Мое любимое наваждение

      Действие лекарства явно начало выветриваться, потому что Блэйк видел гораздо хуже, чем с утра. Хотя, предположить сколько времени он не мог, потому что ни часов, ни окна в палате не было, поэтому «утром» от считал тот момент, когда проснулся тут впервые. «Значит, прошло около двенадцати часов» думал он, бродя по своей «палате». Благо, проводок, что был к нему прикреплен, сняли несколько часов назад и он смог спокойно передвигаться во всех направлениях. Первым делом, он конечно же посетил ванную и долго рассматривал там себя в зеркале: свои бинты и пластыри, глаза, которые впервые видел так хорошо без очков.       Также он обследовал платяной шкаф, в котором оказалась пара сменных больничных рубашек и штанов, а еще нижнее белье и белые мокасины, в которые он и обулся, ибо пол тут был очень холодный. Шкафы с ящичками не открывались, ни один. Своих вещей, в том числе и камеры, Блэйк тоже нигде не нашел. Вот и приходилось довольствоваться тем, что есть.       Сейчас же он бродил по комнате, стараясь не упасть, ибо ноги нещадно дрожали и подгибались. Но лежать не хотелось, поэтому он разминался настолько, насколько позволяло его здоровье. А еще, Лангерманн пытался восстановить в памяти события, произошедшие с ним в Храмовых Вратах, но мысли были нечеткими и мутными, будто это произошло очень-очень давно. Странно. По характеру ранений, Блэйк готов был предположить, что он тут не более двух-трех дней, а до этого? Что с ним было? Последнее, что он помнил, были странные вспышки света, которые, судя по всему, и «выжгли» ему мозг. Но он вроде как здоров, по крайней мере, говорить не разучился, да и мыслит вроде бы складно…       Это явно был не Конец Света, нет. Ни природа, ни Господь тут были явно не причем, тогда что? Был ли кровавый дождь настоящим? Было ли все это взаправду? Еще хуже было от того, что никто ему ничего не говорил и не объяснял. Все его попытки задавать вопросы пресекались, а люди, что к нему заходили, лишь делали свою работу, не более того. Например, к нему дважды заходила доктор Интенс, довольно дружелюбная, но крайне неразговорчивая женщина, которая меняла ему повязки и давала какие-то противные лекарства. Именно она оперировала его и Лангерманн искренне поблагодарил ее за это. Снова спросил о цене. Но она молчала, только просила его больше отдыхать и не волноваться.       — Завтра вас ждут специальные процедуры, поэтому выспитесь хорошенько, силы вам пригодятся.       Что это будут за процедуры, Интенс, естественно, не объяснила.       Еще заходил человек, который снимал показания с многочисленных приборов в комнате. Блэйка он попросил лечь на кровать и долго подсоединял к нему какие-то проводки и присоски, а затем велел не шевелиться и дышать глубже. Лангерманн все выполнял послушно и безропотно, ведь это делалось ради его же здоровья. По крайней мере, так сказал незнакомец.       Блэйк сделал еще один круг по комнате и понял, что выбился из сил. Он осторожно залез на кровать, стараясь не повредить особенно болезненные места, откинулся на подушку. От лишних усилий в глазах слегка поплыло и краски размылись. Лангерманн понял, что зрение снова его покидает и тяжело вздохнул. Кстати, интересно, ищут ли его на работе? Ведь по самым скромным подсчетам его там не было дня три-четыре, а то и больше! Надо будет спросить у этого Пикока, какое сейчас число и день недели. Ну и время суток, в таком случае.       Раздался громкий сигнал отпирания кодового замка и тяжелая входная дверь медленно открылась. За ней оказалась та девушка, Диана, которая уже как-то приносила ему еду. Сейчас же она снова поставила поднос на столик и уже собралась уходить, как Блэйк окликнул ее:       — Подождите, Диана. Верно? Вас ведь Диана зовут? Я просто хотел спросить… Какой сегодня день?       Мисс Грант обернулась. Она покраснела, но приблизилась на пару шагов. Прищурившись, Лангерманн увидел разводы слез на ее щеках, слегка опухший нос и глаза. Она что, плакала?       — Сегодня двадцать четвертое ноября… Извините, как мне к вам обращаться?       — Меня зовут Блэйк Лангерманн…       — Мистер Лангерманн, мне нельзя с вами разговаривать… Так что я пойду, наверное…       — Нет! Стойте, подождите, Диана! Я ничего никому не скажу… Просто я совсем потерялся во времени, ответьте, который сейчас час и все!       Он почувствовал, что эта девушка — пока единственный человек здесь, который способен дать ему хоть какие-нибудь ответы.       Диана снова замерла, уже протянув руку к двери. Затем вздохнула и вернулась, села на стул у стола и коснулась рукой лица, утирая слезы.       — Знаете, а ведь вы правы… Завтра я все равно уеду очень далеко отсюда и поэтому никто мне ничего не сделает, если я… Ну в общем, спрашивайте. — и не дождавшись вопроса продолжила, глядя на свои наручные часы, — сейчас шесть часов двадцать две минуты вечера, четверг. Что-то еще?       Блэйк даже растерялся. Он никак не ожидал, что Диана захочет с ним разговаривать, хотя больше было похоже на то, что ей самой нужна поддержка.       — С вами все в порядке? — тихо спросил Лангерманн. — Возможно, это не мое дело, но кто вас обидел?       Но от этих его слов стало только хуже. Диана залилась слезами, размазывая их по щекам. Ее и без того растрепанный вид и плач вызвали у Блэйка чувство сострадания, и он уже готов был встать, чтобы подойти и как-то ее успокоить, но резкая боль спине не дала ему этого сделать. Он поморщился и постарался не выдать своего неудобства.       — Да, мистер Лангерманн, это абсолютно не ваше дело. — сказала она чуть более сурово. — Если остались вопросы, задавайте, а то мне пора.       — Да, скажите пожалуйста, — поспешно начал Блэйк, пока она и вправду не ушла, — зачем меня здесь держат? Есть ли у этого какие-либо причины кроме моего здоровья?       — Вот этого я не знаю, извините. — Диана вздохнула. — Но на вашем месте я бы искала способ выбраться из этих лабораторий.       — Почему?       — Ну, как вам объяснить… — она задумчиво рассматривала свои ладони, явно подыскивая слова. — Близкое соседство с тем, что здесь разрабатывается делает с головами людей очень непонятные и страшные вещи… Вы ведь явно заметили, какие странные здешние сотрудники?       — Да уж…       — А ведь они такими не были! «Невыразимцами» становятся не сразу, а поработав здесь год-другой начинаешь ощущать нечто в своей голове… — она коснулась левой рукой своих волос. — Будто тебя тормозит что-то постоянно… Я здесь вообще недавно, поэтому еще не совсем изменилась.       — Боюсь, это и на внешности сказывается?       — Вы правы, Блэйк. Внешность тоже теряет всякие краски и «выразительность»… У людей пропадает чувство пространства, времени и собственного возраста. Но не потому что у них, как у вас, нет часов. Нет. Просто это место, оно… Многие сотрудники живут здесь, в жилом крыле, так они самые странные из всех. Они уже и сами не хотят покидать наш бункер, даже если им это позволят. Очень много тех, кто лишь приходит сюда на работу, но все они люди без истории. Сложно сказать, есть ли у них семьи, дети… Сюда чаще берут одиночек, которых никто не будет искать, если… Я, например, круглая сирота…       — Соболезную… Я тоже.       — Вот видите? Вы идеальная кандидатура.       — А что здесь производят?       Диана снова вздохнула. Видимо, разговор слегка отвлек ее от грустных мыслей, потому что поток слез иссяк, а речь стала менее сбивчивой.       — Честно, я не знаю. Я не уверена, но возможно какие-то лекарства… Я здесь лишь для работы с документами и вообще, часто на посыльных… — она мотнула головой в сторону подноса.       Блэйк задумался. Он только что получил гораздо больше информации, чем вообще рассчитывал. Если Диана не врала, то место это — явно не рядовое производство, а скорее всего что-то очень секретное, возможно, связанное с правительством… Стали бы они так шифроваться!       — Спасибо вам огромное! — пробормотал Лангерманн, сражаясь с усилившейся болью в спине. — Жаль, что я теперь не могу вам ничем помочь.       — Да. — Диана поднялась со стула. Она уже не плакала, но глаза ее были все такими же грустными. — Завтра к вам пришлют кого-нибудь другого и пожалуйста, не говорите никому, что мы с вами болтали. Хорошо?       — Обязательно. Не беспокойтесь.       И девушка ушла, оставив после себя лишь тишину.