дома молчат

      До того как стены палаты исчезают из видимого горизонта событий, Юнги перестаёт слышать стук собственного сердца. Грудная клетка всё ещё вздымается, как на неё ни посмотри, рёбра мерно разгибаются, но не скрипят въевшейся тяжестью — Юнги больше не ощущает течения своей крови, гулкого стука дыхания и пульса, призрачная кожа оставляет видимой лишь ветви вен. Кажется, словно стоит согнуть крепкую руку в локте — перегнётся и затрещит, осыплется истлевшим нутром. Мышцы отпускает, натянутое состояние уступает слабости — или тому, что должно было наполнять человека ещё множество лет назад, это перекошенное в хаосе спокойствие, смиренность и размеренность — обычное человеческое, что посещает Юнги только сейчас или, приглашённое, возвращается забитым обратно, будучи изгнанным хотя бы просто для того, чтобы выжить.       — Принесу пару толстовок.       Мыслям не дают развиться. Чужеродные стены реальности тормозят кадры.       Юнги моргает. Поворачивается. Снова старается сморгнуть тусклую пелену, мутнеющую с каждой секундой, однако напрягает руку в локте, чувствует, как игла с тугой болью прокалывает вену, — и взор яснеет, как яснеет жизнь в теле и в сознании её присутствие. Полное: стиснутые зубы сдерживают вдох. Последовательность сложилась. Несформулированным, расплывшимся собирается на языке — и рассыпается. Юнги не здесь, а напряжение — бессмысленная потуга. Капитуляция.       — Что ещё захватить?       И снова к холистическому материальному с не выдерживающим настройки телом. Лишь брови хмурятся; мысли по заданному маршруту натыкаются на ворчание тому, сколько зарплат вытянут из него эти три дня прибывания в палате; отдельным целым комкаются в области гипофиза безжизненным месивом двоичной системы счисления — нули да единицы круглых сумм с кровавым налётом начисто раздробленного болевого порога. Давят на глотку.       Так вот в чём дело.       Юнги понимает, что мысли эти никогда не были его. Этими мыслями никогда не был он, и глотку драл лишь потому, что никогда не давал себя услышать. Не в громкости было дело, не в громкости оно сейчас — и болит, сука, так денно, что глаза жжёт до шипения, а сердце впервые разрывает острым ножом. Изнутри, потому что не от собственных рук. От рук того, о чём молчал.       Пружины кровати вовремя трещат, подтверждая выводы, и Мин утыкается взглядом в окно, наконец разбирая оранжевую смерть солнца за стёклами. Оно пищит аппаратом жизнеобеспечения. Скрежещет о стекло, за которым бушевали морозы, совершенно не похожее на двухнедельную повесть о мертвенности.       Вечер. Юнги думает, что перестал к нему что-то чувствовать. Вакуумная природа неразличима с коридорами, неужели время имеет хоть какое-то эмоциональное значение, даже если переплетается с красками, не свойственными промышленной серости этого города?       Не свойственной.       — Юнги.       Как давно он не слышал этого имени голосом иным, чем в голове. За пересечённым горизонтом событий сменилась обозримая вселенная. Зовёт его голосом со спины, терзает плечо горячей болью прикосновений. Возвращает. К одной.       Чимин говорил, что он самый лживый человек на этой планете. Ещё больший лжец готов с ним поспорить.       Юнги жмурится, исправляясь: к вечеру он перестал чувствовать что-то кроме тихой ненависти, которая и на ненависть не похожа толком. Отодраться бы от этих районов и воздуха, глаза закрыть и больше ничего не видеть — надоело толком совершенно всё, и Мин признаёт то, в чём не мог признаться долгие годы (никогда) — в обиде. И поскорее бы она закончилась. Поскорее бы вернуться к глазам, не знавшим к себе пощады, встать на кафельный пол больницы — и вычеркнуть своё материальное существование из этого гиблого пространства, давно сдохшего города, страны — и собственных костей.       Он жмурится снова в секундном порыве завершения, уже зная, что в борьбе неравных он проиграет. Давно уже проиграл, решившись не сдаваться смерти.       Холод ладони по коже под больничной робой, отстают от той провода — солнце замолкает, протяжным визгом затягивая симфонию. Юнги смотрит на них, зажатые в своей руке, и в который раз покорствует реальности одним-единственным «ладно» на сиплом выдохе, который расценивают за согласие, где Чимин впервые ошибается — и не впервой совершает ошибку. Юнги прочь отбрасывает от себя провода, вцепляясь в его руку, уже знает, что не придёт в себя.       Пока что. Чего ему стоит просто снова выплюнуть внутренности на асфальт, поелозить ими, превратив их в фарш, засунуть обратно и попробовать пожить так. Вопросительного знака не хватает, но хватать не должно: это просто ещё один подобный сценарий.       Можно расценивать за продолжение кровавого пира: вино или кадавр?       Мин тихо смыкает веки и так же медленно открывает глаза на растрёпанный железной уверенностью силуэт, чьё запястье всё ещё замерло в слабой хватке. Чимин как ни в чём не бывало держит свою руку на весу, а другой роется в перекошенной и выкрашенной противным зелёным тумбочке, вытягивает ключи на стёртом кольце и вкладывает их в кулак. Занимается реальностью, хотя тоже не имеет сил с ней справляться. Снова притворяется? Но не бежит.       Тяжело.       Обоим. Юнги не хочет оставлять его там в одиночестве. Знает, что ключ от почтового ящика слишком сильно режется, а Чимин перехватил его слишком крепко, отчего Мин тянется к возможному происшествию — но так заторможенно, что Чимин успевает приклеить провода обратно, сменив раздражающий вой аппарата на донимающее пиликанье, мягко толкнуть Юнги на сбитую перьевую подушку, захватить под локоть куртку и осмотреться, пока Мин просто смотрит и тратит на односложные вопросы времени больше, чем занимает пространства в палате этот гулкий, трескучий, перекатный вечер.       Юнги не смотрит в окно, но смотрит на его отражение в родных глазах, слышит там стрёкот сверчков. Лязганье дверью в подъезде с попеременно включающимся светом — лампочка подводит. Глядят растения с подоконника под потолком, гоняет ветер сигаретный пепел из открытых деревянных ставней, а за ними — перебирает весеннюю листву, переливается со звоном голосов — солнечных вспышек — и тянет в сердце безвозвратной тоской, теплом родного тела не теряя связь с настоящим.       Юнги кивать не хочет. И не кивает. Чимин мягко сжимает его запястье в ответ и отнимает, укладывая на постель, вновь прерывая скопления дум безмолвным «разберёмся». Юнги кивнуть хочет. Слов — не хочется.       Юнги не знает. И:       — Давай, — говорит. Чимина на низком старте отпускать не боится: происходящее же — чужой дом с огромными комнатами построек, а гости уходят вместе. Юнги бросил куртку в дальнем углу старой прихожей, Пак решил захватить вместе со своей и его. Рогатая вешалка почти падает, задевая расписной бордовый ковёр. За соседней стеной трещит граммофон, звенит посуда из кухни с тёплым светом, и Юнги ждёт у обитой входной двери, топчется, разглядывая хрусталь вдали под сводами дубового шкафа. Рядом с ним егозят люди, чьи силуэты размываются в гранёном стекле дверей в зал. Тает тепло на холодном полу. Вдохнув домашний запах, Юнги жмётся в свитер, наконец дотягиваясь до того, по чему тосковало сердце. Оно здесь, не растворится снегом и ночным морозом, когда они выйдут из квартиры домой.       Может, на самом деле он и не умирает.       Нужно подниматься. Вечер закончился, пора расходиться. Весна на дворе, а он не готов. Провода лозой опутали грудную клетку, и не воспротивиться в десятилетнем возрасте, лишь задержаться под балконами на выброшенной доске с мухами на пару. Но Юнги наконец находит нужную кнопку и отключает это устройство пыток для слуха, однако тут же сомневается, может ли быть страшнее что-то жужжащей тишины.       Закат пятном бурой крови в форме стеклянных окон выбрасывается на дверь, задевает ручку. Юнги всё-таки повреждает себе вену, когда вытягивает иглу, тут же сгибая локоть. Хмуриться легче; стоять, оказывается, тоже. Тумбочка хлипкая: шуфлядка чуть не вылетает на пол от одного движения руки. Вещи кажутся невесомее, и Мин даже не знает, что берёт, но выгребает самое необходимое: телефон и кошелёк. На остальное он не смотрит. Не он это брал, не ему забирать. Знает, что если остановит свои движения хоть на секунду, заглохнет окончательно, но и заставить себя двигаться не может. Реальность периодически меркнет, но сомневаться в ней впервые не приходится: Мин долго сверлит взглядом запястье, где голубыми разводами что-то плывёт.       Лишь безмятежность в смертельном бою. Надежды нет, и это освобождает — ты волен быть перед лицом конца. И вот уже крашеная ручка крашеной двери, крашеные стены и крашеный свет от крашеных плафонов. Холод от кончиков пальцев, шершавая поверхность — он вновь повторяет этот путь.       — Ты босиком.       Юнги опускает голову на свои ноги.       Да, действительно.       И только спустя полминуты соображает повернуть голову в сторону задвижной двери — другое крыло больницы, палата подороже, — а знакомое личико уже оказывается рядом и уже привычно подхватывает под руку, пусть ей и приходится идти на носочках и пусть это выглядит так, что на самом деле ведут её.       — Куда идём? — в полной готовности к приключениям спрашивает девчушка, оборачиваясь. На её голове уже два хвостика и заплетённые из них косички. Юнги ненароком прислушивается, различая шум далеко впереди и позади — дребезжащий стук колёс каталки о плитку.       — Требовать тапки.       Она смеётся так искряще, что Мину на мгновение кажется, будто у него в ладони бенгальский огонь, и он заваливает своё тело на стену, чтобы никак не смочь тот потушить. Юнги попеременно то тянут за локоть, то отпускают: девчушка теперь идёт вприпрыжку, явно развеселённая маленькой шуткой, и делится всем своим озорным настроем.       — Дверь в твою палату намного удобнее, знаешь! А у тебя есть соседи? Наша дверь отъезжает в сторону, такая тяжёлая! Никогда её толкнуть не могу! Но я нашла способ! — Она вдруг отнимает руку от локтя Юнги и достаёт из волос что-то треугольное, а на конце — розовый цветочек. — Заколка! — И победно вскидывает ладошку вверх, заставляя заколку описывать по воздуху пируэты как самолёт. — Я вставляю её между дверью и полом… — Рука резко опускается. Юнги жмурит один глаз, молясь, чтобы потревоженная вена не начала кровоточить и не лишила его такого взаправду ценного перформанса. — И она так подпрыгивает! — Девчушка тоже, снова дёргая его за руку. Мин эту тянущую боль почти чувствовать уже перестаёт. Свет раздражает больше, чем что-то ещё.       — Ты умнее, чем я сейчас в своём возрасте, — удаётся выдать.       — Правда?! — удивлением расходится она и тут же тушуется, откашливаясь: — Эно оно… да!.. Вообще-то я такая!..       Юнги со всей своей искренностью кивает столько раз, сколько может.       — К ресепшену — это направо или ещё прямо?       В его залепленное пластырями лицо задумчиво всматриваются.       — Это же тебе не это… не гостиница! Какой ресепшен?       — Стол такой… — принимается объяснять, но снова сталкивается с глазами внизу — и тушуется. Это он тут дурак. — А, да, конечно… беру свои слова назад. Ты ещё умнее, чем я думал.       Она снова смеётся, и от тихих хрюкающих звуков засмеяться хочется самому. Вот так взять — и засмеяться, но не успевает Мин опомниться, как его тянут направо, в более тёмный коридор.       — Вот тут можно быстрее! Срезать. Тут врачи ходят. Нам сюда, наверное, нельзя… Но твой друг бежал там, где нельзя, поэтому!..       — Не бери плохой пример.       — А он и не плохой. Если мы никому не мешаем — а мы никому не мешаем! — то можно! — Она машет ручкой на пустынные коридоры и снова тянет за очередной угол. Юнги только кивает и послушно идёт следом, позволяя заговаривать себе зубы, лишь бы добраться до стойки регистрации и ненароком не задавить ребёнка.       Благополучно выползая в приглушённый свет гостевой зоны с абсолютно не подходящими ей растениями в ужасающе громадных горшках, Юнги стискивает зубы и старается как можно мягче опуститься на пластмассовое сидение. Горизонт плывёт.       — Как твой братик? — начинает прерванный диалог из-за пристально следящей за ним пары глаз, которая тут же загорается, плюхается на скамейку рядом и заливисто рассказывает обо всём, что происходило за то время, пока они друг друга не видели: от стабильного состояния брата и заканчивая тем, сколько квадратных панелей на потолке в их палате.       — У нас она одноместная, — не без доли грусти замечает та и тут же приходит в восторг, когда Юнги говорит про свою палату на четверых. — Это же можно прыгать на кроватях!.. С одной на другую!..       — Ага, и провалиться через пружины на пол.       Девчушка снова смеётся, действуя на тело ударной дозой анестезии. Раскачивает ногами; тяга к жизни искрится в каждом движении её тела.       — А вот и нет! — восклицает она и, вскочив с места, хватает Юнги за запястье. — Давай докажу!       Юнги мягко качает головой. Когда девчушка замирает, то кивает ей на стойку неподалёку от них.       — Я на выписку.       Мин видит, что ей хочется грустно протянуть «уже?», но она знает, что это будет звучать невежливо и неприятно, ведь нельзя желать людям не выздоравливать и подольше оставаться в больнице. Она дует губы и пару секунд смотрит в пол, а потом кивает сама себе, её лицо снова озаряется улыбкой, и она ловко сжимает кулачки перед собой.       — Тогда тебе нужно найти врачей, да?       Кивнув, Юнги медленно начинает свои потуги к вставанию, но его очевидно опережают и убегают за поле зрения, отчего хочется крикнуть вдогонку «аккуратнее!», но горло сипит. Чуть успев опереться на вытянутую ладонь, Мин заходится в кашле и, ненамеренно потеряв контроль, бьёт себя в бедро, чтобы очнуться и перестать донимать ребёнка, который уже всё делает за него: и медсестру находит, и тянет её из кабинета под грубое ворчание, и прячется за спину Юнги с глазами на мокром месте. Мин заслоняет её, шикая на медперсонал, и поддерживающе придерживает за плечо, чтобы не переживала.       Как только медсестра, уже порядком уставшая, видит его, то еле сдерживается, чтобы не выдохнуть нецензурно и не закатить глаза, подперев лоб ладонью. Юнги тут же озвучивает свою просьбу, репетировав её в голове уже пару минут кряду. Девчушка высовывается из-за его спины, стоит медсестре сесть на компьютерное кресло, уставиться в монитор перед собой и отчеканить:       — Выписка только с завтрашнего дня. Возвращайтесь в свою палату.       Воцаряется молчание, в течение которого от Юнги разит несогласием, сбоку у расцветающего синяком бедра — любопытством, а спереди — непоколебимостью.       — Тогда верните мне, пожалуйста, мои изъятые вещи.       На него смотрят совершенно неоднозначным взглядом, не сдвинув головы, и передают им только то, что с каждой вырывающейся из его рта фразой он несёт ещё большую чушь.       Снова пауза, а в ней — повторная просьба вернуться в палату.       — Послушайте, я попал сюда без сознания, — на выдохе и как можно сдержаннее начинает Мин, весь свой вес перенося на стойку и всем своим ростом заглядывая за неё, но лицо медсестры кажется ещё более недосягаемым. — Я ничего не помню и мало что понимаю. Пока я не успел прийти в сознание, мне не успели ничего объяснить, поэто…       — Поэтому вернитесь в свою палату. Мы не имеем права…       — Вы не имеете права удерживать меня здесь против моей воли.       — Молодой человек, вернитесь в свою палату! Ваше состояние ещё недостаточно стабильно, чтобы!..       — Это противоречит законодательству. Если я напишу жало…       — К-какому… Погодите, это нарушение!..       — Дайте мне номер вашей заведующей. — Юнги не знает, сколько сил у него уходит на то, чтобы чётко говорить, при этом соображая и удерживаясь в вертикальном положении. Он еле добрёл сюда, измучил ребёнка, который совершенно таким, конечно же, себя не чувствует, и возвращаться по проделанному потом и кровью пути не собирается — только спорить до бесконечности, пока его самого отсюда не выставят.       — Послушайте, ну не могу я, мне потом…       — Я напишу заявление на выписку, а дальше можете пожаловаться всем вашим руководящим и сказать, что я не оставил вам выбора, я же у вас не первый такой пациент. Пожалуйста. — Взгляд плывёт. Юнги хватает воздух сквозь стиснутые зубы, когда, сосредоточившись, успевает их разомкнуть и не упустить контроль над телом. Старается держать лицо: его сейчас толкни легонько — повалится, как зубочистка.       Сотрудница вздыхает.       — Молодой человек, я не могу, ваш опекун поручился за…       — По закону я совершеннолетний и имею право выступать за себя…       С грохотом опускаются на стол увесистые папки. Резкими, несдержанными движениями медсестра отыскивает нужную, швыряет её перед собой, отъезжает на стуле назад, рывком выдёргивает ящик стола, берёт ручку, с хлопком задвигает тот обратно — и принимается нещадно листать бедные страницы.       — Пожалуйста! — выплёвывает.       — Спасибо. — Юнги выдыхает искренней благодарностью, поворачивается к напуганной этой сменой настроения девчушке, которая уже давно обошла стойку сбоку и наблюдала за происходящим, а теперь снова за ней прячется, и показывает ей большой палец.       — Довели, — шепчет Мин и строит уличённую в преступлении гримасу. Нос тут же простреливает до самой черепушки, а девчушка прикрывает губы и приглушённо смеётся. Что же, это того точно стоит, думает Юнги, пока медсестра рьяно чёркает бумагу, достаёт стопку бланков и, ругаясь себе под нос, начинает терроризировать уже их.       Под сварливую браваду в виде: «вот же семейка…», «истерические…», «переступают все нормы…», «куда смотрит наша старшая…», «мамаша запретила ходу всем…», «другой учинил беспорядок», «третий сумасшедший…» — Мин думает, а не попросить ли ему укол обезболивающего напоследок, но соображает, что дешевле будет просто купить пару ампул и поставить их себе самостоятельно. Он только тянет губы в стороны на догадку, почему Чимина никто не пускал дальше первого этажа, и прислушивается к заведённому теплом сердцу, откликнувшемуся на родное имя. Мгновение — думать становится легче и значимее; мысли контролируются и сами тянутся не к тому, что было до обморока, а к чему-то дражайшему, пусть и такому далёкому.       Он ставит оба локтя на стойку и протяжно выдыхает, сознавая, что осталось всего немного, пусть время и играется с ним законами физики, то растягиваясь, то сокращаясь. После его ехидной улыбки Юнги дёргается на гулкий шорох и видит перед собой приземлившиеся бумаги, где он по указке ставит подписи, не читая и даже не надеясь, что не продаёт себя на органы — ему все равно, лишь бы выбраться отсюда. А потом у него спрашивают паспорт и документы, и приходится снова бороться с желанием покинуть эту реальность, потому что их у него нет. Может быть, они у Чимина, но Юнги местонахождение этих бумажек мало волнует. Ему говорят, что документы могут быть в вещах, отданных на хранение до востребования, и Мин лишь кивает: пусть смотрят, его память всё равно отказывается функционировать.       Перед носом появляется плотный прозрачный пакет, в котором Юнги разбирает свою одежду, где беспринципно роются и вытягивают маленькую карточку.       — Ваш рабочий…       — Жетон, да, — выдыхает в ответ. — Подойдёт?       На него снова смотрят так, будто видеть здесь не хотят, и его это несомненно радует. Сотрудницу, работающую здесь не покладая рук, ему искренне жаль: за гроши участвовать в ежедневном таком балагане по меньшей мере неблагодарная работа. Женские подушечки пальцев шероховаты, пальцы дёргаются при соприкосновении с документами, а движения резки, несдержанны. Мину уже самому хочется как можно скорее избавить медперсонал от своей персоны вместе с тем, что ворохом сумасшествия влачится за ним по пятам. Им завладевают не свои, совершенно чужие ощущения, но его выводят из них — тянут за штанину, заставляют кивнуть, отойти в ближайшую уборную, переодеться — и выйти человеком с вывернутой рубашкой, жилеткой и курткой наизнанку: нечего кровью детей пугать.       С пачкой листиков его отправляют на первый этаж, а девчушку, держащуюся за его ладонь, провожают презрительным и недоверчивым взглядом: негоже по больнице с незнакомцами шататься. Однако только она и подсказывает попеременно вылетающему из реальности Юнги, куда идти, сколько ступенек разглядеть, чтобы не добавить к покалеченной голове ещё один ушиб, и где ресепшен. Сощурившись, кассу Мин находит уже самостоятельно: у помещения приёмного покоя уже плавали, знаем.       Телефон, кошелёк.       О, карман куртки разодран.       Ладонь, промахиваясь, рвёт шов дальше. Жетон в виде заламинированной карточки с падает на плитку. Юнги шипит, облокачиваясь на окошко у кассы, и без каких-либо мыслей смотрит на всё это. Пытается найти неувязку в плоских декорациях, выглядящих так размыто, будто через диапроектор идут секунды жизни, да ещё и с засветом из-за открытых окон и дверей. Мин слышит жужжание.       — Молодой человек?       Трогает ухо, проверяя: ничего. Рука автоматически продолжает дела, завершая компьютерный цикл: раскрывает кошелёк, который тоже не укладывается в руке как обычно остаточной частью прошлого. Взбухлый от бесполезных акционных карточек и помятых купюр. Выбросить бы его уже давно, и куртку бы тоже выбросить, заплатить бы уже быстрее — и выскочить вон на улицу. Лишь бы подышать.       — Эй… — Его занятую ладонь раскачивают, дёргают за штанину бежевых брюк. Юнги не привык видеть себя в костюме, он даже не помнит, откуда его взял. Этот рабочий лоу кэжуал, не сочетающийся с самоощущением и идущий вразрез остальному чёрному растянутому гардеробу. Его ли место — менеджер? Интересно, насколько смешно он выглядел в глазах Тэхёна, когда приезжал караулить его у университетской зоны. Хотя смотрел он, казалось, абсолютно не на его одежду — на лицо, и боялся пустых, цепких, тяжёлых глаз.       — Молодой человек, с вами всё хорошо?       Из-за выкрашенных в голубой решёток на него устремлён мягкий взгляд. Юнги моргает, протягивая листы, упуская момент, когда ему уже дают чеки. Нехорошо он себя чувствует, но знает, что в больнице на поправку не пойдёт, потому что уже задыхается.       Поднимает свои глаза, рассекая еле заметное отражение: чьи-то спутанные волосы, залатанное пластырями лицо, бинт поперек головы под чёлкой. Очень пугающий человек. Мин хочет обратиться к своему маленькому спутнику и спросить, кто это, как вдруг к его бедру тепло прижимаются. Совсем слабо, натягивают ткань, поднимают ещё одни глаза.       — Так ты уходишь?       Юнги снова зрит в тёмные провалы глаз.       Так это он сам. Плачевная картина, конечно. Детям бы на такое не следовало смотреть. Хотя даже если такой случай, как он, переносит тушку на своих двоих, значит, брат этой девчушки точно поправится.       — Молодой человек, оплата…       — М? Да, простите.       Юнги, держа кошелёк в руках, хлопает себя по карманам в его поисках. Нащупывает только какую-то картонку, смотрит — рабочий жетон. Не то. Суёт обратно, пытается расщёлкнуть кошелёк, но кнопки нет.       Застёжка. Откуда здесь застёжка?       Он хмурится. Снизу вопрошают, нужна ли ему помощь самых умных в мире глаз и ловких рук, и Юнги соглашается, протягивая девчушке бумажник и только потом замечая, что он немного меньше, чем свой собственный.       И совершенно не складной.       — О… — Маленькие ладошки вовсю хозяйничают в кошельке, но строго, утончённо, словно им доверили важное задание, где нет права на ошибку.       Совершенно, думает Юнги, совершенно чужое.       — Тут… Тебе нужны деньги же оплатить больницу, да? — говорит девчушка, но не поднимает головы, заинтересованная не расписным лицом Юнги, а сокровищем в её ручках. Она перебирает что-то с совершенно горящими глазами, и Мину приходится из последних сил присесть на корточки. В затылок мгновенно ударяет пульсацией.       Нет. Это он новый.       — Так красиво… — Она не глядя протягивает Юнги кредитную карту, которой у него отродясь не было, и снова запускает ладошку в отсек кошелька, доставая оттуда веером белые прямоугольники. — О!.. А это ты!..       Переворачивается с шелестом лицевая сторона. Прежде чем Юнги понимает, что это не его кошелёк и спутан он со своим благодаря своей пухлости из-за снимков, а не из-за налички, боль яркой вспышкой последний раз гремит у сердца — и уходит, оставляя лишь покой и трескучее звоном костей чувство. Чувство, что…       — О, и ещё… Так красиво… — Ему передают снимки по очереди.

— Ты так аккуратно свесил ноги в обуви с кровати. — Спереди — размытый силуэт, сгорбившийся за столом над тетрадями. Блеск гирлянды со стены.

      — Очень мило… Это ты, да?       Кивать… не больно. Осознавать… легко. И очень…       — О, ты куришь?.. Курить плохо, мама всё бросить пытается… — И протягивает снимок, где Юнги почти сливается с темнотой, если бы не бляшка сигареты и ночное иссиня-фиолетовое небо. Мин понимает, что его фотографировали со стороны рабочего стола.       Тепло.

— В ночь на 14 декабря метеорный поток Геминиды достигнет пика активности, — чуть сдавленно вещает Чимин и не отрывается от небосвода, пока Юнги лезет за телефоном, проверяя дату. — Выглядишь удивлённым.

      Он не знал.       — Хотела бы и я иметь фотоаппарат… — И ещё один маленький снимок. Мин чувствует, что на них требовательно смотрят сверху, но уже сдались звать по имени и теперь просто ждут, пока их маленький консилиум завершится. Простое собрание легко разогнать, однако это — крошечная, только-только образовавшаяся вселенная, куда без знаний её законов не ступить.

— Неподалёку есть небольшой холм, где раньше был ГСК. Металлические сетки уже давно прорезали, так что есть возможность сходить туда.

      Сон на коленях.       Университетская пара, щека в чернилах потёкшей ручки. Юнги помнит, как тогда ещё сидел выше первых парт у окна и пытался оттереть казус рукавом.       Беседка для курящих у четвёртого корпуса психфака. Мелкий моросящий дождь, размазанные капли по окну, откуда взят ровный ракурс.

— В них всё-таки есть волшебство, — продолжает Чимин давно канувший в молчание разговор. — Но где сейчас все эти чудеса, которые наобещали мне в детстве?

      Чуть поодаль, у подоконника, старые выцветшие, но пушистые ветви пластмассовой ёлки. Юнги спит в кресле — слишком близко видно его лицо и только-только начавшая тогда сходить гематома. Расцарапанный подбородок. Слабый свет огоньков восьмидесятых годов. Бутылка джина под ёлкой.       — Это пить нельзя, — смущённый комментарий.       Руки потряхивает. Юнги боится моргать. Касается следующего снимка, где он сосредоточенно смотрит в Чиминов ноутбук, скрестив руки и ноги, сидя на компьютерном кресле и разодетый под ворчание в тёплый растянутый свитер Пака, потому что балконная дверь открыта нараспашку. А за окном — оранжевое небо. Мин не помнит этого. Боится, сколько ещё таких моментов позабыл, заменил на пустое, неважное: переживания, поиски, стенания.       Его ладони с беспокойством перехватывают. Забирают одну, разворачивая её, и поднимают напуганные мокрые глаза.       — Так вот что было такое шершавое… — Юнги глядит на свою кожу точно так же: как на чужую, но вспоминает нежные прикосновения к этому рваному обожжённому ужасу. — Что случилось у тебя с руками?.. Что это?..       — Точки. — Горло сипит. Юнги не знает, что его тянет: двигаться, говорить, быть частью жизни безжизненной частью и продолжать. — Видишь? — обращается к девчушке. В собственных глазах застывают воспоминания. — Вот здесь и здесь… — Он обводит пальцем шрамы. Уродливые, где-то грубо затянувшиеся белым, где-то до сих пор темнеющие красным. — Точки сходятся в созвездие Дракона.       «Точки», — когда-то сказал Чимин, благодаря чему сейчас слёзы и страх сходят с милого покрасневшего личика.       — Ты знаешь про созвездия?       Кивок.       — Рисунки из звёзд на небе, да?.. Так у тебя… такие же… получается?.. — теперь неуверенный кивок. — Так здорово…       — Это мне тот парень так сказал.       — О! — вскрикивает девчушка, но приглушённо, и переходит на шёпот. — Твой друг?.. Тот, который пробивался к тебе, да?!..       Юнги не может не улыбнуться. Челюсть болит. Висок прошибает искрой.       Он не верит, что может сказать «да». Не верит тоже, что сможет сделать это без улыбки.       Да.       Да, да, да.       — Ага.       — Такой крутой! — и снова заговорщицким шёпотом с корточек.       — Вы там скоро?! — прикрикивают на них сверху. Уже в который раз, но на этот — особенно раскатисто и строго. — Молодой человек! Прошу прощения! — Юнги никак не реагирует; девчушка, на секунду подняв глаза, а потом посмотрев на реакцию Мина, не реагирует тоже, продолжая приговаривать:       — Он так как ворвался!.. Мне очень понравилось… Как в мультиках, — делится она и скромно хихикает. — Трансформеры смотрел?.. Очень похоже…       — Ничего себе ты сравнила… — Юнги пытается уложить руку на колени так, чтобы она не немела, и не отвлекается от разговора.       — Да! — гордо кивает та. — А чего мелочиться!..       — Действительно…       — Как самый главный — бац — и добился справедливости! Всех десептиконов по струнке поставил!       Юнги мысленно улыбается столь глубоким словам из столь крошечных уст.       — Я ему передам…       — И что вы собрались там мне передавать?       Оба тут же вскидывают головы и виновато вжимают их в плечи. Юнги набирает в грудь воздуха, но, дезориентированный, окончательно вязнет в родных глазах и в родном силуэте. Снова реальность — наскрозь. Девчушка, потеряв опору в виде Мина, не знает, куда деться, и просто протягивает кошелёк с фотографиями Чимину, будто вещи — горячая картошка, а их поймали с повинной, и вообще это всё этот парень задумал, я не причём!       Тот берёт их и, дёрнувшись, вновь возвращается вороватым взглядом к Юнги, за которого медленно и незаметно заползает третий лишний. Ещё один виновник в том, в чём не виноват, думает Мин — и отдаёт человеку напротив свои последние сомнения.       Ведь Чимин снова здесь. Здесь. Искрится своими заледенелыми веснушками и румянцем на щеках, и Юнги не может перестать их созерцать в некоем благоговейном трепете, впервые не нарушаемом ничем, кроме безграничного покоя и уверенности в чём-то ещё таком далёком, но уже таком близком. Чимин поправляет куртку, длинный шарф, целлофановый пакет в руке — и смотрит так же. Так же… пропаще. Словно знает, что когда-нибудь…       Когда-нибудь…       Нет.       Уже. Уже весна. Он не готов, и к чёрту это. А за окном бьёт почти конец января, метёт снег на плитку первого больничного этажа, и Мин почти валяется на ней в своей вывернутой наизнанку одеждой, и всё у него всегда — наизнанку. Челюсть так сильно болит, висок взвывает тоже, но Юнги… Юнги заваливается назад и всё-таки бахается на копчик, скрывая улыбку на лице за ладонью. Ничего не контролируется, и к чёрту. Донимает мышцы лица и растягивается, наверное, так безобразно и оттого так искренне, и Чимину бы отойти от этого перформанса, но он здесь, стоит с этим пакетом, уставший, уморённый, бледный, но стоит. Смотрит как на последнего идиота и — Юнги кажется — сам еле держится, чтобы не засмеяться. И говорит:       — Ты уже ребёнком обзавёлся, пока меня не было?       — Ага, — кивает Мин и смеётся вслух, не обращая внимания на зевак в приёмном покое. Пол холодит разгорячённое тело, и ему так хорошо, так ничего не видно от этой широкой улыбки, от этих искрящихся, живых, опасных ощущений, грозящихся во взрыве забрать с собой и его. — Знакомься.       — Мало того, что из палаты вылез, да ещё… — Чимин неподдельно пытается злиться, но, глядя на весь этот детский сад, не получается. — Дать бы тебе подзатыльник хороший.       — Он похож на моего отца, — шепчут Юнги прямо на ухо, прикрываясь ладошкой, а Мин прыскает со смеху ещё сильнее.       — Скажи, ну, вообще уже распоясался. И докторов, и меня, и тебя — всех выстроил, — продолжает неровным шёпотом, зная то, как на них смотрит Чимин: всё с таким же пылким не терпящим возражений взглядом. Всё тело отзывается. — А сам вместо денег в кошельке фото носит. Вообще глупый какой-то, — всё продолжает смеяться Юнги.       — Ты мало себе пневмонию заработал, так ещё хочешь? Поднимайся давай и пойдём.       — Ну точно мой отец, — снова бормочут ему в ухо. Юнги всё не может перестать беззвучно смеяться: научил проказливости на свою голову.       Держа руки в карманах, Чимин продолжает гнуть свою линию, но уже больше автоматически, без каких-либо усилий, а потом, замолчав от словесного потока двух незатыкающихся ртов, вдруг вытягивает ладонь, хватает Юнги за шкирку и резко дёргает того вверх. Отрывает от пола, заставляет подскочить на ноги и беспрекословно подчиниться, чтобы подойти к скамьям и усесться на одну из них. Мин, не успев сообразить, только хлопает глазами то на девчушку, что уже забирается на сидение рядом, то на Чимина, который с потемневшим лицом оборачивается, рассматривает вперившихся в их тандем зевак и глубоко вздыхает. А затем неожиданно отворачивается от всех этих людей, последней степенью разбитости смотрит куда-то сквозь скамейки и сквозь Юнги, рявкает «продолжайте свой шабаш здесь», указав пальцем сидеть ровно и не дёргаться, и уходит.       Всё то время, пока Чимин пребывает в стороне кассы, Юнги и его сопровождающая не роняют и слова. А потом Пак приходит снова: бросает свой кошелёк в пакет, пакет суёт Юнги в руки и снова поднимает последнего за шкирку.       — Подъём и на выход. То в палату не загнать, то из больницы не выгнать.       — Вы куда? — Снизу на них снова смотрят широко распахнутые и всё понимающие глаза. — Домой?       Юнги на крошечную секунду теряется, мнёт целлофан пальцами, почти разрывая ими ручки пакета, а Чимин, собрав последние крупицы энергии, выдаёт максимально тёплую дружелюбную улыбку, на которую только способен, и присаживается перед девчушкой:       — Да. Домой. Прости, что забираю его у тебя, этого оболдуя. Не бери с него пример и всегда следи за своим здоровьем.       В его голосе с лёгкой хрипотцой пляшут солнечные зайчики, и только Юнги замечает, насколько же они вымученные, вынужденные, но такие безупречные. Ни капли лжи, ни одной поддельной секунды. Хочется подойти ближе и аккуратно прислониться к этому тончайшему, совершенно не грубому искусству, коснуться хотя бы кончиками пальцев и собрать эту атмосферу летней росы с чужих губ. От Чимина веет детством — безоблачным, лучезарным — таким, какого они оба никогда не испытывали, и оттого — самым настоящим. Он встаёт, растрёпывая два хвостика на макушке, а за ним тянется шлейф спокойствия и наивной веры, к которой бы прильнуть, соприкоснуться теплом рук и заречься никогда не отпускать, подписаться на все эти абсолютные и вечные формулировки. Он всё говорит и говорит о чём-то, дарит родство первому встречному, и Юнги прикрывает глаза, ныряя в чистое счастье.       Мин приходит в себя только тогда, когда его ладонь с особой осторожностью, чтобы только не причинить лишней боли, нежно сжимают в ответ.       Он поднимает глаза на того, кто держит его за руку.       Всё совершенно иначе. Грудь придавливает пульсом, грозится размозжить её окончательно, а Юнги этому только улыбается: давай, говорит, распадайся наконец, дай волю новому, даже если всё разворочено. В конце концов все города построены на костях.