дома молчат

      Когда Юнги продирает глаза, то долго свыкается с реальностью, которая самозабвенно кажется ему совершенно новой. Едкое и паскудное ощущение, достававшее его сквозь тревожный сон и выдёргивавшее его в панике наружу, усиливается с каждым кусочком собравшейся обновлённой реальности.       Юнги долго, денно и безжизненно созерцает её.       Возможно, что-то в нём знало.       Возможно, это было очевидно, только вот изгвазданная в грязи, крови надежда замусолила ему глаза.       Теперь Юнги не уверен, стоило ли всё это того. Потому что боль, забравшая себе его тело и сознание целиком, не сопоставима ни с чем. Потому что взрыв сверхновой он физически пережить не сможет. Никак.       А потом Юнги перестаёт бояться. Он впервые за долгое время чувствует, каково это действительно быть одному, одному проходить мгновенный всплеск гнева, отрицания, отторжения и смирения, одному вслушиваться в телефонные гудки, слать в ту же секунду блокирующиеся сообщения и спускаться по лестнице, борясь с тошнотой и с собственным телом. Свидетельства, найденные повсюду разбросанными в реальности, душат его до тех пор, пока последний нерв и последняя надежда не истончаются.       Ускользают. Спешно, торопко.       Возможно, чего-то в нём…       Тик-так.       …больше не существует.       Юнги поворачивает голову в сторону настенных часов. Маленькая стрелка циферблата еле двигается, всё застревая и застревая на одном месте, обволакивая материю времени в неизбежное стремление к тупику.       Больно.       Время делает больно.       Юнги не хочет верить предчувствию, однако выхода не остаётся — только послушаться. Он думает недолго: он не думает.       Юнги хватает взмыленной тревоги вынестись из дома, развести незнакомого первокурсника на такси, захватив парня вместе с собой, и занести себя по ступеням на девятый этаж, к замкнутой двери и неожиданно оставленному на столе чужому телефону. Хватает сил, чтобы взять его в руки и разблокировать, глядя на стандартную заставку и около шести сотен сообщений отовсюду: какие-то люди, незнакомые номера, контакты в социальных сетях — уведомлениями трубит со всех сторон. Звонки за вчерашний день, за вторник, за прошедшую неделю. Входящие вызовы, сообщения, уведомления — непрочитанное.       Телефон на беззвучном.       Юнги вспоминает, что ни разу не слышал, чтобы Чимину кто-то звонил.       Тело замирает с мобильником в ладонях.       Тут же ничего нет. Ни фото, ни сторонних приложений, ни музыки, ничего.       Юнги, упираясь поясницей в стол с разбросанными по нему листами, горбится и заходит в список контактов. На аватарках — пустота. Палец листает ниже, ниже, ниже… Стандартные иконки.       Этот телефон совершенно не кажется кому-то принадлежащим. Он кажется чужим и заброшенным, и Юнги вертит айфон, такой маленький в своих больших руках, и точно же знает, чей он. Но здесь ничего не трогали. Здесь веет страхом прикасаться, здесь нет контакта Юнги. Здесь нет присутствия Чимина.       Юнги поднимает голову.       Есть же. Вон там, а на полках шкафа — его книги. На стенах — его картины, на столе — его тетради, а выше — раскинувшаяся карта звёздного неба, которой раньше не было. Или была?.. Юнги щурится, ни черта не припоминая.       Есть же…       Есть…       На потрёпанном альбоме для эскизов лежит голубая строительная резинка.       Здесь его нет.       Тело с грохотом сотрясает. Рьяно, свирепо. Сил не остаётся. Действовать — не остаётся, думать за другого — не остаётся, размышлять — не остаётся. Не остаётся. Ничего.       Всплеск — взрыв. Пустота.       Треск.       Чего Чимин хотел? Зачем он переехал сюда на самом деле, чего искал? Зачем он сюда приходил, ведь прошлое не начинается заново. В этом ему не поможет ни один плёночный фотоаппарат.       Лихорадочно оборачиваясь вокруг своей оси и перерывая пространство одним взглядом, Юнги в этой захламлённой и заставленной всевозможными предметами комнате не находит ничего. Не находит здесь следов Чимина, не находит своих. Не находит здесь себя.       Колотящиеся пальцы нажимают на знакомые имена, затем — на кнопки вызова. Гудки выкручивают кости длинным противным писком, с каждым мгновением ввергая в гнетущий страх потери, в безразличный уход и безнадёжные упования. Как будто бы ничего и не было.       Если ничего и не было, где же он пропадал?       Юнги отнимает мобильный от уха, глядя на завершающиеся в безответности вызовы. Один за одним, один за одним обрываются неосязаемые ниточки, будто бы не существовало бесчисленных Чиминовых знакомых, а в телефонной книге ненастоящие имена, ненастоящие личности.       Та самая скорая всё-таки везла Юнги. Его тело покоилось в руках фельдшеров, он всё-таки спрыгнул тогда с покосившегося окна, ушёл вслед за Хосоком, осуществил желание Намджуна, вот только вспышка умирающего мозга оказалась слишком яркой, слишком реалистичной. Почему он не смог выдумать себе что-то более безболезненное?       Почему так?       Почему?       Привитая тяга к саморазрушению? Раскуроченное детство? Развороченная психика? Что?       Что?       И где Юнги сейчас? С телефоном в бледной ладони, на полу квартиры, за считанные дни ставшей родной и за мгновения схлопнувшейся над его бренным телом гробовым куполом. Между настоящим и прошлым, между несуществующим будущим — перемешанное время. Мерзкое, строптивое.       Если всего этого просто-напросто не существует, то всё намного легче. Легче сдаться, легче отказаться. В его руках нет ни капли жизни. Ему просто надо тоже перестать видеть себя и наконец совершить то, чего он всей душой желал.       Закончить.       Не легче.       Это ни черта не легче.       Это заставляет задыхаться. Это намертво вгрызается в глотку и мощно отрывает клоки плоти.       Юнги крепко зажмуривает глаза, впиваясь рукой в горловину футболки. Жжённое дыхание умерщвляет. Боль погружает в лихорадочную панику. Он молит свой мозг перестать работать из-за страха произносить догадку даже мысленно, молит своё сердце умереть первее — и что-то из этих двоих впервые слушается, потому что взор омывает чернотой, а сознание забивается ватой, оставляя ярчать один-единственный маячок.       Цель.       Попытку.       Юнги цепляется хоть за какое-то скудное доказательство чужого присутствия, как пропащий утопающий, как обезумевший в четырёх мягких стенах психбольницы — его несёт куда-то, в какую-то сторону по какой-то снежной дороге, а затем перед взором возникает здание университета и слова единственной работающей сотрудницы: «Пак Чимин? А, да, он приходил около восьми… двадцати пяти? Забрал документы».       Юнги не кажется.       — Какие документы…       Слабо, слишком слабо — Юнги не слышит себя. Сотрудница щурится, но всё же не переспрашивает, затем хмурится. Мин не фокусируется даже на том, где находится: всего лишь какой-то кабинет. На него смотрят непонимающе, взмахивают руками. Сверкает на женском пальце золотое кольцо с россыпью драгоценных камней, вызывая в расшкварченной груди неконтролируемую боль.       Юнги не прав. Он не хочет быть правым.       — Документы из университета. А вы его друг, да? Он упоминал вас в списке студентов, рекомендованных…       Юнги не слушает. Это просто какой-то кабинет, какая-то женщина, какая-то из бесчисленных реальностей. Переливается блеском камней, багровеет сколами. Нужно нажать рычаг переключения, вернуться во вчерашний вечер, сделать всё по-другому. Поступить иначе, сломаться и сожалеть.       Юнги ошибается. Он ведь всегда во всём ошибается: в себе, в этой вселенной, в людях.       — Молодой человек?       Всего лишь предсмертные конвульсии.       — Молодой человек?..       Он был прав. Он всё это время был прав.       — С вами всё в порядке?       Вскидывая на фигуру безжизненный, но всё ещё сопротивляющийся взгляд, Юнги не уверен, человек ли он вообще, что уж тут говорить про молодого, если кости ссыпаются в тритысячелетнюю труху.       — Документы… из университета?       На него смотрят, но Мин не может разобрать, как именно. Какие-то примеси удивления, неприязни, отторжения. На него глядят как на прокажённого — у Юнги же смотреть нет сил.       — Молодой человек, — с нажимом чеканит женский голос. — Данный студент отчислился по собственному желанию. Правда… — Сотрудница меняется в лице. — Такая потеря, такой потенциал, очень… — Юнги делает судорожный вдох. — Вы не знаете, куда Пак Чимин-щи планирует? Может, у него есть планы на другой университет?       Кашель. Голос сбивается, дрожит. Сжатые кулаки трясутся. Вдох.       — Я не знаю. Я ничего про него не знаю.       На злость не остаётся даже остатков сердца — не остаётся ничего. Неконтролируемая острая боль рассекает его надвое, жжётся в кайме глаз. «Выключайте», — хочется сказать. Выключайте эти военные хроники, чтобы он в кои-то веки смог опасть на землю и вернуться к истокам. Но он всё ещё человек, которому страшно, которому хочется кричать — больно и отчаянно. Он все ещё сжимает в руке телефон и слушает бесконечностью выматывающие гудки.       И признаваться… убийственно. Возвращаться, идти вперёд, быть — давит ожившим кошмаром.       У него с самого начала не было и шанса.       Ни шанса.       Вспышки. Его атакует множество вспышек, густая темнота и кружащиеся пятна, а затем — зимний холод, пронизывающий ветер. Юнги оборачивается на стеклянную дверь университетского корпуса, возвращается к своим пустым рукам. Снег хрустит под грузной обувью, стойко выдерживает колоссальный вес тела и долгого окоченелого взгляда.       Пусто.       Там же должно что-то быть. В той квартире, в воспоминаниях, в чужой груди. Там же должно было что-то остаться. Юнги не призрак. Не для него.       Пусто.       Шаг за шагом — в темноту. Под фонарный снег, в тепло подъезда, в глухоту комнаты. Снова в морозь, в размытые человеческие силуэты, в которых нет ничего настоящего. В гирлянды на окнах и тёплый свет из кухонь на первых этажах, в то время как Новый год Юнги лишился чудес. В ночь и в день, где его нет. В снег, что описывает золотистой охрой с раскатистого солнечного неба панельные дома, украшенные только ржавыми кровоподтёками.       Пусто.       Он кости положил туда. В этот снег. В это время.       Пусто.       Он знал, что будет тяжело. Но почему так едко больно?       Пусто.       Руки, телефон, гудки — пусто.       Пусто.       Пусто.       Пусто.       Пусто.       Пусто.       Больно.       Онемевшие конечности омывает каверной, стоит осознать полное, беспросветное и абсолютное отсутствие конкретной макушки, конкретного человека, конкретной части жизни. Разъедает тошнотой, как ненужную долговечную ржавчину. Избавляется. Выскабливает.       Похолодевшее зимнее солнце, скрипящим диском перемещаясь по горизонту, беспечно стучится в безликие окна разваливающихся зданий. Ноги несут… куда-то. Отчаяние обретает лик в морозе заваленной снегом остановки с пробитыми пластиковыми стенками, разрисованными граффити и продырявленную скамью с россыпью сигаретных бляшек. Экран мобильного уже не чувствует касаний раскрасневшихся пальцев, чуть не вываливается из-за рваной трясучки.       А потом Юнги сливается с белым полотном безлюдного пейзажа. В их общей картине заледеневшей бессмысленности не существует времени и пространства, лишь явная бойкая цель, с каждым разом отдаляющаяся всё активнее и активнее. Горизонт отчего-то смутно розовеет, отвращает ядовитыми красками. Окраина города наполняется размытыми лицами. Снуют автобусы, брызгают грязью под колёсами автомобили. Ярчают фонари — и гаснут вновь. Потом снова солнце вслед за тёмной луной, опять мороз и кашель, сырая одежда, сырой мобильник с переписанными из чужой телефонной книги номерами. Бессилие.       И сумное «потом», кажется, превращается в конец. Телефон отключается, отключается организм. Глаза гипнотизируют расхлёбанный хуавей, и нет сил поблагодарить его за столь бойкую работу, нет внутри благодарности, нет ничего, что дало бы этому чувству жизнь. Только посиневшие ладони, загубленное нутро, гниющая грудная клетка.       «Потом», «потом», «потом»… А что — потом? К чему вести это мерзопакостное время, к чему подводить линии? К чему весь этот повторяющийся ход вещей, к чему этот философский фарс? К чему, мать его? К чему?       Лёгкие морозит глубоким вдохом — воздух разбивается об них, как об стенки пустого сосуда.       Сигареты. Юнги нужны сигареты.       Срочно. Прямо сейчас.       Он резко поднимает голову, мутными глазами пытаясь что-то выхватить из окружения. Кто-то неподвижно стоит сбоку. Мин подрывается со скамейки, чуть не влетая в стоящий рядом столб. Раскрывает рот, хрипло чеканит что-то, что, как ему кажется, похоже на просьбу прикурить, но от него шарахаются как от чумного, однако потом всё-таки обречённо достают пачку Кэмела. Юнги выдирает её из чужих рук, отдалённо слышит шквал брани, но имеет силы лишь бахнуться обратно на лавочку, выудив из кармана зажигалку и умудряясь чиркнуть по колёсику лишь раза с двадцатого.       Первая. Вторая. Четвёртая.       Сознание проясняется. Горчит смесью отвратительного дешёвого табака, позволяет увидеть небольшую толкучку людей на остановке, которые не осмеливаются подойти к Юнги ни на метр.       Пятая. Восьмая — конечная.       Юнги, безлико окинув пустую пачку взглядом, сминает её и отшвыривает в покосившуюся мусорницу рядом.       Мимо. Она летит мимо, заставляет заледеневшие пальцы потянуться за ней. Тело, не выдержав гравитации, бахается вниз, колени проезжаются по луже из снежной грязи. Руки разъезжаются, бок оббивается об асфальт. Юнги не чувствует свою плоть, отказывается принимать время и вписываться в пространство. Нужно просто больше сигарет.       Стоит воспоминаниям задеть определённый край, на котором лежит Юнги, как нервы проламывает скручивающим разрядом в пару тысяч вольт, сжигает сердце, продолжающее непрошибаемо верить в то, что Чимин не мог перечеркнуть всё, что между ними было. Эту слабую бесхребетную мышцу хочется собственноручно выдрать, чтобы не доверяло слепо, не тянулось к гибели, потому что сил на размышления за двоих не остаётся, пусть Юнги и взял на себя такую ответственность, взвалил груз чужой жизни, а теперь не может вывезти, валяясь под сидением остановки. Но как это сделать, когда этой жизни нет?       Проёбанные деньги, отсутствие работы — всё придётся начинать сначала. Юнги совершенно, абсолютно и окончательно устал. Да пусть он хоть замёрзнет тут, пусть стечёт в канализацию очередной уродливой лужей. У него нет сил бороться за что-то опять, чтобы потом это потерять. У него нет никаких сил, чтобы заново разбиваться и бесцельно умирать. Его несмирение и гнев сожрала пустота.       Всё. Безлюдный зал аплодисментов, занавес.       Но снег продолжает падать, тучи продолжают перекрывать солнечные лучи, забирая их у промозглой почвы и высоких грязных сугробов. Мышцы поднимают груз костей обратно.       Он замахнулся на слишком многое, но придётся переделать это в аргумент, почему кончину стоит отодвинуть, почему стоит просто неподвижно восседать на полупрогнившей скамейке и искать мутными глазами следующую сигаретную жертву.       Смирись. Его не будет.       Да. Это совершенно верно.       «Смирись» — но разве не это квинтэссенция людских проблем и разочарований? Разве не это чёртово смирение препятствует человеческой жизни? Разве оно ведёт людей вперёд?       Он снова пытается обмануть свой мозг, ведя его окольными путями к неосознанному сопротивлению. Безэмоциональное лицо искажает кривым смехом оттого, насколько это нелогично и невозможно. В его-то состоянии? В его-то выпотрошенных возможностях? Это он-то просит себя — себя — подняться, подобрать свое окровавленное тело с поле боя, скрепить перемолотые кости землёй и суметь встать на оторванные ноги?!       Да. Он.       Да… к чёрту. Это всё равно никогда не закончится. Не от жизни это зависит, не от смерти.       Юнги знает, от чего. И от этого тяжелее всего.       В его генетическом коде заложено несмирение, его днк — скандальное исключение из общепринятого регламента существования. Да, он просит себя сделать невозможное. Но что ему остаётся? Остаётся только сделать это.       Сделать вдох,

встать

и продолжить.

      Мышцы подводят, замёрзшая кровь мешает протащить своё тело к стеклянной двери супермаркета и негнущимися движениями подплыть к стенам, оставляя после себя разводы и подтаявший снег. Серые панели с примесями синих оттенков размазываются в колорите продуктовых стеллажей, однако Мин всё равно денно пилит их глазами в поиске розетки. Он идёт по стене, походя на сумасшедшего, на которого уже во все глаза пялятся продавщицы, но, как только грузное тело сползает по косяку металлических ставней склада, они отводят глаза и продолжают отпускать покупателей. Для них далеко не впервой такой великолепный вид, не буйный — и ладно, есть дела поважнее.       Юнги подключает телефон к зарядке, через несколько секунд щурясь от пустоты главного экрана. Дрожащая ладонь зарывается в отросшие сырые волосы, крепко тянет их от корней. Ботинок скользит по заляпанной плитке. И снова — тщетно.       К пустоте присоединяется тишина наперебой с отравляющими гудками. И если мир продолжает жить, то в Юнги всё заканчивается. Запястья окольцованы иссиня-бледными венами, сжимают кости, как наручи, расчерчивают кожу чёрными штрихами. Их силуэты дёргано меняются; цепляясь, лезут на лицо, тянутся по выцветшим щекам, заволакивают глаза — Юнги выволакивают из магазина. Отшвыривают подальше от двери, высыпают на голову шквал брани. Мин благодарно оборачивается вслед охраннику: теперь он стоит на ногах, чего вовек не смог бы сделать самостоятельно.       Штрихи слезают с его лица, липнут к асфальту, отравляя ядовитый город, задохнувшийся в дыму. Здесь всё с привкусом удушья, здесь все бродят с удавкой на шее, с петлёй к потолку. Здесь все связали себе руки, сюда приходят умирать. Здесь кладбищ больше, чем детских площадок.       Вечер. Монохромные глаза, ультрамариновый горизонт. Пурпурное солнце.       Мертвенная каша.       Подъезд безликий, ручка двери на девятом этаже не поддаётся. Дверь на крышу со скрипом елозит по бетону, являя взгляду пустоту.       Его нигде не будет. Не в этом городе. Здесь остался только Юнги, проходным этапом закрепляясь в чьей-то искусственно сияющей жизни. Если Мин смог подарить ей хоть немного настоящего блеска, он ни о чём не жалеет.       Кулак взметается к груди с желанием проломить рёбра и добраться до неустанно бьющегося сердца. Идиотская, дьявольски изводящая мышца.       Оттуда рвётся кашель, раздаваясь эхом по лестничной клетке, пропахшей сигаретами и сыростью. К двери в злосчастную квартиру, где Юнги выживал целое детство, приходится доставать ключи, которые снова громко звенят и которые снова придётся как можно тише проворачивать в замочной скважине.       Юнги гремит связкой до рези в ушах. Хлопки отодвигающихся замков заглушают гул алюминиевых воздуховодов у потолка. Скрежещет металл, скрипит третья половица, грохочут ставни. Юнги проходит к шкафу в гостиной, где ослепляющей вспышкой загорается верхний свет. Шаги вразвалочку, звон стекла, скандальный крик — Мин вцепляется ладонями в шкаф-стенку и отодвигает её, падая на колени. Высовывает один самый острый ключ и разрезает им обои как попало, пока его душат горловиной куртки, оттягивая за капюшон. В ушах бренчат раскаты голоса, в которых сейчас совершенно нет никакого смысла — да и не было никогда.       Сбитые пальцы выуживают из-под наклеенных друг на друга обоев и газетных вырезок скрученные в тетрадный лист деньги. Юнги перепроверяет их наличие.       Это не его деньги.       Это деньги его сестры, о которых знали только они двое, потому что он помогал ей отодвигать этот перекошенный шкаф-стенку, и которые она впопыхах отъезда не стала забирать, не сказав ни слова на прощание.       Юнги сжимает их в мёртвой хватке, выравниваясь. Возле него вьётся пьяное тело, возле него летают вещи, впиваясь в старые синяки, а Мин думает только о том, что один замах его руки — и всё это может прекратиться так же быстро, как и началось, забрав взамен лишь маленькую частичку кротости, абсолютно бессмысленную в этом мире, никому не нужную и никем не ценящуюся — человечность. Всего лишь эта маленькая заурядность за спокойствие и силу. Он всего лишь превратится в своих родителей, он ведь и так их копия.       Юнги поворачивает голову, улавливая своё отражение в разбивающемся задвижном стекле, и видит там малолетнего себя, замершего у порога с перекошенной сумкой и стиснутым в маленьких кулачках игрушечным котёнком, такой же подранный и перелатанный, как и эта старая игрушка; заливающийся слезами, наблюдающий, как родители собирают его вещи, запихивая их в магазинные пакеты, и как причитают, что с таким поведением и такими оценками теперь он будет жить в детском доме. Мать говорит ему, чтобы прощался со своей сестрой, потому что никогда её больше не увидит, и потом выдирает любимую игрушку у него из рук — единственную, что была к нему столь мягкой. Ребёнка мгновенно затапливает истерикой, он падает на колени, цепляется за подол чужого халата, начиная умолять не бросать его. Через некоторое время мать обещает, что, так уж и быть, они будут навещать его по выходным, а затем отец отводит его в сторону и спрашивает, хочет ли этот ребёнок, чтобы он попросил мать, чтобы она всё-таки не отдавала его в детский дом. Поначалу Юнги слёзно лепетал «да», а спустя несколько раз стал говорить «нет».       Осколки ссыпаются на бардовый ковёр, уродуя отражение лица, — Юнги видит в нём каждый порез, оставленный на беззащитном ребёнке, за которого некому было заступиться, и думает о том, что тот не хотел бы поступать так же. Что этот ребёнок просто хотел бы искренне улыбнуться хотя бы однажды.

«Я в этом доме прислуга!» «И снова я плохая, а вы тут все хорошие!» «Вот не будет меня, поплачетесь ещё!» «Это мой обычный тон разговора, я ещё не начинала кричать!» «Пока ты находишься на моём иждивении, твоего ничего здесь нет» «Раз я всегда виновата, выметайся к своей сестре на обочину. Вот когда тебя изнасилуют и изуродуют, прибежишь ко мне плакаться!» «Да никто тебя не бил» «Ну раз тебе здесь плохо, забирай свои вещи и живи как хочешь» «Что ты ревёшь?! Однажды я умру, и ругаться больше не придётся! Ты только этого и ждёшь, да?»

      Этот бедный ребёнок не знал, что делать, когда его сестра лежала в больнице, окружённая полицейскими, а его мозг судорожно стирал воспоминания о сорванной люстре и лежащей под ней матерью.

«Не строй из себя жертву!» «Ты испортил мне всю жизнь!» «Ты сам нарвался на это. А потом мамочка плохая» «Не нравится? Найди себе другую маму»

      Юнги хватает первый попавшийся под руку предмет, вытирая залитый кровью глаз рукавом и чувствуя, как вновь заходящийся в рыданиях ребёнок тянет его назад, умоляя прекратить всё это. Мин закрывает его рукой, не давая вмешиваться, а потом треклятое время снова играет с ним злую шутку, напоминая о том, как Юнги точно так же оттаскивал своего отца.       Грузный предмет с лязганьем выпадает у него из рук, откатываясь в сторону по половицам. Внизу ярчает заметный скол, за который ему тут же обрушивается удар в ноющее плечо.       Призрачные воспоминания раздирают грудь плачем. Он уже предал его, этого ребёнка. Наконец дождавшись, тот, дрожа, падает на колени, но не силится отодрать свои слабые ручонки от пояса чужой кожаной куртки.       Юнги ни за что не предаст его ещё раз. Юнги ни за что на свете не станет таким же.       Он впервые за этот день поднимает на мать опустошённые и бесцветные глаза, являющие только то, что Мин окончательно всё потерял, обжёгшись об отчаяние. А мать впервые останавливается, замирая.       Юнги смотрит на неё не моргая, как зеркало смотрит на того, кого оно отражает. И из осколков чужой души, изгвазданной невыводимыми чернилами жизни, Мин собирает страх. Она боится, что на неё смотрит тот, кого она породила. Кого она вылепила. Кого она превратила в уродливое месиво.       Неужели. А прошло всего-то двадцать с лишним лет.       «Ну что, мама, именно этого ты и хотела, да?»       «Я не виноват в том, что ты не любишь меня».       Но никто этого не услышит, как бы громко Юнги ни кричал.       Что-то в нём       снова,       снова и снова,       громко разбивается.       Он смотрит в её глаза, должные быть родными, смотрит в пролетающие мимо годы своей жизни, смотрит на то, как его жизнь изувечили, и думает о том, как ему придётся её восстанавливать, раз за разом оступаясь. Он никогда не догонит нормальных людей, он никогда не сможет существовать вместе с ними.       Она что-то выдаёт ему, но Мин ничего не разбирает. Ему абсолютно это не важно, поэтому он стоит на месте и просто смотрит сквозь этого человека, видя точно такую же разбитую оболочку. Её разбили люди, она разбила сама себя и не смогла ничего с этим поделать, кроме как разбивать остальных, чтобы не оставаться наедине со всепоглощающим одиночеством. Как же эгоистично. Как же мерзко и эгоистично.       И в этот момент Юнги кое-что понимает.       Он будет искать его. Он увидел достаточно для этого, он услышал больше, чем слышали другие. Он плевал на всё, он плевал на себя. Он сумасшедший — такой, каким его сделали, или такой, каким изначально и был, — плевать. Чимин тоже не вписывается ни в одно из окружений, кроме вековой пустоты и многолетнего пыльного уюта в уголках покосившихся кухонь, кроме тёплого свечения старых лампочек в ночи и искренних взглядов сквозь отражения окон, за которыми бушует зима.       При упоминании этого судьбоносного имени сердце на мгновение заливает теплом, а затем — стеклянным дребезжащим ливнем, вытягивающим Юнги в давящую реальность. Туда, где он окончательно оставляет позади стены чистилища, туда, где ответственность давила его до крови из горла, размазывая по лакированным половицам желчью и ржавчиной.       Слышится звонкий хлопок — пощёчина. Но Юнги не отводит мёртвого взгляда ни на миллиметр, заставляя мать схватиться за свою руку и испуганно отступить назад, а потом снова сделать пару шагов вперёд.       Юнги совсем не хочется её понимать, хотя он уже давно её понял.       — Мама, — хрипло сипит он, пока его голос пугающе резонирует в густой тишине, — мне больно.       Горло раздирает. Лязгнув зубами, Мин уводит взгляд и обходит мать, не видя застывших в её глазах слёз и заледеневшей от какого-то мизерного осознания крови, направляясь в коридор и сознавая, что теперь он точно здесь больше ничего не оставил, что ему не к чему возвращаться.       На него больше не сыплются удары. На него больше никто не кричит.       Хлопает входная дверь.       Десять шагов, порог родной квартиры, должной быть чужой. И безвозвратное падение.       Страшно.       Трясущейся ладонью он хватается за ручку двери. Плотно сжимает веки. И толкает её от себя в отчаянной надежде, что сейчас — что вот сейчас — она будет открыта, его встретит звон посуды, шум воды из крана и ложащиеся на любимый силуэт солнечные лучи; что сейчас снова утро, что сейчас Чимин снова там. Ждёт.       Но сейчас за полночь и квартира закрыта. Так, как Юнги её оставлял: два поворота ключа из четырёх на нижнем, один из трёх на верхнем.       Он толкает дверь, чувствуя, как падает. Ноги против воли заводят его в убийственно тёплые воспоминания, ведут к осязанию иррациональной вины, ко всем ситуациям, где он мог ошибиться.       Силы кончаются и в них. Хлопает дверь, тело плечом съезжает по стене. Куртка комкается, пальцы впиваются в её ткань до хруста — контролировать дыхание становится всё тяжелее. Всё перемешивается: день, ночь; сегодня и завтра; прошлое и настоящее; реальность и выдумка; мысли и чувства. Он ведь не Сизиф, чтобы катить это всё в гору. Он ведь не Заратустра, чтобы излагать страшащие истины. Он просто Юнги. Он просто человек. Безликое слабое существо, когда-то желавшее быть кому-то нужным. Разве в этом была его ошибка?       Невидящий взгляд сговаривается с ушедшим восвояси сознанием. Колкий пол, вжиканье молнии рюкзака, розетка. Тишина, писк очнувшегося телефона, пустота на экране. Ожидание, жаркая морозь, обречённость.       Раскаяние.       Он такой лицемер.       Он сказал ему, что будет рядом. Он сказал ему, что возьмёт всё на себя. Но без него он не сможет сделать ничего из этого.       Он больше не сможет ни для кого ничего сделать.       Размытый экран, старый диалог, фотография пятерых радостных парней.       теперь я понимаю тебя       00:54       почему ты сделал это       00:54       почему ты решил всё оставить       00:55       почему тебе было плевать на каждого из нас       00:56       почему ты не понимал что чувствовал я когда мне пришлось смотреть на тебя, стоящего на рельсах, когда ты знал, что это я вытягивал хосока из ванной       00:57       почему ты всё равно пытался сделать это       00:57       У Намджуна жена и дети. Чонгук за решёткой. Сокджин пропал без вести. Один Юнги всё ещё застрял там, где они были все вместе. Остался ли счастлив хоть кто-то из них?       я не выдерживаю       1:00

Приезжай 1:00

      Секунда в секунду — Юнги присланное сообщение кажется иллюзией. Намджун никогда не был так короток, всегда находил причины уверить Мина в том, что у него всё ещё остались силы продолжать… и всегда понимал его с полуслова.       И, неожиданно, Юнги в шокированности колеблется. Ладони дрожат под ответственностью открывшегося перед ним выхода, сверкающего своей нереалистичностью. Он растерян перед этим светом, как растерян младенец перед выходом в этот мир, пугающий своей обширностью. У него никогда не было опции действительного побега, кажущегося сейчас благодатным спасением.       Иллюзорным.       Это всё — лишь подделка. Побег никогда не приводил ни к чему хорошему, Чимин разительно ему это доказал. Но спасать себя или спасать того, кто от спасения бежит? Юнги уже знает ответ: знает, что спасёт себя сам.       Он обещал.       Зубы впиваются в нижнюю губу до крови.       «Хоть бы слово, — мысленно стенает Юнги. Невыносимая дрожь по всему телу никак не унимается. — Хоть бы ты слово написал, хоть бы что-то оставил». Но лишь беспрерывный холод подмораживает его конечности, и впервые в жизни хочется надеяться на рождественское чудо, поверить в абсолютно любую религию, лишь бы кое-кто снова позвал его этим тёплым голосом, чтобы дал о себе знать, себя видеть, помогать, заботиться… дал попрощаться.       Он… ушёл.       Он же правда…       Ушёл.       Юнги сжимает глаза.       Хруст.       Телефон в ладони вибрирует, вырывая из сердца остатки человеческого, надавливая на хилые кости, ссыпая их в труху: это не Чимин. Вновь и вновь кулак врезается в грудь, пока рьяная боль не прекращается.       Гудки, кляцанье, безответность. Переписанные номера и безликие имена. Шорох одежды, тяжёлое дыхание, сброшенная в коридоре куртка. Шаги, скрип отодвигающегося стула, скрежетание розетки — заполненный уведомлениями телефон. Научные руководители, деканат, одногруппники, пара неизвестных заблокированных номеров.       Хоть бы слово.       Лежащая на альбоме для эскизов голубая строительная резинка.       Юнги подрывается на ноги в сторону гостиной, тут же падая на пол. Волоча себя по ковру, он не даёт раскрыться своему рту до тех пор, пока не достигает туалета, выворачивая наизнанку свою ничтожность и убогость. Паника душит его так рьяно и свирепо, что приходится долго приходить в себя, а уже потом буксировать себя в ванную — и обратно к телефону. Галдёж в общих чатах отвращает — никто не обсуждает то, что действительно важно: уход Чимина. А знает ли кто-нибудь об этом, кроме деканата? Волнует ли это хоть кого-нибудь?!       Юнги снова закрывает рот рукой, падая в компьютерное кресло. Стены этой комнаты впиваются в него иглами, проникают в кровь, достигая сердца, сжимая его до предела и заставляя задыхаться. Черные буквы расплываются во взоре, ладонь бряцает по настольной лампе в попытке её включить.       Кому: Деканат факультета ФИиЕС       Добрый день. Подойду сегодня примерно к восьми утра.

От кого: Деканат факультета ФИиЕС Здравствуйте. Хорошо.

      Позволив себе прельститься хоть какой-то информацией с чужого телефона, Юнги от вида фраз, написанных родной рукой в неведомо каком состоянии, выкручивает нервы так, что он перестаёт видеть хоть что-то. Сглатывать тревожность не помогает. Рёбра просятся наружу. Сообщения от незнакомых номеров, брошенных в чёрный список, не отображаются — его попытки дописаться там же.       Мин пролистывает бесчисленные требования и просьбы от кураторов и руководителей, претензии по поводу непосещения занятий, выставок и неорганизации мероприятий, от которых мутит ещё больше.       Чимин не понимал, для чего всё это делал. Но хотел понять, для чего это делают все остальные. Но и у них не было ответа. Никто его на самом деле не знал.       Беседа «хомячки без контроля»       От кого: Ван Мэнь, 3 группа       Может завтра уже будет прачечная работать? (┬┬﹏┬┬)       00:25       От кого: На Чосон, 3 группа       Что вершит работу прачечной в этом мире?       00:26       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       некая незримая сущность или закон       00:26       От кого: Пак Хёнсо, профорг, зам. студ. ком. по делам ин. студентов       ЖИДКОСТИ, ОДНОРАЗКИ‼️       Только оригинальный товар.       Широкий ассортимент.       Лучшие цены.       [Прикреплённое сообщение] 01:01       От кого: Ким Чхаён, 3 группа       удалите уже его отсюда, кто админ беседы?       01:03       Идиотское название. Идиотские обсуждения. Всё это так бесполезно. Где хоть что-нибудь?       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       админа нет уже дня три, кто его зам?       01:46       От кого: Со Ёдун, 3 группа       А у нас вообще есть зам?       01:46       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       ля реально       01:46       От кого: Ким Чхаён, 3 группа       так кто админ?       01:49       От кого: Ван Мэнь, 3 группа       Что вы все как с луны свалились, кто староста тот и админ (* ￣︿￣)       01:50       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       так я ж сказал, что Чимин-ши нет       01:50       От кого: Ван Мэнь, 3 группа       Пусть кто-нибудь удалит этого человека, он наш вообще?       01:50       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       откуда я знаю       01:52       От кого: Ван Мэнь, 3 группа       Напишите старосте, пусть он разберётся с утра (￣_￣|||)       01:53       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       что ж ты такая непонятливая-то. нет его в сети       01:53       От кого: Ван Мэнь, 3 группа       Я пытаюсь решить проблему. Зачем ты лезешь на рожон, если не можешь добавить новой информации? К чему оскорбления? Либо помогай, либо захлопнись. ￣へ￣       01:54       От кого: Си Дзянсянь, 3 группа       ультанула       01:54       От кого: Чо Сехун, 3 группа, мой зам.       семестр закончился, два ночи, а вы до сих пор срётесь       и даже не знаете кто ваш зам       щас удалю.       01:54       [Пользователь Пак Хёнсо, профорг, зам. студ. ком. по делам ин. студентов исключён из беседы] 01:55       Совершенно не думая, Юнги мгновенно набирает номер незнамого Чо Сехуна и в нарастающем паническом ожидании прикрывает лицо рукой. Засохшая кровь неприятно скрежещет по коже.       — Ты чё так поздно звонишь?       На вдохе голос пропадает вместе с адекватной способностью к коммуникации. Она была на плечах Чимина, это его телефон, его квартира. Юнги не имеет никакого права сюда лезть, однако тягость склоняет к эгоизму.       — Ты знаешь… где он? — сипит из горла. Провально. Всё это так провально. Юнги стискивает челюсти, жмурясь, как под наведённым на него дулом гранатомёта.       — Что?       Мин откашливается, вспоминая, что он всё ещё часть этого мира, поэтому надо поздороваться.       — Привет. Я…       — А… — перебивают его; на фоне слышны звуки перестрелки из какой-то шутерной игры. — Это ты. Так я вообще не в курсах.       Повисает пауза. У Юнги нет никаких ресурсов, чтобы вытягивать из него информацию и разбираться в чём-то помимо одного-единственного вопроса.       — А чё вообще за дело?       — Ничё, — тут же выдаёт Юнги, потирая болезненную точку на переносице. — Да почему здесь никто ничего не знает… — шипит себе он под нос, но парень ловко всё слышит и сразу же простодушно отвечает:       — Тут даже не знают лица одногруппников, чё ты хочешь? И ещё, этот хоть кому-нибудь что-нибудь говорил вообще? Он — связующее звено у всех нас, ты видишь, какой бардак везде без него, но он только передавал и организовывал инфу, а не делился собственной. Так что, чел, если не знаешь ты, кто ещё может знать? Можешь спросить у Ён-ён… Да сука ты, блять! — На фоне гремит пару взрывов. — Криворукий ты ебалай, выжимай ёбанную F-ку! Рак объёбанный, блять! Ой, бля, сорян, чел, — тут же затихает одногруппник, бросая спешные извинения. — Звиняй, у меня тут команда рогатых долбоёбов! — Последние пару слов он орёт в игровой микрофон.       Отбивавшая бесперебойный ритм нога останавливается, словно прирастая к полу.       — В смысле?..       — Чё «в смысле»?       Кашель забивает пробитые лёгкие.       — В смысле… почему если… не знаю я, то не знает никто?       — В коромысле, ты чё? Кто его лучший друг, ты или я?       «Лучший друг».       Тяжелый выдох прерывает звук гранаты. Юнги морщится, переставая что-либо понимать.       — Тогда почему… — Гремит автоматная очередь. — …Почему я ни черта не знаю?!       — Ну, ты же в нашей группе и клоунском универе… Бля, ебантяи! Нахуя вы своих атакуете?! Блять, ду ю ми андерстэнд?! Спик инглиш, блять? Олень ебаный. — Слышится рьяное клацанье мышки и дрель по клавиатуре. Настоящий заместитель старосты: решает вопросы даже в пылу игры. Парень снова обращается к Юнги: — Да ты, чел, какой-то заторможенный. Я вообще без понятия.       Как только купол темноты смыкается во взоре Юнги, он бьёт ладонью по лампе, чтобы снова включить её, но не соображает, почему ничего не меняется. Он пробует ещё пару раз до тех пор, пока из губ не вылетает:       — Ён-ён?       — Да, мб она чё знает. Я скину номер. Всё, вопрос решён?       Юнги согласно мычит в трубку, сосредотачиваясь лишь на сброшенном номере телефона после завершения звонка. Его пальцы уже зависают над кнопкой вызова, как вдруг оброненная в разговоре фраза звенит в барабанных перепонках: «Если не знаешь ты, кто еще может знать?».       «Кто его лучший друг, ты или я?»       Дрожь снова проходится по его его размазанным нервам, танцуя на груде переломанных костей. Что могут знать остальные, когда мягкость взгляда, нежность касаний и искреннего дыхания в зимней ночи была адресована лишь ему одному, лишь Юнги? Что они могут знать о его сверкающей, но запятнанной личности, о его блестящих глазах, о россыпи звёздных веснушек, о загорающихся над его головой созвездиях? Что они могут знать, если не видели дальше своего носа? Что они могут знать?       Они не знают. Не знает и Юнги. Но, может, Чимин не знает тоже? Не знает, где он. Не знает, где не причинит себе ещё больше боли, не совершит ещё больше кажущихся катастрофичными ошибок, не нанесёт себе ещё больше травм.       Экран телефона гаснет. Снова загорается. Снова гаснет. Сообщения, сообщения, сообщения — все непрочитанные, незначительные, бесплотные, пустые. В них ничего…       От кого: +82 63 5673 0097       Здаров, ты знаешь этого парня? Ты был с ним на видео, культ.масс просят его контакты       [Пересланное сообщение]       Зайди в беседу, короче       15:21       Погодите.       Беседа «клуб пива»       От кого: Ми Хэвон, студ.актив, культ.-масс. сектор, 4 год       кто-нить знает контакты этого чела? кто-то со студ. аккаунта выложил видео со вчерашней тусовки, нам надо его в культ.масс       [Прикреплённая ссылка] 14:34       От кого: +82 63 5673 0097       Без пон, видосик прикольный       14:35       От кого: Ли Ёнхва, 2 год, староста 2 группы       Видела их       Это что, так завирусилось?       14:38       От кого: +82 63 8274 9333       опаа       кого линчуем на этот раз???       14:49       ЁМА ВОТ ЭТО ГОЛОС       14:51       ТАМ ПРИКРЕПИЛИ ЕГО ЮТУБ-КАНАЛ       14:52       От кого: Ми Хэвон, студ.актив, культ.-масс. сектор, 4 год       бесполезные вы спиноглоты ヽ（≧□≦）ノ зачем мне ссылки, дайте его контакт!       15:15       От кого: +82 63 8274 9333       НЕТ ТЕПЕРЬ ОН НАШ       ЧОНА, СРОЧНО ПИШИ ПЕДОРГУ, ОН НУЖЕН ОРКЕСТРУ       15:15       @chochona       15:16       @chochona       @chochona       15:17       От кого: Со Чона, 2 год, моя подгруппа (технологии)       Если он с нашего факультета, он есть в этой беседе. Просто подождите       15:17       От кого: +82 63 5673 0097       Там с ним наш мировой староста, он должен быть тут       15:19       Юнги роняет телефон из рук, приземляясь лбом на согнутый локоть. Вычеркните его из этой вселенной.       О кого: Ми Хэвон, студ.актив, культ.-масс. сектор, 4 год       пока в тт завирусилось, нужно брать по-максимуму! надо продвигать наш студенческий тикток, напиши ему! инициатива, всё дела! уговорите его ТТоТТ       15:19       От кого: Со Чона, 2 год, моя подгруппа (технологии)       если он есть здесь, твоя политика уговаривания уже трещит по швам       15:21       От кого: +82 63 5673 0097        [Пересланное сообщение] ок напишу       15:25       Он не будет смотреть на это. Он не будет никуда нажимать, он не будет даже обращать на это внимание, чтобы оно мёртвым грузом свисало с плеч и склонялось острым лезвием гильотины над его шеей. Он не будет.       Некая ярость начинает закипать в нём, бурлить несмиренно, гулко, стоит только завидеть заоблачные цифры просмотров, что набрало то самое видео, которое он мысленно молил хоть кого-нибудь сохранить, но никогда не думал, что их бесценный момент всплывёт таким образом. Так, с несколькими тысячами комментариев и ссылкой на его вечно тихое убежище. Кто из его восьми подписчиков умудрился распознать в скрывшемся за Пак Чимином силуэте того самого придурка, что раз в год снимает даже ему не нужные видео и пишет песни?       Песни.       Что-то в нём медленно умирает.       Никто и не должен был её видеть. Никто и не должен был её слушать, она была посвящена лишь единственным ушам, которые не должны о ней узнать.       Юнги медленно оборачивается. Встаёт на негнущиеся ноги, подходит к разложенной диван-кровати, на подлокотнике которой стоит ноутбук, возвращается обратно — и замирает. Ладони порхают над клавиатурой, вводя пароль от аккаунта. Не может быть так, что по той ссылке действительно переходили. Это просто ничем не примечательное домашнее видео — их видео, с парой вдребезги пьяных и парой бесповоротно влюблённых глаз — никто бы не стал интересоваться, что за ним стоит.       Стал бы.       Две тысячи.       Их было восемь.       Две тысячи людей решили нажать эту несчастную кнопку, звоном колокольчика активирующую вывод в атмосферу ядерных ракет. Юнги прячет лицо в ладонях, отказываясь бросаться к конкретному видео и тому количеству людей, что могло его посмотреть.       Мутные глаза решают добить его окончательно, цепляясь за пару немыслимых цифр.       Господи, там почти миллион.       Тянет. Сердце тянет, наматывая на кулак. Все эти песни бесполезны. Все эти песни бесполезны без Чимина. Юнги не силится нажать на последнюю, в приступе контрастных эмоций посвящённую единственному сердцу, а теперь выставленную на всеобщее обозрение.       Здесь всё случилось из-за Чимина. Если бы не Пак, всего этого бы не было. Уехав, он забрал всё это с собой. Чимин исчез, его нет ни в одном закоулке этого города, Чимин оставил всё это позади. Всё, всё, всё это не имеет никакого значения.       Юнги, в бессилии склонившемся над письменным столом, очень хочется так думать.       «Ты бежишь дальше. Я надеюсь, что твой путь лежит к самому себе».

«Не видеть тебя — это мой единственный шанс спастись Водопада изгибы, уносящие к пропасти»

      Нет сил выключать этот звук, так же как и нет сил читать вереницу комментариев.

«Моя выдумка, моя фикция Распадается наша коалиция»

      Его выворачивает наизнанку. Мучительно, едко, окончательно. Он знает, что не сможет найти его — того, кто не хочет быть найденным.       Он отпустил. Юнги — не может.

«Я бы поверил в то, что все это — вымысел Если б мог такую правду вынести Но твой взгляд нашептал об обратном Аккуратно, но десятикратно»

      Пауза. Нужно срочно нажать на неё.       @kknina: вы тоже из тт?       ответ @ugggh: @kknina, даааа       @ilovecats: Увидела вас в тиктоке, оказалось, есть оригинальные песни! Вы очень замечательные, спасибо за чувства, переданные в музыке и строках, спасибо за музыку!       @idont_nn: ой бля больно       @RxAMV: Побольше бы таких песен       @rubickwilde3007: Просто мурашки по коже от песни!       @koks2: можна текст пж?       @wester_wald: ехал на поезде под эту песню в родной город, всю ночь просидел у окна       @user-bg1gg9xu1y: При прослушавании всех этих песен здесь, мне кажется, нельзя остаться равнодушным. Сразу веет старыми воспоминаниями и тоской. Когда сидела, читала комментарии, истории других людей, то даже внутри что-то сжалось… то, что происходило с каждым из нас…       Юнги медленно закрывает глаза, отсчитывая мгновения до его эмоционального коллапса. Его душит значимостью, с которой нет никакого желания мириться, которую нет никакого желания признавать. Не может такой, как он, что-то передать: его никогда не слышали.

«Не будет просто, но так интересней Я полюбил тебя сильнее, чем в песне»

      Уткнувшись лбом в изгиб локтя, Юнги съёживается, пока тело беззвучно сотрясается. Стены сжимаются окончательно. Финальный аккорд.       — Я… — рвётся из горла в рукав толстовки. Его не услышат, в этом больше нет никакого смысла. Ему больше не нужно ничего из этого.       Только он.       «Я же…»       Его нет.       «Я так сильно тебя люблю».

— ✗ —

      Юнги смотрит на крохотную кэноновскую мыльницу, умещающуюся в его ладони, и протягивает тетрадный лист старичку из раскинувшейся на несколько сотен метров барахолки под крытым навесом. Тот тянет свои морщинистые уголки губ вверх, бормочет череду слов-благодарностей, однако Мин глядит стеклянными глазами на матовую защиту для объектива, зная, что эта фотокамера присоединится на полку к отряду таких же замерших во времени и ожидании вещей. Он смотрит на неё, в который раз мысленно повторяя, что не мог Чимин вычеркнуть себя из жизни, ни слова после себя не оставив. Смотрит и надеется, что Чимин просто пошёл дальше.       Его окликают, заставляя впиться мёртвым взглядом в края размытой фигуры: он забыл сдачу. Юнги разворачивается, передвигая ногами по слякоти и направляясь в дни, которые превратились в бесплотные слова. Всё возвратилось: утро, забитый людьми автобус, пыль строительных материалов на новой подработке; обед, пачка сигарет, смолистый запах; вечер, шум ресторанов быстрого питания, рёв машин, расплёскивающих лужи по хлипкому мопеду из приютившей Юнги компании доставки.       Он не ночует в тех квартирах, не имея права на существование там, но проведывая неожиданно проросшие хризантемы, для ростков которых пришлось подыскать вазон и земли. Юнги нечаянно проезжается ножом по запястью, когда пытается открыть пакет с аммофосом, а потом наблюдает, как рассыпавшееся удобрение пропитывается каплями крови.       Кровь засыхает, рана затягивается сама: Мин ничего с ней не делает.       Призрачное эфемерное отражение Чимина в окружающей действительности не преследует его: на всю вселенную лишь единственный такой квазар. Юнги просто больно. Больно видеть, больно дышать. Больно загружать чужие шкафы никому не нужным хламом, таскать их совместную фотографию с крыши в изношенном кошельке. Больно пробиваться сквозь морозный ветер, иссиня-чёрный зимний туман, рассеивающийся под тёплым светом фонарей. Больно, когда подкашиваются ноги, а колени проезжаются по льду. Он снова там, на перекрёстке, но больше ни о чём не просит.       Он работает, потому что нужно купить пару коробочек фотоплёнки. Он принимает предложение о вакансии менеджера, потому что нужно купить специальный светонепроницаемый бачок, дистиллят, фиксаж и проявитель. Он продолжает заряжать чиминовский айфон, ни на что больше не годный, и денно чего-то ждать, использовав все свои возможности и связавшись с каждым, кто перебросился с Чимином хоть фразой. Он записался в чёртов культурно-массовый сектор, чтобы добиться расположения деканата и выпытать хотя бы телефонный номер опекунов Пака, выкрасть адрес его регистрации и досье, чувствуя себя последним кретином на земле, который пытается достичь того человека, который не хочет, чтобы его искали. А потом трезвонить, попадая на секретаршу в каком-то офисе, изначально не дожидаясь никакого внятного ответа и затем продолжая терроризировать телефонную линию на постоянной основе. За это время он успевает накопить на студию на первом этаже в центре города, заезжая в неё с одним рюкзаком, проводя по окрашенным в белый стенам рукой и совершенно ничего не чувствуя.       Он не думает. Он становится слепцом. Он начинает делать то, что делают все безликие фигуры в этом монохромном удушающем городе, абсолютно не пытаясь понять зачем. На его сердечной катушке заканчивается свободное место для кадров, он снова застревает в прошлом, собственноручно смазывая холст реальности. Он всё-таки становится частью этих полуразрушенных молчаливых домов.       Утро, ночь. Утро, ночь. Нужно купить экстрактор фотоплёнки. Нужно заполнить логистические бумаги. Нужно проверить квартиру.       Утро, ночь. Ночь. Ночь. Ночь.       Его щёки перестают замерзать, его тело перестаёт колотиться. Его руки перестают перебирать гитарные струны, его ладонь больше не растирает ненароком чернила. Но его сердце не перестаёт молчать, с каждым наступлением темноты терзая внутренности всё свирепее и свирепее, дьявольски закручивая нервы в жгут и поднимая с матраца, заставляя взгляд наткнуться на пыльный музыкальный инструмент, разобранные фотокамеры и стопку проявленных фото, прижатых старыми блокнотами. Оно донимает Юнги безостановочно и кощунственно, не позволяя забыть ни осколка воспоминаний, ни переведённых на бумагу их совместных кадров, не позволяя сомкнуть глаз до тех пор, пока Юнги опять не заберётся в муть существования по локоть.       Но он избавился от этого. Он больше туда не полезет.       Белые стены безжизненно поддерживают каркас здания — ничто не сжимается над ним плотным кольцом. Пыль оседает на кончике языка, по потолку не ползут вены растрескавшейся штукатурки. Тишина холодит сознание, мороз цапает голые ступни. Когда Юнги заходит в пустую ванную с недавно выложенной плиткой и едким запахом свежей краски, он врезается в своё отражение и шарахается, понимая, что прошло две недели. Бессонных, неустанных, безрезультатных.       Его больше ничего не трогает. Что-то закончилось там, в том доме. Вселенная там остановилась.       Шорох шагов приближается к гитаре, застрявшей в чехле. Её пришлось посадить в клетку.       Пальцы подхватывают телефон, выдёргивают шнур из разъёма, рвано открывают ютуб и вместо того, чтобы наконец коснуться заветного «удалить канал», натыкаются на полчище новых комментариев, что адресованы совсем не ему, а тому, кто застрял в прошлом.       Надо закрыть. Удалить и закрыть. Он больше ничего не чувствует. Это не его.       Зубы плотно сжимаются.       Он скучает.       Как же сильно он, чёрт возьми, скучает.       Нестерпимо, до невозможности.       Юнги сдаётся. Клонится в сторону, хватается за хлипкую столешницу крашеного стола и врезает кулаком себе в грудь, не силясь сделать даже вздоха. Запах новостройки травит. Брови хмурятся в катастрофической боли, что была заглушена совершенно мерзостным и дрянным безразличием, маску которого становится невыносимо терпеть. Юнги срывает её, смахивая со стола груду вещей. Грохот забивает уши, словно знаменуя выбор правильного пути.       Его снова душит. Раздирает на ошмётки — Юнги собирается разодрать всю эту реальность. Бессмысленную, пустозвонную. Пусть всё катится к дьяволу, пусть все сгинет к чёртовой матери вместе с ним самим. Выкручивает кости? Превосходно. Болят руки? Прекрасно. Разрывается сердце — Юнги прямо сейчас его и вырвет, схватит треклятую гитару и размозжит ею всё, что так настойчиво из него лезло.       Ну, куда же ты подевалось? Гитара в руках, а где же слова? Где же эта мелодия, что продолжала биться и биться о череп, а?!       Вот его ноты, вот его звуки, вот его чёртова жизнь! Вся на бумаге! Вся в чернилах! Ты этого хотело, сердце?! Самоубийства? Получай! Выметайся из грудной клетки! Убирайся, убирайся, убирайся!       Юнги больше не может дышать в этой однотонной, мутной, хладной и омертвевшей толпе с вязкой тьмой вместо человеческих лиц. Он собирается стереть своё дыхание в порошок, если это именно то, что не давало ему покоя, не давало просто пойти по бессознательному протоптанному пути большинства.       Пусть всё

катится

к чёрту.

— ✗ —

      Когда за окном поднимается солнце, а застрявшие в утренних пробках автомобили начинают гудеть, карминовые лучи заползают в четыре стены и сливаются с размазанной по стопке бумаг кровью. Откинувшись на спинку стула, Юнги созерцает высокий потолок, где отражаются оранжево-багровые разводы. Голова чуть склоняется в сторону — попытка высмотреть там что-то завораживающее с треском проваливается. Глаза не моргая утыкаются в росчерки нот и сведённые дорожки, цепляют свидетельства чьей-то жестокой смерти — и снова возвращаются к потолку.       Нет, там нет ничего интересного.       «Хосок, — думает Юнги. — Ты пропустил кое-что захватывающее, не удержавшись и поспешив. Это — намного сильнее, чем смерть. Это рождение».       Юнги медленно разгибается, с силой хлопая себя по коленям, чем всколыхивает сотворившийся вокруг него хаос. Вставая, опрокидывает ещё какие-то безликие предметы, грохочет стулом и дверцами шкафа, срезает отросшие волосы почти в половину, приводит себя в порядок и топится в ледяной воде, чтобы следом нацепить на себя набор адекватных и недавно приобретённых вещей для собственных похорон. Белая рубашка, светлые жилетка и брюки не пришлись по назначению, но всё же пригодились.       «К чёрту тебя, Сизиф. Я выдрал себе сердце, я его зажгу».       Ключи, телефон, кошелёк. Шумный центр города, электричка — мир продолжает проноситься мимо него.       В чужом телефоне не было ничьих номеров, Чимин не оставил никому о себе ни капли информации, будто действительно знал, что играл одну из хорошо продуманных пьес, и поэтому не хотел, чтобы часть его искренности запятналась его лживой и лицемерной жизнью. Был ли Юнги с Тэхёном включены в его вычитанный сценарий?       Впереди возвышается Теанский кампус университета Хансео. Из-под сошедшего в этом городе снега выглядывают тонкие листочки вечнозелёных деревьев. Под их кронами в течение дня проходят более трёх тысяч лиц, в которых Юнги силится высмотреть одно-единственное, что пытался сделать ещё несколько недель назад. Сейчас же он будет стоять до посинения. С десяти часов до поздней ночи, с полночь под ранее утро, пока глаза не замылятся, взгляд не наткнётся на светло-рыжие волосы, а ослабшие руки не выхватят тело из толпы.       Когда на него уставляется пара светло-карих глаз, Мин осознаёт, что почти разучился говорить. Резко затормозив и развернувшись, парень в дутом пуховике вырывается из хватки и скидывает с головы меховой капюшон. Когда тот начинает сам заполнять пустоту вопросами, Юнги хочется в кои-то веки выдохнуть. Он включает голову лишь на последней фразе, улавливая её обрывок:       — …Здесь делаешь?       — Прости, что так резко и без предупреждения, — басит Мин, из-за чего снова приходится откашляться. На него смотрят с подозревающим прищуром, ожидая продолжения развернувшегося действа. — Когда ты в последний раз связывался с Чимином?       Тэхён щурится ещё сильнее.       — Чимин? А… — Он складывает руки на груди, уводя взгляд вбок в попытке припомнить хоть что-то. От Тэхёновой заминки сердце судорожно прокалывает. — Когда в последний раз приезжал к нему, тогда и связывался.       Юнги сжимает кулаки, раздирая и так стёсанные раны. Ещё один незнакомец, ещё одна декорация. Невыносимо носиться по сцене, не ведая сюжета и реплик.       — Ты не писал ему? — вылетает изо рта чересчур придирчиво, отчего Ким вздёргивает бровь.       — По поводу учёбы здесь что-то спрашивал.       Юнги неосознанно делает нетерпеливый шаг вперёд.       — Что?       — М-м… Техническую часть организации чего-то? Я уже и не помню. Так что ты здесь делаешь?       Хочется денно выматериться. Юнги крепко сжимает челюсти, медленно закрывая и открывая глаза в попытке успокоиться.       — Ищу его. — Юнги глядит в асфальт, в многомиллиардный раз перебирая отсутствие оставшихся вариантов.       — А… — снова тянет Тэхён, поглядывая на наручные часы и заставляя обратить на себя внимание. — Понятно. И для этого ты приехал аж сюда?       Юнги смотрит ровно в его глаза, выставляя напоказ своё покоцанное лицо.       — В этом есть что-то необычное?       — Да нет. Просто странно.       Больше не терпя этих куцых реплик, Юнги отбрасывает всякие правила приличия, избавляясь от вынужденно вежливого тона.       — Странно спрашивать о человеке или что?       — Что ты от меня хочешь, я не понимаю? — тут же защищается Тэхён. — Я не знаю, где он.       — Даже нет представлений?       Взмыленный, Ким снова стреляет глазами на свои часы.       — Откуда у меня могут быть представления? Ты думаешь, я ему кто? Друг?       Что-то ломается во взгляде напротив на последнем произнесённом слове, что-то колкое и жжёное проносится эфемерным призраком, давая чёткое понимание того, что перед Юнги стоит ещё один покорёженный человек. Да, он думал, что Тэхён был ему другом, но всё снова оказалось наоборот.       Все они выживают как могут в этом мире. Мин всего лишь пронзительно глядит на Кима, а тот уже готов отстаивать своё место в этом мире и без умолку себя оправдывать:       — Как я могу понять, о чём он думает, если он ни о чём не говорит? Был и остался тем самым роботом, с которым я познакомился в ресторанном сборище. — В ход пускаются рукоплескания. — Лишь иногда вынимал из себя жёсткий диск и превращался в функционирующую личность. И то — когда? Что ты на меня так смотришь, будто секунда на секунду набросишься? Боже, — вздыхает Тэхён и, переполошившись, делает пару шагов назад, поправляя сумку на своём плече.       — Ресторанном сборище?       — Слушай, а ты от него недалеко ушёл со своими фразами-переспросами. Как заведённый, — ляпает Ким и, легко раздражившись, снова подходит ближе, но избегает взгляда. — Если когда-то хоть кому-то и мог что-то сказать, так это, наверное, тебе. Я ничего не знаю. — Повисает пауза, в течение которой Тэхён беспокойно жуёт губу, а Юнги продолжает просто на него смотреть. — В ресторане, в ресторане я с ним познакомился, боже. Была встреча, организованная одним из банковских филиалов, какое-то мероприятие, я не помню. Я уже давно не участвую в таком, я студент и я учусь. Всё. Я больше ничего не знаю, у меня пары.       Резко развернувшись, парень рассекает тротуар широкими шагами, а потом вдруг разворачивается, грузно ступает назад и требовательно вытягивает руку. Юнги, теряясь от жеста, впервые смотрит на кого-то так, как всегда смотрели на него: как на умалишённого.       — Футболка. Когда вернёшь?       Юнги практически кривится, разворачиваясь.       — Когда позвонишь Чимину и узнаешь, как у него дела.       Тэхён хмыкает. Мин знает, что просьба брошена об землю и неизвестно, претворится ли в жизнь. Хочется просто уйти, поставив в этом кислом и саднящем разговоре точку, но нечто незавершённое тянет его назад, разворачивает к модельным чертам лица и светло-пшеничным глазам.       — Он звал тебя тогда на крышу? — спрашивает Юнги, на что Ким изумлённо моргает.       — Что? Какую крышу?       — Когда ты к сестре своей приезжал. Он звал тебя на крышу?       То, как хмурится этот парень, прежде чем его лицо озаряет пониманием, просто непередаваемо. Тэхён цыкает, качая головой.       — Нет.       Юнги мелко кивает.       — Понятно. Спасибо.

— ✗ —

      Как именно он прокладывает дорогу обратно в свой осточертевший город и сколько часов на это уходит, уносится из памяти и взлетает к пепельно-фиолетовому небосводу, истерзанному оранжевыми росчерками. Дома окунулись в глубокое пламя, зазывая с собой. Юнги бы послушал их, однако губит желание навсегда застрять в рейсе на самолёте в один конец.       Вечер всегда был невообразимо тёплым, незримо успокаивающим. Он с Чимином разваливались на ковре в гостиной — таком старом, что впору уже было его отнести на свалку, а не проклято пылесосить, жалея антиквариат, — и обкладывались учебниками, материалами, копиями и картами, вырисовывая чертежи астрофизических установок и, казалось, до бесконечности решая задачи, потому что Юнги никак не мог отцепиться от когда-то брошенной фразы о космосе и попытке его покорить. Ничего не было важно, кроме теорий, гипотез, формул, блеска глаз, искрящихся веснушек и тепла, благодаря которому дни выкарабкивались из режима выживания. Ощущалась бескрайняя гармония, вера, что на этом свете всё-таки можно жить. В таком уюте жить хотелось. Теперь же — склонившиеся в сырости болотистого оттенка стены подъезда, прокуренная площадка, глухие шаги до девятого этажа.       Как вдруг, на пятом, сознание звенит. Что-то врывается в него острым скрежетом, выдёргивает из плотного вакуума — ругань, грохот, тяжёлые хлопки двери. Подняв голову и опершись о металлические прутья, Юнги вглядывается в коловерть лестниц, прислушиваясь. Сердце неспокойно трепещет, уже чувствуя приближение чего-то опасного.       Руки снова начинают трястись. Юнги несётся по ступенькам наверх, приближаясь к эпицентру воцарившейся на девятом этаже картины.       На последней он застывает. Застывает и не может сделать и шага, неотрывно впиваясь взглядом в сторону квартиры Чимина, кучи разбросанных вещей, разломанный стул, высокую мужскую фигуру в длинном чёрном пальто и того, от чьего вида перекрывает дыхание.       Чимин.       Чимин.       На площадке стоит пугающий грохот. Время замедляется, окончательно останавливаясь. Юнги, не чувствуя ног, отчаянно цепляется за перила.       Он возвращается обратно. Будто бы и не было этих недель, будто бы это был всего лишь программный сбой, разрыв матрицы вселенной, перелом сознания, окрасивший её полотно в чёрно-белый цвет. Словно мир поставили на паузу, а теперь возвратили ей первоначальный облик. Пригвождающий колкой болью, слепящий глаза, невыносимо мучительный, но оттого — настоящий.       Никто из них не сможет спрятаться, никто из них не сможет убежать друг от друга.       Щёлкает кнопка воспроизведения.       Чимина, помятого, с разбитой губой пытаются выволочь из квартиры, но тот, почти не видя себя от гнева, рьяно сопротивляется. Не попадается ни на секунду, не даёт схватить себя, впивается в косяк двери пальцами, но и не может отбиться. Его силком тащат за шиворот — лишь трещит горловина футболки.       — Паршивец, а ну выметайся!       Ругань сотрясает стены. Проклятия отпечатками липнут к сознанию. Гнев, скопившийся в сердцах, захватывает обоих, что пытаются то ли покалечить, то ли прибить друг друга — от воспламенившейся сцены органы сминаются в кашу, вскипает кожа. Мужчина выравнивает раскатистые плечи, силой выдающие в нём статус, — Юнги отчётливо понимает, кто это может быть. Понимает и леденеет.       — Не поеду, никуда не поеду! Отвали от меня! — Чимин собирает собой все углы, когда его протаскивают в двери.       — Следи за словами, щенок!       Юнги впивается застылым взглядом в Чимина, пытаясь оторвать чёртовы ноги от пола. Тело не двигается. Мин замахивается, всаживая кулак себе в бедро, ощущая раскаты захватывающей его паники от той силы, которую Пак вкладывает в каждый замах и в каждое слово, словно оставшийся последним в поле боец, бесстрашно идущий на танк.       От него хлещет сопротивлением. Доселе невиданным, мощным и свирепым сопротивлением. Полный отчаяния, Чимин делает то, чего никогда не осмеливался сделать: упрямо борется. Его руки заходились в тряске от одного лишь упоминания об этом подобии человека, взгляд беспомощно носился по округе при рассказах о прошлом. А сейчас в его кулаке звенит зажатая связка ключей; замахнувшись, Пак выворачивает чужую руку и всаживает в неё ключ. Резьба раздирает грубую кожу, мужчина выругивается, шипя, и с силой дёргает Пака за грудки к себе.       — Мелкий!..       Висок прорезает воспоминаниями.       Страх.       Юнги чувствует первобытный страх, не понимая, откуда в нём такой испуг, а потом сознаёт, что он чужой — тот, что он неосознанно разделил с Чимином. Пак совершенно ничего вокруг не замечает, давая нечеловеческий отпор и сосредотачивая всю силу даже в глубоких вдохах.       — Перестань меня преследовать! Откажись от меня официально! Что, кишка тонка?! — орёт он в чужое лицо, уворачиваясь от очередного захвата, и, колотясь, выпинывает отца в коридор. — Не трогай меня!       — Думаешь, на тебе свет клином сошёлся?! Убежал — и никаких последствий?! Когда ты входил в эту семью, ты уже должен был знать, на что подписался, мелкая ты скотина!       — Я не вернусь! Ни копейки твоих денег я не взял! Я не ваша собственность! Отстань! От! Меня! — Снова отмахиваясь и выставляя запястье, Чимин вылетает за входную дверь и панически хватается за нее, чтобы с размаху припечатать её в отца.       — Ты за это время не наигрался? — Мужчина чуть ли не с треском хлопает по металлической поверхности двери, играя желваками на возрастном лице. Он одаривает Чимина таким уничижительным взглядом, будто он — мелкая мошка, стоящая на его пути до желаемой цели, но которую нужно сохранить в живых. Расходный материал. Декорация.       — Я не твоя псина, — рычит Пак.       — Вот же… — шипит, не зная, как заставить Чимина перестать сходить с ума и сопротивляться. — Я растил тебя совершенно другим!       — Ты не растил меня. Ты убивал меня.       — И что, мстить решился? Подыскивать новые способы, как позорить нашу фамилию? — Голос наполняется пугающим холодом. — Отрепье могло вырастить только отрепье. Старому идиоту следовало забрать тебя с собой.       За секунду Чимин преображается: сжимает кулаки и хватает мужчину за грудки с откровенным желанием вцепиться ему в горло хоть не голыми руками, так зубами.       — Ты не имеешь никакого права говорить о нём. Ты, избавившийся ото всех! Думаешь, я не знаю?! Думаешь, сделал из меня тупого робота, в которых превращаешь людей?!       Одна искра — молнией вспыхивает полымя. Задевает за живое, расплёскивает горючее, окончательно выводя мужчину из себя.       Никогда ещё Юнги не видел на родном лице такой дикой хтонической злости, такого беспощадного желания стоять на своём. Чимин сжимает кулаки в кровожадном отвращении до напрягшихся вен.       А потом он замечает Юнги. И все краски в одно мгновение сходят с его лица. Его пальцы разжимаются, твёрдая поступь прекращается, тело прибивает к земле.       Безжизненно оторопев, Чимин выпадает из происходящего, смотрит до мороза в лёгких испуганным взглядом, начиная дрожать, и полностью забывает про стоящего напротив него человека. Этим пользуются, плечом впечатывая Пака в стену.       Юнги смотрит в ответ, теряясь в поголовном испуге родных глаз, будто на самом деле это он прижимает Чимина к стене, будто он — нечто ещё более катастрофическое, чем взъевшийся исступлённый мужчина. Будто одно его присутствие выворачивает Чимина наизнанку, заставляя его в ужасе застыть.       И рассечь щёки слезами.       Юнги оступается, совершенно не понимая, что происходит и что ему делать.       Почему…       Почему он так боится?..       Он боится… Юнги?       Сердце с хлопком разрывается от безумной и кошмарной картины, которую он надеялся никогда не допустить и причиной которой он стал. Юнги кажется, что кровавые ошмётки попадают на его лицо.       Ему потребовалась секунда. Секунда его присутствия — чтобы довести Чимина до панических слёз, чего отцу не удавалось долгие годы.       Тот, завидев отсутствие сопротивления, пользуется моментом и замахивается.       Юнги вдруг осознаёт, что ещё никогда не разбивался по-настоящему.       — Не хочешь по-хорошему? Так будет по-моему! — ревут гремящим эхом. Однако взгляд Чимина стекленеет. Он больше ничего не слышит, теряя себя, теряя нить реальности, выглядя так, как и Юнги одним злополучным утром.       Мужчина размашисто вскидывает кулак.       Пак даже не закрывается руками, словно из них уже ушла вся жизнь, словно в них впились осколки только что разлетевшейся вселенной, оставившей после себя абсолютную пустоту с кричащим отчаянием. Здесь Чимина больше нет.       Юнги бросается за ним, готовясь прыгнуть в любые недра ада, лишь бы вернуть его заслуженную жизнь обратно. Инстинктивно рвётся вперёд, отшвыривая от себя сумку. И клянется, что если он не успеет, то похоронит себя живьём.       Но он успевает.       Крик за спиной плотно застревает в его голове вместе с глухим треском. От увесистого удара в ушах стоит жуткий звон. Согнувшись, Мин дотрагивается рукой до носа и видит на пальцах кровь. Эту кость всё-таки окончательно доломали.       Взгляд расплывается, видимость стремится к нулю, застилая взор чёрными пятнами. Побои от матери даже не сравнятся с этой силой — Юнги чувствует кровь во рту и надеется, что не лишился зуба, потому что голова ноет так убийственно, что Мин не может заставить себя открыть глаза. Он вслепую вытягивает руку за спину, нащупывая там запястье Чимина, и с силой толкает его назад за порог, в квартиру.       Дышать становится невозможно, однако Юнги насильно открывает глаза. Реальность двоится, фокусируясь на грузном силуэте. По шее стекают горячие струи.       Это его поле. Он привык к побоям и не даст привыкнуть к ним кому-то ещё. Не Чимину. Он ляжет здесь костьми, но Чимина никто не тронет.       Всё человеческое в нём как по щелчку отключается, дрожью расходясь по предплечьям в последний раз. Мин резким движением поправляет съехавшую куртку, выравниваясь. Он открывает рот, чтобы выплюнуть пару слов, но давится кровью, стирая густую вязь рукавом.       Гнев застилает взгляд. Этот человек хотел с такой ненавистью ударить своего сына? Он что, хотел его вырубить или убить? И за что? За то, что он не подчиняется? За то, что просто существует? За что?       У этого вообще есть ответ?       Боль рассеивается, вышибленная клином. Юнги впивается в чужие глаза мёртвым взглядом, стряхивая руку от крови. Раз он не может говорить, он покажет, что ещё одно любое подозрительное движение — и он не преминет убийством, выглядя в точности как тот, кто очень давно жаждал это устроить. Это из-за вот этого морального урода Чимин бросался в губительную панику и в бесконечные побеги, только и успевая подбирать за собой травмы, побои и страхи? Юнги собирается вернуть всё это его отцу обратно.       Ему чеканят какую-то речь — он не видит в ней совершенно никакого смысла. Юнги слишком сильно устал, чтобы слушать жалкие блеяния из прогнивших уст. Он замахивается рукой, отпихивая мужскую фигуру, а другой тянется к ручке двери, стоя одной ногой на площадке.       Голову раздирает писком. Приходится прилагать колоссальные усилия, чтобы просто держаться в вертикальном положении.       Ему не дают захлопнуть дверь. Выпирают грудь, бранятся, вызывая лишь иступлённое омерзение. Юнги сглатывает остатки крови, чтобы разомкнуть губы:       — На выход, — хрипит раскатисто, не прерывая зрительного контакта. Если этот человек сейчас не отойдёт в сторону, Юнги пришибёт его дверью. Никто не позволял человечеству распускать руки, никто не разрешал им трогать других людей. Если им нужно объяснить это им на пальцах, Юнги — первый в очереди, чтобы обрушить на них лавину десятилетиями накопленных эмоций.       Ухо откладывает. Фигура подаётся вперёд, наступает всей своей мощью, бросая раскатистые крики за спину Юнги, который прерывает её движение одной ладонью, не позволяя сделать и шага в чужую сторону. Мужчина раздражённо застывает, переводя на Юнги своё внимание.       И снова взгляд, как на мешающую болотную мошку.       — А ты ещё что за маргинальное отродье?       — На выход, — только и повторяет Юнги, откашливаясь. Глаза пронзает болью, ломит череп. — Оглох?       Выругавшись, мужчина выплёвывает:       — Я сейчас не побрезгую всадить твою голову в стену ещё раз. — И снова обращается за спину Юнги: — Мелкий гадёныш!.. Я…       — Угрозы? — скалится Юнги, вновь с силой отталкивая мужчину от себя и обнажая окровавленные зубы. — Они ни на кого здесь не подействуют. Как будешь рассчитываться… — Делает резкий выпад вперёд вперёд, чуть склоняя голову и указывая на свои слипшиеся от крови волосы. — …За это? Полиция тебе не страшна?       — Ты? Полиция? — смешок.       Юнги не смешно.       Оскалившись, что какой-то местный придурок мешает ему разбираться с давно прожравшими мозг проблемами, мужчина вцепляется ладонью в капюшон Мина и рвёт его на себя, но Юнги не сдвигается с места ни на миллиметр. Тогда он снова избирает своей целью того, кто стоит позади:       — Да я всю…       — Кто ты здесь такой? — гаркает Юнги, прерывая на полуслове. Он уже привык, что про него всю жизнь говорят в третьем лице, привык, что никогда не берут во внимание. Привык быть мошкой, привык быть препятствием — он не даст ему пройти, изведёт жужжанием до неистовства.       Кто-то касается его плеча, почти невесомо, мягко. Сердце мгновенно унимается, но Юнги не даёт ему ослепнуть: тут же вскидывает руку и прижимает ладонь к стене, беспрекословно преграждая Чимину путь вперёд, чтобы даже не смел соваться. Никто сейчас не сдвинется с места, ему абсолютно плевать, что о нём думают они оба.       На него снова наступают, доводя до клокочущего раздражения. Как же он ненавидит это мерзкое бесстрашие и эгоистичную власть, словно можно уродовать жизни направо и налево, возомнив, что имеешь на это полное право. Как же он ненавидит то, что Чимину приходилось терпеть это каждую секунду своей жизни, не желая опуститься до подобного, а теперь стоять и в полном отчаянии не сметь сдвинуться с места. Они же так старались Чимина разбить, так старались уничтожить все его попытки к исцелению, всё, что он так оберегал и строил, а вот что будут делать, если попробовать уничтожить их?       Юнги знает, что будет, если его ударят. А что будет, если ударит он?       Диссонанс переругиваний давит на виски, но Юнги не даёт манипуляциям достичь Чимина и преграждает дорогу им обоим. Он чувствует, каких сил Паку стоит просто стоять лицом к лицу с его исконным страхом и как его убивает это тяжёлое и отравляющее присутствие собственного отца. Он — как невыводимое пятно, как мерзкий хронический паразит.       — В следующий раз я тебя…       Не выдержав, Юнги резко хватает мужчину за грудки и хлёстко заставляет его посмотреть на себя. С такими людьми бесполезны разговоры, с такими людьми нужны иные методы.       — Если ты будешь его преследовать… — Юнги встряхивает его и отшваркивает назад, сжимая кулаки на воротнике пальто. — Я опущусь на твой уровень, и следующим в стену загремишь ты. — Со лба ползёт струйка крови, рассекая лицо надвое. — Ты же знал, куда ехал, не так ли? Ты же знал, что здесь совершенно другие правила? — Улыбка без капли эмоций превращается в нечеловеческий оскал. Юнги совершенно нечего терять, а с собой он может забрать всё.       Последняя фраза доводит фигуру напротив до какого-то отчаянного безумства, что резонирует с губительным холодом в глазах Мина. Вот его долгожданная цель — Чимин — наконец стоит на каком-то ничтожном расстоянии, однако некая сошка превращает его в недосягаемое светило — и эта сошка будет стоять до последнего.       Его точно так же хватают за воротник и замахиваются, но Юнги лишь отбивает удар запястьем и, замахнувшись плечом, с грохотом пригвождает мужчину к стене. Годами сдерживаемая сила наконец находит выход.       Виски прорезает болью. Тело напрягается, доведённое до предела. Удар в лицо, впечатавший его в стену головой, пришёлся действительно чудовищно ощутимым, однако Мину абсолютно плевать на то, что творится с ним — гораздо важнее, что творится сейчас позади него.       Юнги прерывает поток угроз ударом об стену и кричащей злостью в налившихся кровью глазах. Покрепче перехватывает воротник, пригвождая локоть к чужому горлу.       — Если ты тронешь его хоть пальцем — я оторву тебе все десять. Если ты такой тупой, чтобы сунуться сюда еще раз… — Рука давит на шею, чужая кожа мерзко топорщится и съёживается. Он смотрит ему в глаза, но не видит его лица — ничего, кроме пелены чернильных росчерков. Юнги всё равно, какие границы он переходит. Ему всё равно, что будет думать об этом Чимин, если только так он будет вне опасности. Юнги обещал, что возьмёт на себя всё. — …Я подвешу тебя вверх ногами на обозрение всем таким же, как и ты, ублюдкам. Возомнили себя богами? Значит, теперь можно делать всё?! А?! Останешься безнаказанным?! — Юнги рьяно встряхивает эту тушу, которую становится практически невозможно удерживать и прижимать её локтем под подбородок. Его держит на ногах только гулкий многолетний гнев, впервые вырвавшийся наружу, и первобытная ярость на весь этот мир за Чимина. Только оглушительный страх, сковавший родного человека, даёт ему силы закончить всё это раз и навсегда. Он возьмёт на себя роль маргинала, на которую его провозгласили. — Да я даже не посмотрю на то, что ты его отец. Я даже не посмотрю на то, что вы, ублюдки, выглядите как люди, если таким, как ты, недостаточно слова «нет». Я сделаю так, чтобы ты рвал себе горло в мольбе о помощи, чтобы ты узнал, каково это, когда я не захочу останавливаться.       Сжав челюсти и напрягшись, Юнги всеми силами выволакивает опешившего мужчину за порог квартиры и отталкивает его в сторону лифтов.       Руки колотятся, как у сумасшедшего. Горизонт плывёт, свет в глазах то ярчает, то гаснет — лестничная клетка почти погружается во тьму, но Юнги, ухватываясь за шанс хотя бы немного спустить это подобие человека на землю, на последнем духе рявкает:       — Тебе сказали проваливать. Слушайся, пока есть такая возможность.       И с грохотом захлопывает дверь прямо перед чужим носом.       Что-то снова погибает. У него нет сил, чтобы понять, что.       Вдох.       Выдох.       Он успел. Он смог. Чимин в безопасности.       Чимин.       Пальцы спешно еле попадают по замкам, которые Мин научился задвигать вслепую, но те щёлкают ровно в тот момент, как в дверь что-то с лязганьем врезается, доводя до белого каления. Юнги хочется точно так же с размаха всадить кулаком по металлу в ответ, однако он на негнущихся ногах разворачивается к Чимину, прижимающему ладони к лицу, и ощущает медленно ускользающее от него сознание. Подставив руку, Юнги касается ладонью стены и насильно тянет чёртов разум обратно. Не сейчас. Только не сейчас.       Дыхание с сипом проходит через лёгкие. Стоя неподвижно, Чимин так и прижимает руки к лицу.       Чимин. Эфемерным ветром, колышущейся на деревьях листвой, что вот-вот вспорхнёт и устремится вдаль. Юнги бессознательно потянется за ним, вдыхая лишь рассеявшийся аромат.       Всё это кажется продолжением предсмертной галлюцинации, но лишь жизнь может быть ожившим кошмаром, под который приходится прогибаться. Поэтому Юнги разгибает спину, сглатывает через раз и пытается собрать себя в кучу, чтобы понять, что ему делать.       Ничего не собирается.       Неожиданно вспомнив, как расписали его физиономию, Юнги вытягивает из-под манжета куртки чистый рукав рубашки и пытается стереть им всё, до куда только дотягивается. Прячется. Убегает. Мельком бросает взгляд на стену, по которой вниз устремились тёмные капли, и тоже проводит по ним рукавом, лишь бы Чимин лишний раз не натыкался на всё это безобразие. Растягивает секунды, зная, что впитавшиеся в обои пятна не убрать, впитавшиеся в голову воспоминания не выжечь.       Юнги сжимает челюсти, стараясь прошипеть от боли как можно незаметнее. Еле двигая шеей, он делает осторожный шаг. Чимин, дёрнувшись, мгновенно отрывает руку от лица и выставляет её вперед, сбивая всякое дыхание Юнги, который замирает, не смея даже вздрогнуть.       Как вдруг Пак падает на колени, весь съёживаясь. Ворох эмоций лишает понимания. Юнги, словно замедленное отражение, падает рядом с ним и неосознанно вытягивает ладони, поздно замечая, что по ним тоже размазана кровь. Стереть её сил нет, словно ещё мгновение — тело затронет полная и окончательная ликвидация, но Мин всё-таки жмурится, распахивает губы и слабо пытается:       — Ты как?       Чимин сгибается еще сильнее, обхватывая голову руками. Плечи дрожат. Тело ходит ходуном. Юнги слышит глубокие, пытающиеся быть размеренными вдохи, но те сбиваются уже на третьем, превращаясь в невнятное бормотание.       Темнота полыхает надвигающимся отчаянием. Неприметным маячком за чужой макушкой вдалеке горит настольная лампа — Юнги идёт на него заблудшей душой, желая взять и Чимина за руку, желая сжать его в объятиях, передать всё необходимое ему спокойствие и забрать все льющиеся через край эмоции, избавить от негативного, от воспоминаний, от мыслей, но…       Гудит из кухни холодильник. Разбивается о гулкую тишину.       — Как я мог допустить… — долетает сокрушённое до ушей. Сердце пропускает удар. — Как я мог… — Чимин медленно отнимает руки от рассечённого горечью лица. — Ты… должен был… — Юнги пытается коснуться его. Пытается. — И после всего, что случилось, первое, что ты говоришь, это «ты как»?!       Он вскидывает свой непоколебимый взгляд, который тонет в глубинном ужасе и панике, но Чимин швыряет прочь все попытки скрыться. Глядит смело, заволочёнными туманом глазами, такими остекленевшими, словно Пак держится на последнем издыхании перед тем, как вот-вот оступиться. На лезвии, на кромке гроба.       Юнги так и застывает с взметнувшимися к чужому лицу ладонями. Смотрит глаза в глаза, думая лишь о том, как же хочется забрать всё, что так мучает Чимина, как же хочется голыми руками выкрутить мир для него в безмятежное спокойствие.       Спасти, сохранить, не сорваться.       — Как ты!.. — хрипами раздирает себе горло Чимин, согнувший спину под исполинским грузом вины, страха. Но всё равно продолжает: — Нет, нет… Ты говорил… Я больше не буду молчать.       Юнги наконец находит в себе силы, чтобы кивнуть и неожиданно заметить, как глаза Чимина, сверкнув в пронзающей искренности, наполняются слезами.       — Как ты можешь?!.. Смотреть на меня так?! Как ты можешь?!.. Я же уехал, я уехал, я бросил, я!.. — Снова схватившись за волосы, Чимин судорожно мотает головой и жмурится, задыхаясь. Сгибается, бьёт кулаком по полу, снова, снова и снова. — Ненавижу!.. Ненавижу, ненавижу!!! Зачем они всё так сделали, да зачем…       Взгляд туманится. Жжётся. Юнги понимает, что плачет сам, только тогда, когда Чимин снова смотрит на него — и отшатывается, закрыв лицо запястьем и срываясь в жуткий плач.       — Посмотри!.. Посмотри, что я с тобой сделал!.. Я… Я… Говорил, что… Нельзя!.. Мне… нужно было… Чтобы восстановить себя, чтобы… ты больше не… — задыхается.       Юнги не знает, что ему делать.       Не знает, не знает, не знает!       — Я не думал, что… смогу вынести снова увидеть тебя… Увидеть, что я с тобой мог сделать… И увидеть то, что смог. — Взгляд Чимина мертвеет.       Юнги чувствует, как с каждой произнесённой буквой Чимин вонзает в себя копьё Лонгина, оставляя клятву самоубийства ради чего-то призрачного и неопределённого — всё, что он и делал до этого момента. Предавал себя, терзал себя, убивал себя — адски и кощунственно издевался только над самим собой, растягивая конечности по распятью и невыразимо глядя на то, как наблюдатели с удовольствием принимались забивать в него гвозди. Если Юнги — цена за то, чтобы лишить Чимина этих мучений, чтобы Чимин наконец обратил внимания на самого себя, Юнги готов собрать все эти копья в кучу и вонзить их в себя, убиваться в кромешном одиночестве и бесконечно стенать по кругам ада.       Слова не вяжутся. Паника доходит до кончиков пальцев, боль бьётся в глотке тошнотой. Чимин весь сжимается, словно запрещая себе половину из того, что хочется сейчас сделать.       — У… уходи. — Вдох. Шипящий выдох. — Я отравляю всё вокруг себя. Уходи.       — Да как я… — давится Юнги. Головокружение бросает в стену, но он не подчиняется. — Чимин, да как я могу… — Его глаза блуждают по Паку, словно совсем скоро снова его потеряют, и пытаются запомнить каждую крошечную деталь, каждую ускользающую секунду. — Ты не… ты совершенно не… Чимин, я… Как я могу…       Тот как может закрывает лицо руками.       — Я уйду, — еле шепчет он. И поднимается на ноги.       Нет.       Нет, нет, нет, нет, нет!       Юнги хватает его за запястья, не имея сил встать с колен. Мир испещряется трещинами, громыхает в висках осколками. Разрушается. Последнее. Прямо на глазах.       — Я говорил тебе… — твёрдость закрадывается в голос. — Чимин, что я говорил тебе?! — Тот мотает головой, пытаясь выдрать руки. Прячет лицо, стойко держит плечи.       Юнги не знает, чего Чимин хочет. Юнги не сможет это сделать за него, но сможет направить, сможет поддержать, сможет облегчить путь, просто дайте ему…       — Я разрушил в тебе всё! — бросает всякие попытки отгородиться Чимин и срывается. — Я разрушил тебя! Я забрал всё! Да ты… — Он слабеет и бессильно опускается рядом, осмеливаясь посмотреть на Юнги. — Да ты… даже плачешь… — Снова отводит взгляд и снова закрывается. — Ради кого… Кто я… — Его кулаки сжимаются на коленях, мнут ткань. Он опускает голову. — Прости ме…       Юнги не даёт ему ничего из этого сделать: перехватывает чужие запястья, нисколько их не сжимая, вкладывая в касания все чувства, на которые только способен, и просит. Просит остаться. Чимин, на грани отчаяния, на грани коллапса эмоций, колотится от прикосновения, раня, но не вырывает рук:       — Если бы меня не существовало…       — Я бы никогда не смог понять, что есть жизнь.       — Только то, что я рядом, разруша…       — Воскрешает меня из мёртвых.       — Юнги! — Голос подводит. Больно. — Нет! Перестань! — Новый поток горечи. — Именно это… Именно это приносит… Именно я приношу тебе всё это, ты понимаешь или нет?! Если бы ты только возненавидел меня… Тебе не пришлось бы мучаться… Тебе…       — Я не могу чувствовать к тебе ничего, кроме любви.       Чимин застывает, пригвождённый к полу. Утирает слёзы рукавом, снова сводя брови к переносице и начиная громко, заунывно всхлипывать.       — Нет… Нельзя… Я… Зачем… Это… невозможно. Я никогда… Никогда… У меня никогда… её не было. Это… невозможно. Не со мной. У меня даже никогда не было семьи, Юнги, представляешь? — Голос дрожит в лёгкой истерической улыбке, а взгляд полыхает. — У меня никогда не было того, что все так любят называть домом! Да я даже не знаю, что это! У меня никогда не было такого места, у меня никогда его не бу…       Боль достигает пика. Невыносимо. Юнги насильно выворачивает сердце, доставая из себя столь колкие и раздирающие грудь слова:       — Твой дом здесь, Чимин! — Ладонь против воли мечется к чужой груди, касается сердца. Чимин дёргается, как от грохота выстрела. — Это ты! Не здания, не семьи, не другие люди! Это ты! — Ком поперек горла. Слёзы не дают видеть, бросают в водоворот ужаса. — Куда ты бежал всё это время?! Куда ты бежишь?! Ты никак не можешь найти свой дом, потому что всё это время молчишь! Как ты мог знать, куда двигаться?! Не молчи! Не давай своему сердцу молчать!..       По шее что-то скатывается, растворяясь в вороте рубашки. Стойко игнорируя всё, кроме настоящего мгновения, Юнги, дрожа, мягко отпускает крепкие запястья Чимина и тянется к его лицу.       — Ты забываешь, что ты в этом дерьме не один. Чимин… Я уже говорил, ты ничего никому не должен. Ни отцу своему этому, ни всем остальным. Только себе. Хватит с этих людей, к чёрту их. Посмотри на себя, Чимин, подумай о том, что чувствуешь ты. Не кто-то там, не я, а ты. — Он смотрит в абсолютно потухшие глаза, так чутко внимающие каждому слову, — и от этой картины адски больно. Если Чимину нужно всё это услышать, Юнги будет говорить даже с разбитой головой, даже с простреленным сердцем. — Тебя никто никуда не торопит, это не гонка. А если ты чувствуешь за собой погоню, страх, преследование, я здесь. Я здесь, Чимин, и я с радостью возьму все это на себя. — Ловя мерцающие чернильные пятна перед взором, Юнги старается улыбнуться как можно спокойнее, нежно, однако Пак вдруг перехватывает его ладони своими и, сжав их дрожащими пальцами, смотрит прямо в глаза. Мин спотыкается о буквы, чувствует, как летит вниз головой с обрыва, видя во взоре Чимина то… что Чимин видит в глазах Юнги. И распадается, не желая останавливаться. — Я сделаю так, чтобы тебе никуда не надо было бежать. Делай то, что хочешь сделать. А я сделаю так, чтобы ты был в безопасности. Я построю её для тебя. Мне всё равно, чего мне стоит просто увидеть тебя счастливым. Мне всё равно, чего мне стоит любить тебя. Мне всё равно, чего мне стоит построить для тебя место, где ты будешь чувствовать себя в безопасности.       Качнувшись, Чимин гулко втягивает в лёгкие воздух.       — Это ничего… не отменяет. За всем этим ты забываешь про себя. Напрочь!       — Ни хрена подобного, — припечатывает Юнги. Пак дёргается, словно очнувшийся ото сна. — Если ты переживаешь… Не тащи всё в одиночку. Если ты думаешь обо мне… спроси и меня. Спроси, больно ли мне. Я скажу тебе, что ты стоишь всего, через что я прохожу. — Дрогнув, ладонь отрывается от разгорячённой ткани свитера. Кончики пальцев касаются шеи, перебирают волосы, заправляют прядь за ухо. Горизонт тает. — Говори со мной. Чимин, я прошу тебя, пожалуйста, говори со мной, но только не убегай. Не взваливай всё на себя, умоляю. Ты слишком многое на себе несёшь. Дай мне хотя бы немного твоей ноши.       На грани слышимости, Чимин тихо шепчет:       — Как будто тебе своей мало…       — Дело совсем не в этом. Дело в том, что я хочу. — Чуть успокоившись, Пак поднимает на Юнги свои глаза, бессознательно расслабляет плечи, тянется вперёд. — А ты чего хочешь?       — То, чего я хочу… вредит тебе.       — Не зацикливайся. Послушай меня, — Юнги мягко отодвигает чёлку Чимина с его лица, а завидев пару новых ссадин, хмурится. — Если так на всё смотреть, то единственный, кто на самом деле вредит мне — это я сам. И больше никто. Ты никак… — Вдохнув, Юнги теряется, с опозданием осознавая, что оказался так близко, чтобы услышать родной запах, идущий от свитера. Его снова разматывает, заставляет прикрыть веки, но не расслабиться. Нельзя. — Никак… — Слова не сплетаются. Юнги приоткрывает веки, замечая перед собой лишь темноту, и всеми силами пытается собрать себя по частям. Ни черта. — Не беги от меня… Это единственное, чего я не могу… — Дыхание навылет, со свистом. Юнги чувствует, что его катастрофически мутит, но силится этого не показывать.       — Я боялся… Боялся, что ты уйдёшь… первым. Я бы не смог. Я должен был вернуться, должен был разобраться с собой, а потом… потом… — Поняв, что его план — абсолютно провальное действо, рассчитанное лишь на мимолётные эмоции и ходьбу на их поводу, Чимин тушуется, замолкая. — Прости ме…       — Чимин, — обрывает Юнги, не давая Паку приносить извинения в том, в чём он не виноват, и позволяя себе аккуратно разместить ноющий лоб на его плече. Точно испачкает бежевый свитер, а ведь так силился не брать пример с Хосока. Он всё в этой квартире заляпал. Всё. — Пока я могу быть уверенным, я не уйду. Я не могу обещать тебе вечность, но сейчас я обещаю тебе своё сердце. До тех пор, пока оно тебе действительно нужно.       Собственные слова потухают в вакуумной темноте. Она пожирает возможности и мольбы, убаюкивает тело, что, рассечённое секирой, наконец падает, не силясь сопротивляться гравитации.       Резко сознавая, что происходит, Юнги пытается отодрать от себя эти липкие ощущения, заволакивающие его губительной пустотой, и не слышит, что ему говорят.       Нет…       Он не может. Не сейчас, только не сейчас. Нет, нет нет!       Нельзя, нельзя, нельзя! Не поддавайся, держись! Идиот, держи глаза открытыми, только не!..       Теперь это намного больше похоже на его предсмертную галлюцинацию: слишком тепло. По предплечьям, по рукам, по шее. Слишком тепло, как тонкий поток продолжает стекать по затылку, холодить кожу.       …теряй сознание.