Мое любимое наваждение

      Блэйк думал, что умер. Он ничего больше не чувствовал, ни боли, ни страха, ни отчаяния — остался только яркий свет, который залил все вокруг. Видимо, это и был конец света, словно волной смывающий все на своем пути. Раз, другой, третий, волна за волной, и каждая — сильнее предыдущей, словно само Солнце мстило ему за то, что он все еще жив.       В ушах раздался такой знакомый, счастливый детский смех, будто много лет назад — две девочки наконец вместе и счастливы. Они свободны, их громкие голоса звали его, называя по имени, которое он, кажется, забыл. Перед глазами мелькали отчетливые картинки, но почему-то черно-белые, словно старые фото из не менее старого альбома: трое детей, такие веселые и такие грустные одновременно… Двоих он знал, а вот третий… Одна из девочек, кажется, держала на руках маленького ребенка, настолько маленького, что он, наверное, не знал еще, что такое радость или печаль. И у всех троих не было глаз… Холодно, как же холодно.       Иногда он видел нечто, напоминающее грязную дорогу, на которой, очевидно, лежал. Иногда — собственную кровь на своих (своих-ли?) руках. И тогда его тело пронизывала просто невыносимая боль — но кричать он не мог, его снова уносило куда-то в черно-белое прошлое. И девочки с младенцем становились куда более реальными, чем он сам. Они говорили с ним, они пели ему, и, кажется, молились.       Иногда их голоса сменялись жуткими и протяжными криками и Блэйк не мог осознать, что это кричит он сам. Кто он такой? Почему не может уйти вместе с ними? Почему небо плачет над ним кровавыми слезами? Он захлебывался в этой крови, моля о смерти…       Спустя какое-то время, сквозь пелену бесконечного шума Лангерманн разобрал чью-то речь, которая явно отличалась от дикого гула, наполняющего его воспаленный мозг. В нем уже не слышны были голоса детей, не различался шум дождя. Все слилось воедино. Но это была совсем другая речь, он чувствовал чьи-то прикосновения, а затем — легкую тряску, будто он… Ехал куда-то?       Это было первое осмысленное решение, которое пришло ему в голову. Словно сквозь толщу воды на поверхность начали пробиваться некие мысли, которые с таким трудом обретали материальность. Он вдруг понял, что ощущает запах машины. Тот самый машинный запах, так любимый им с детства. А еще, он совершенно точно слышит гул мотора и стук дождя по жестяной крыше… Может, это все сон?       Он уже совершенно отчетливо увидел своего отца, везущего его в школу. На улице было раннее утро, темно, он сидит на заднем сидении их старой машины. По крыше барабанит дождь, тихо гудит мотор, машина несется по лужам, рассекая толщу воды, словно маленький кораблик…       — Папа, а мы пойдем завтра в парк? — Блэйк слышит себя словно со стороны. Кажется, что это сказал не он, а кто-то другой.       — Сколько раз тебе повторять, в такую погоду по паркам никто не ходит! — отец даже не повернулся. — Тем более те, кто плохо себя ведет!       Блэйк шмыгает носом, а глаза уже на мокром месте. Что он такого сделал? Ну подумаешь, получил замечание по поведению. Линн, между прочим, получает их гораздо чаще…       — Линн!!!       Блэйк вскочил так резко, насколько был только способен. Наклонившаяся над ним фигура отпрянула, явно этого не ожидая. В глаза ударил яркий холодный свет, а в нос — запах каких-то лекарств. Лангерманн сел и задышал часто-часто, хватаясь за жизнь. Он словно бы пробежал, нет, пролетел сотни километров без воздуха по раскаленной пустыне и теперь его несчастный организм пытается восполнить эту нехватку. Бешено колотилось сердце, в глазах мелькали разноцветные пятна, шум в ушах не унимался, но он был жив! Жив! Господи, жив…       Но, где? Блэйк осоловело огляделся по сторонам, понимая, что это совсем не то место, что он видел в последний раз. Нет. Это вовсе не Храмовые Врата, и явно не глюк… Сморгнув подступившие слезы, он увидел рядом человека в белом. Его широкое лицо смотрело на него довольно безучастно, а в глазах можно было прочесть легкий испуг, но Блэйк всего этого не понял. В голове было слишком шумно а телу слишком больно, чтобы анализировать окружающую обстановку.       — Назовите свое полное имя.       Лангерманн не сразу понял, что обращаются именно к нему. Он тупо уставился на белое пятно перед ним, попробовав сфокусировать зрение, но все плыло.       — Ваше имя?       — Где… Я? — вместо ответа спросил Блэйк. — Куда вы дели Линн?       Как-то не хотелось ему пускать в свой мозг непрошенную картину: женщина в легком платье умирает у него на руках, истекая кровью.       — Куда. Вы. Дели, черт возьми, Линн?!       Блэйк вдруг почувствовал ярость. Хотелось вцепиться в эту белую фигуру, рвать ее на куски, заставить истечь кровью, как истекала она, заставить его страдать… Но тело не слушалось, только сильно болело. И он закричал. Бессвязно, надрывно, со слезами, он кричал, желая, чтобы от этого крика кому-нибудь кроме него стало так же больно. Голова закружилась, в глазах снова потемнело… Кажется, его положили куда-то…       А потом — снова долгое забытье. Может быть он просто спал, а может бредил, но снова видел разных людей, и много… Все они что-то говорили ему, кажется, спрашивали о чем-то, но Лангерманн не мог понять ни слова. Хотя пытался. Постепенно голоса начали отдаляться, шум утихать. Яркий свет сменился тьмой и воспаленным глазам стало полегче. Крики сменились легким пением, затем и вовсе пропали. ***       — Сколько же он проспал? Я тут уже второй день торчу и хоть бы какие признаки жизни подал! У меня уже и так башка трещит…       — Его состояние вполне стабильное, организм восстанавливается…       — Смотрите у меня, если его мозг сгорел…       — МРТ показало вполне стабильную работу всех систем, так что…       Блэйк осознал, что уже не спит. Он лежал с закрытыми глазами на чем-то мягком и теплом, на спине. Было не холодно и не жарко, голова не болела, сердце больше не пыталось покинуть грудную клетку. Он мог бы даже сказать, что чувствовал себя вполне хорошо, разве что его не покидало ощущение, что все это как-то неправильно, не по-настоящему, что-ли… Лангерманн слегка пошевелился, давая понять, что он уже проснулся. Эти двое тут же замолчали и, судя по звукам шагов, приблизились.       — Доброе утро! Как вы себя чувствуете? — сказал, судя по всему, мужчина. Голос его показался Блэйку знакомым, будто он уже слышал его когда-то. А может, ему это снилось? Странно. Он приоткрыл глаза. В комнате царил приятный полумрак, но глаза все равно заслезились. Лангерманн попробовал по привычке поправить очки, но их у него на носу не оказалось, зато он увидел, хотя и очень плохо, какими же чистыми стали его руки и что их покрывают белые повязки-бинты.       — Как ваше самочувствие? — теперь голос женский, старческий.       Лангерманн вздохнул. Он прямо посмотрел на вопрошающих:       — Нормально.       — О, так он умеет разговаривать! Просто превосходно! Тогда, давайте знакомиться? — снова заговорил мужчина.       — Где я? — перебил его Блэйк. Как ни щурился, он был не в состоянии различить лица того, кто сейчас уселся к нему на кровать. Но, кажется, он был лысым, а еще у него были очень пышные усы какого-то неопределенного цвета.       — О-о-о, вам пока рано это знать! — дружелюбно сказал незнакомец. — У нас сейчас совсем другой разговор и я попрошу вас отвечать четко и по делу. Затем, я отвечу на все ваши вопросы. Идет?       Лангерманн понял, что по-другому никак не получиться. Он явно не в том положении, чтобы выбирать. Тем более, что у этого по-отечески теплого голоса были не очень приятные нотки в интонации, будто этот человек таил в себе угрозу. Боже, что же все-таки происходит?       — Ладно. — наконец изрек Блэйк. А что ему оставалось?       — Прекрасно. Тогда, начнем, пожалуй, с простого. Как вас зовут?       — Блэйк Теодор Лангерманн.       Незнакомец извлек откуда-то какие-то бумаги, и начал записывать. Интересно.       — Полных лет?       — Тридцать три.       Снова запись. У Блэйка снова возникло ощущение, что в этом есть что-то неправильное, что-то такое, чего сложно высказать словами… Он тупо смотрел, как незнакомец кивает кому-то у дверей, и они закрываются. Неприятное ощущение замкнутого пространства заставило вздрогнуть.       — Дата рождения?       — Двадцать первое марта, тысяча девятьсот восьмидесятого.       — … Отлично. Семейный статус?       Блэйку вдруг показалось, что его ударило током. Семейный статус… Но, что… В голове — пусто. Он не знал. Не понимал. Но…       — Мистер Лангерманн?       — Я… Я не знаю… Кажется.       Но что же он забыл? Почему вдруг разболелась голова? Захотелось коснуться висков руками, чтобы унять внезапную боль. Блэйк сел и почувствовал странную ломку во всем теле, будто его избивали по меньшей мере часов десять. Он осторожно поднял из-под одеяла обе руки и коснулся пальцами висков. На голове, как оказалось, тоже был бинт, а еще к его правому виску тянулся, судя по ощущениям, тоненький проводок, который был прикреплен фиксаторами к его шее и спускался куда-то вниз и вправо. Зачем?       Видимо, этот немой вопрос отразился у него на лице и незнакомец, хохотнув, сочувствующе похлопал его по плечу.       — Ничего страшного. Вы просто слишком много вытерпели, чтобы помнить всякие глупости. Вы уж извините, такова моя работа, задавать бесполезные вопросы… А проводок этот не трогайте, он необходим, чтобы контролировать ваше состояние, ведь вы еще очень слабы… Итак, продолжим! Чем вы занимаетесь, кем работаете?       — Оператор… Кажется. — Блэйк нахмурился. Почему-то перед его внутренним взором вдруг всплыла его камера, которую, как ему казалось, он потерял уже очень давно… Или только вчера?       — Хорошо… Сексуальные предпочтения?       — Что?       — Ваши сексуальные предпочтения?       — А-а-а… Я натурал? Если вы об этом…       — Ну конечно… — рассеянно пробормотал человек напротив и сделал очередную запись. — Ваши родители?       — Умерли. — быстро выпалил Блэйк.       — Сочувствую (в голосе явно не прозвучало никакого сочувствия). А как? Вы уж извините, но мне необходимо знать все.       — Отец погиб в автокатастрофе, когда мне было восемь…       И снова перед глазами знакомая картина: машина, словно маленький кораблик, рассекает дорожные лужи…       — А мать? Что стало с вашей матерью?       — Инсульт. Мне было 20.       — Извините за мою бестактность, но такова процедура. Пойдемте дальше…       Расспросы продолжались довольно долго. Незнакомец выуживал из него различные подробности его жизни и взросления, не оставляя без внимания ни одной мелочи. А Блэйк безропотно на все отвечал, хотя некоторые, довольно странные вопросы вводили его в ступор, а виски снова начинали ныть от противной, тянущей боли. Например, пару раз в разговоре этот усатый упомянул имя некой Линн и хотя Блэйк пытался понять, слышал ли он это имя раньше, сделать этого он никак не мог. Или на вопрос, с кем он прибыл в «Храмовые Врата», Лангерманн долго не мог дать ответ, потому что в голове его творилось нечто феерическое, мысль ускользала, не хотела облекаться в слова. В итоге, он вспомнил, что прилетел туда на вертолете вместе с пилотом, а когда вертолет упал, то пилот был убит местными жителями, а он, Блэйк, выжил. Затем, он пытался выбраться из злополучной местности, но не смог.       Но, вот что странно! Воспоминания о «Храмовых Вратах» были размытыми, нечеткими, будто сквозь мутное стекло. Складывалось ощущение, что ему это все приснилось, но бинты по всему телу говорили, что все это правда… Об этом поселении незнакомец (у себя в голове Блэйк окрестил его «врач» из-за белого халата и общей «больничной» атмосферы) почему-то расспрашивал меньше всего, будто его это вовсе не интересовало, хотя, как Блэйку казалось, это и была главная причина его нахождения здесь. Ведь они же наши его как-то, а значит — что-то знали. Несколько раз Лангерманн пытался заговорить об этом, но «врач» оставался непреклонен: бубнил и бубнил свои вопросы, пока не вытащил из послушного «пациента» всю его подноготную.       — Отлично, просто превосходно, Блэйк! Вы очень хорошо справились, и за это вам полагается небольшая награда.       Незнакомец встал, подошел к нему, попросил запрокинуть голову и пошире распахнуть глаза. Блэйк было заикнулся спросить «зачем», как ему уже надавили на лоб, откидывая голову, а затем «врач» молниеносно капнул дважды в каждый его глаз. Лангерманн дернулся и сморгнул, а в следующую секунду понял, что все видит.       Да, он видел! Даже четче, чем в очках! В голове будто что-то включилось, комната приобрела краски, а незнакомец — черты.       — Ну как, нравиться? Моя разработка. Правда, хватает лишь на двенадцать часов, но все же лучше, чем очки?       — Кто вы? Вы обещали, что когда допрос окончиться, я смогу получить информацию! — прозрев, Блэйк будто осмелел, чувствуя себя гораздо более уверенно.       — Что верно, то верно… Зовут меня Саймон Пикок, может, слышали? Вижу, что нет. Я ученый, исследователь и изобретатель. Ну или просто скромный сотрудник «Меркофф Корпорэйтэд». Ну уж о ней-то вы слышали?       Лангерманн нахмурился. Он-то точно слышал, но где и когда?       — Кажется, слышал что-то… Давно. А я сейчас где? Что это за место?       Пикок снова улыбнулся. Странная у него была улыбка, на самом деле. Так улыбаются очень грустные по натуре люди, когда их фотографируют. Да и вообще весь он был какой-то «не такой». Вроде как — обычный человек, низкий, худой и лысый, усатый, ко всему прочему. Слегка резок в движениях… Вроде обычный, а вроде и нет. Блэйк никак не мог понять, что с ним не так. Хотя опыт съемок разных людей уже позволил сделать некоторые выводы на его счет. Профессиональный глаз уже отмечал его позы, движения и мимику, голос.       — Собственно, это и есть комплекс наших лабораторий, где все и происходит. Вы находитесь в одной из палат нашего больничного отсека. Вопросы?       — Да… — Лангерманн рассеянно обвел взглядом комнату. — А как я… Кто меня сюда принес?       — Ну… — Саймон снова присел к нему на кровать. — Это сделали наши сотрудники, которые как раз отправились прочесывать «Храмовые Врата». Они не ожидали обнаружить там живых, а нашли вас. Это большая удача! Мы знали, что с этой деревней что-то не так и хотели это выяснить. Все эти загадочные события, кровавый дождь… Ну, вы лучше меня знаете!       Блэйк задумчиво рассматривал «палату», пытаясь привыкнуть к новым ощущениям. Хотелось как-то уложить в голове всю новую информацию, проанализировать что-ли. Где-то в глубине души его мучила тревога, но он и сам не мог бы сказать, от чего именно. С одной стороны получалось, что его буквально вытащили с того света, ведь последнее, что Блэйк помнил, было его смертью, которая так или иначе забрала бы его, если не от рук жителей или ран, так от странного света, который чуть не расплавил его мозг. Эти странные вспышки до сих пор заставляли его голову болеть. Но с другой стороны, он находиться в абсолютно незнакомом месте, беззащитный и раненый, вываливший только что все о себе этому Пикоку, и абсолютно не понимающий, что же ему делать дальше. Лангерманну захотелось вдруг, чтобы кто-то сейчас вошел в эту дверь и сказал, что это все сон или розыгрыш, или что угодно, лишь бы хоть как-то все это объяснить.       — И что же вам удалось выяснить? — наконец спросил Блэйк.       — Это производственная тайна, друг мой. — вкрадчиво, как показалось Лангерманну, произнес Саймон. — К сожалению, я не уполномочен ее разглашать.       — А когда я смогу поехать домой? И сколько будет стоить мое лечение?       Пикок удивленно вскинул брови, как если бы Блэйк вдруг ляпнул несусветную чушь.       — Цена? О, не переживайте, друг мой, вам это не будет стоить абсолютно ничего! Единственное что от вас потребуется — четко выполнять указания миссис Интенс, которая вас лечит. Ну и конечно же мои, как вашего покровителя здесь. А насчёт «домой» не беспокойтесь, всему придет свое время. Вы еще слишком слабы чтобы куда-то идти. О, Диана! Входите.       Дверь приоткрылась, и на пороге возникла девушка в белом халате. Она испуганно глянула на Лангерманна и сразу же отвела глаза, будто ей было страшно или противно. Она пробормотала что-то насчет ужина, и что ее доктор Интенс отправила, а затем поставила на прикроватный столик металлический поднос, накрытый такой же крышкой, и суетливо удалилась, прикрыв за собой дверь.       — Милая девушка, правда? — весело спросил Пикок, глядя ей вслед. — Как раз собирался с ней поговорить. А вы ешьте, вам это полезно.       И, не сказав больше ни слова, он удалился. Дверь щелкнула, показывая, что ее заперли с той стороны. Блэйк еще какое-то время смотрел на нее, а затем попытался встать с кровати. Нет, вовсе не за едой, ведь для этого ему хватило бы лишь протянуть руку. Ему хотелось хоть немного размяться, ведь ноги затекли, а боль в пояснице требовала распрямления. Но сил у него хватило лишь на то, чтобы спустить ноги с высокой кушетки и слегка привстать — дрожь в коленях заставила Лангерманна рухнуть обратно. Да еще и этот дурацкий проводок, который от его виска шел к какому-то устройству под столиком, которое мирно мигало своими лампочками. Вообще, этих устройств тут было великое множество, они представляли из себя сложную, но вместе с тем аккуратную систему. Рядом возвышалась капельница и Блэйк предположил, что и она была к нему присоединена недавно, но из-за плотных бинтов на руках, нельзя было сказать точно.       Еще в комнате находился белый платяной шкаф и два поменьше, с многочисленными ящиками. Окна в комнате не было, зато был письменный стол и стул к нему. Свет же исходил от небольшой круглой лампы на потолке, которая горела ровно, но очень слабо, от этого и полумрак. Кроме тяжелой входной двери с каким-то экраном там, где у нормальных дверей был глазок, была еще одна, попроще и поменьше. Она была приоткрыта, и по белой плитке, что просматривалась из щели, Блэйк предположил, что это ванная. Он подумал еще, что неплохо бы найти зеркало. Почему-то очень захотелось взглянуть на себя, будто это даст ему ответы на многие вопросы сразу.       В конце-концов, он притянул к себе поднос. Голод он ощущал уже давно, но взбудораженное сознание не хотело этого признавать. «Интересно, сколько дней я здесь провел?» — подумал Лангерманн и пожалел, что не задал этот вопрос Пикоку. Ведь эти люди ухаживали за ним долгое время, раз он не умер с голоду или от ран… Зачем? Но вид аппетитной на вид еды вытеснил у него из головы эти мысли. Кто бы они и были на самом деле и зачем бы его здесь не держали, они явно не желали ему зла, раз так заботились.       После еды снова захотелось спать, и Блэйк не стал сопротивляться этому. А что ему еще оставалось? ***       Прошло довольно много времени с тех пор как Саймон Пикок разговаривал с Дианой Грант в своем кабинете, когда она поймала его, сама того не подозревая. За это время произошло несколько важных событий, например, отъезд Майлза и Вэйлона в новый дом, или уничтожение машины Апшера на одной из заброшенных свалок штата. Но, наверное, самым значимым для Пикока стало то, что Блэйк Лангерманн все-таки очнулся, а еще — вскрытие трупов, жертв «пересвета». И пока большинство «невыразимцев» занималось их исследованием, Саймон, прикрываясь личными делами, запирался в своем кабинете, но вовсе не для того, чтобы разбирать бумаги.       Под самым носом у Полин Глик он часами просиживал в «тайной комнате», вглядываясь в сложные схемы и экраны, которые отражали состояние того, что они привыкли называть «Проект Волрайдер». Но если для всего их научного сообщества сейчас это было лишь поводом вздохнуть по впустую растраченным деньгам, то для Пикока это была та соломинка, за которую он хватался.       Бедняга Майлз! То, что он пережил в стенах «Маунт Мэссив», сделало идеальным кандидатом на роль хозяина «оживших нанитов». Его психика прошла через испытания таким стрессом, который не воспроизведёшь просто так в лабораторных условиях. И как же повезло, что Апшер, отключая и ломая устройства в главной лаборатории так и не понял, что ну не может у такой сложной машины не быть «аварийного ключа»! Своими действиями он спровоцировал Волрайдера, и тот уничтожил бы его прямо там, если бы не последний приказ, который Саймон Пикок лично успел отдать из командного центра, до которого проныра-Майлз так и не дотянулся. Его умирающее тело без проблем приняло в себя рой, а потом так же спокойно восстановилось, благодаря такому дополнению.       Но управлять им из «Маунт Мэссив» было небезопасно, поэтому пришлось подключить «план Б». Здесь, в этой дыре, есть все для того, чтобы следить за состоянием хозяина и роя, держать все под контролем. Саймон знал что без проблем не обойдётся, и изобретение Вернике даст о себе знать, как бы надежно он его не сдерживал внутри этого парня. Но Пикок и не рассчитывал, что все будет легко, и Майлз по-любому заметит, рано или поздно. И как только Волрайдер убьет в нем все человеческое, можно будет его забрать и сделать тоже, что и с Билли. И тогда все они, и Полин, и Пол, и все остальные — они увидят, кто по-настоящему заслуживает быть во главе всех и всего! А затем, правительство заплатит им за предоставление такого суперсолдата столько, что они не будут нуждаться ни в чем до конца своих дней. И Полин, с ее глупыми лучами, еще спасибо скажет… Скажет, куда денется. Если бы она узнала о том, что он замыслил, то немедленно отобрала бы Апшера, сделав его своей «лабораторной крысой». Но это было отнюдь неправильно! Именно нормальные условия позволят нано-рою развиваться так, как следует. Постепенно завладевая всеми системами носителя, оно «созреет» до конца, после практически полного разрушения. Вряд-ли у тела Майлза хватит сил бороться с этим.       А что касается расследования, то ни Джеймс Крамер, ни Стив Райан понятия не имеют, что занимаются несуществующим делом. Может они и хотели бы закрытия «Меркофф», но что они могут, если «Меркофф» этого не хочет?       Внимательно снимая показания с экрана, Пикок мимоходом задумался о Вэйлоне. Парк был лишь прикрытием для Майлза, чтобы у того не возникло никаких подозрений. Ведь если о мистере Парке позаботились так же, как и о нем, то Пикок точно работает в их интересах и такой благородный, даже спас его семью! А теперь нельзя, чтобы его нашли. Найдут его — найдут и Волрайдера.       Пока что все шло по плану.