говорить ровно и спокойно, но у него самого не получалось. Отчего-то ему было просто жизненно необходимо убедить Фелпса, что он ошибается, что вовсе они никакие не друзья с привилегиями, что это попросту невозможно. Ларри для него как брат, и только так Салли его воспринимает, и только так Ларри сам воспринимает Салли. Они — лучшие друзья, а не любовники. Могут шутить, прикалываться и всё такое, но так делают абсолютно все лучшие друзья.       Разве… разве это так похоже на то, что у них какие-то чересчур тесные отношения? Нет! Да ни за что! — Именно, блять, так. Охотно верю, — заключил Трэвис, подводя разговор к завершению. Слушать Фишера он уже попросту не мог: каким-то краем сознания он понимал, что это действительно звучит по-идиотски, но эмоции лишают способности соображать. Он злится, он в ярости настолько, что кажется, будто земля из-под ног ушла, но это так глупо. Так жалко. Так отвратительно. — Трэвис, это несерьёзно, — попытался воззвать его к разуму Фишер. — Ты сам понимаешь, как бредово это звучит? — У своего ебучего Джонсона это спроси, — развернувшись, ответил Фелпс, засобиравшись съебаться куда-нибудь, чтобы хоть немного остыть. — Он будет рад даже продемонстрировать.       Стоит Трэвису сделать один-единственный шаг в сторону от Салли, как тот стремительно сокращает расстояние между ними, ухватившись за предплечье, явно не собираясь завершать эту прогулку и этот ебанутый разговор на такой конченой ноте. — Что ты вообще несёшь?! Причём тут Ларри и почему ты так думаешь?!       Но Фелпс быстро спускает его с небес на землю, одёргивая руку и предупреждающе глянув на него. — Пошёл нахуй, Фишер. — Что? — Пошёл нахуй. Вот что.       Больше им обоим ничего и не надо было. Салли смиренно позволил ему уйти, искренне не понимая, в чём провинился, а Трэвис, всё ещё обуреваемый этой глупой злостью и ревностью, действительно ушёл. Очередной дерьмовый денёк, очередной дерьмовый поступок, очередной срыв на Фишера, хотя он старался больше так не делать. Одно хорошо — не уебал, а ведь мог бы, да и уебал бы, если бы этот разговор состоялся парой недель ранее. Не сомневался бы даже.       Сам же Фишер, лишь некоторое время спустя решивший вернуться домой, совсем не сразу подловил себя на одной здравой мысли: не начни он оправдываться, ничего бы не было. Ему стоило перевести всё в шутку, пиздануть какую-нибудь глупость или ответить иначе, и он бы ещё пару недель назад именно так бы и поступил, но именно сегодня он почему-то стал оправдываться.       И какого, спрашивается, хуя он вообще оправдывался? Почему? И для чего?