Мое любимое наваждение

      Вэйлон смотрел, как медленно догорают языки пламени в камине. Пропадают, легко растворяясь искорками, превращаясь в пыль и пепел. Он не чувствовал абсолютно ничего, просто пустоту, которая наполняла его мысли до краев. В маленькой гостиной было темно и камин был здесь единственным источником света. За окном снова разразилась непогода. Стекла слегка позвякивали от напряжения, и от этого казалось, что в окно кто-то постоянно постукивает, требуя внимания хозяев дома. Парк не смел пошевелиться, так сильно он боялся нарушить эту звенящую тишину, эту легкую дымку теней, что так плотно его окружили.       Но такое спокойствие было лишь наваждением. Весь мир внезапно снова ожил, стоило двери открыться. На пол упало длинное пятно света из коридора. Дохнуло холодом и тоской, и Вэйлон тоже вздохнул, нехотя отрывая взгляд от затухающих углей. Полоса света снова пропала и из образовавшейся тени выступил Майлз, с двумя кружками чего-то теплого.       — Ты как? — вполголоса произнес он, ставя кружки на столик перед камином.       Вэйлон не ответил. Он снова погрузился в созерцание мерцающих искр, мечтая снова остаться в одиночестве.       — Я тут подумал… — начал его сосед.       — Что мы теперь будем делать, Майлз? — внезапно подал голос Парк. — Ты понимаешь, в какой мы теперь… — он запнулся, безнадежно махнув рукой.       — Понимаю. Но что я могу, скажи мне, а? — Апшер ощутил что эмоции, бушевавшие в нем с самого утра, снова дают о себе знать.       Саймон просто уничтожил все их надежды одним единственным звонком, где он взволнованно и расстроенно рассказывал им о внезапном самоубийстве Джеймса Крамера. Он даже прислал им фото записки, что тот оставил на своем столе. В ней Крамер сознавался в том, что уничтожил «известное имущество» в котором знающие люди без труда угадали камеры и прочий необходимый материал. На вопрос «зачем», там был только один ответ: «я опасаюсь за собственную жизнь».       — Бред какой-то! — Майлз едва не кричал в трубку, услышав о таком. — Именно потому, что опасается, он убил себя?! Вы в своем уме?       — Да поймите же вы! Скорее всего ему угрожали! Причем мы с вами прекрасно знаем, что те, чьими делами он занимался, могли устроить ему кое-что похуже смерти!       — Откуда… Как они могли об этом узнать?       — Понятия не имею. Но я обязательно это выясню, можете не сомневаться!       — А что полиция?       — Они, естественно, рассматривают версию убийства, и, честно говоря, я с ними полностью согласен! Сейчас это дело стало достоянием общественности, вокруг шум и суматоха, все ищут виноватых, но откуда они знают, кого именно нужно искать? Правду знаем только я и мистер Райан, но он не в курсе, что произошло ночью. Его рядом не было. И про документы он не знает, видимо, Джеймс уничтожил их самостоятельно.       — Но, а вы, вы ведь рассказали, кого подозреваете?       — А что рассказывать? Что детектив занимался «несуществующим» для всех протоколов делом? Что его убил кто-то из глав «Меркофф Корпорэйтед»? Что все материалы были вынесены оттуда незаконно? Да и какие теперь материалы! Да если в «Меркофф» узнают, что в этом деле замешаны вы двое или я, то считайте, что мы уже мертвы. Да и откуда взялись эти Мигель Браун и Эдвард Хопкинс, а? Мы боролись все это время за секретность не для того, чтобы разрушить ее одним неправильным словом.       — Так что же делать-то?       — Затаиться. Что бы не произошло, следствие об убийстве не должно привести к вам, иначе это будет крах. Пока вы на свободе, у нас еще есть шанс.       — Да какой же, нахрен, шанс? Без всех документов и камер… Все это было зря! — с каждым словом Майлз все больше осознавал уровень безнадежности их положения.       — Я буду думать, как нам дальше поступить. А вы сидите и не отсвечивайте, понятно? Дело приобрело очень неожиданный поворот и надо решить, что теперь делать. Я сам займусь Стивом, чтобы он не сболтнул лишнего. До связи!       Про реакцию на все это Вэйлона и вспоминать страшно. Они не разговаривали весь день и только к вечеру снова вернулись к этой проблеме.       Майлз крепко зажмурился, отгоняя от себя ярость. С трудом сквозь пелену отчаяния прорвались мысли о душевном здоровье Вэйлона: чем меньше негативных эмоций, тем лучше. Но как же их избежать, в таком-то положении?       В комнате стало на порядок темнее. Только этот маленький пятачок возле самого огня, где они сидели, теперь был освещен. Вэйлон все так же не шевелился, обхватив руками колени. Он кажется снова забыл о существовании своего соседа и погрузился в свои мысли.       — Я тебе тут чай принес… — нерешительно начал Майлз. — Должно успокоить нервы…       — Спасибо… — этот шепот Апшер скорее почувствовал, чем услышал.       Парк пил свой чай, кажется, не замечая, что пьет. Наверное, если бы Майлз налил туда яду или спирт, он бы и этого не почувствовал.       — Знаешь, я думаю, чаепитие по вечерам может стать хорошей традицией… — бывший журналист сам сделал большой глоток уже полуостывшего напитка. Он ненавидел зеленый чай, но ради здоровья своего соседа готов был потерпеть немного. — И для здоровья полезно…       — Я бы предпочел водку.       Помолчали. Разговор не клеился. За день было выговорено и выкрикнуто многое, а сейчас… Даже в самые сильные бури наступает период затишья.       — Завтра день рождения Роуз… — снова заговорил Апшер.       — Какой, к черту, день рождения? Разве сейчас до него?       — А что? Для нее и всех остальных мы абсолютно другие люди. У Мигеля и Эдварда все хорошо и у них прекрасные отношения с соседями, помнишь?       Вэйлон зевнул. Его веки будто налились свинцом, захотелось спать. Мысли будто затухали в голове, так же, как и искры огня в камине, который уже почти потух, и гостиная погрузилась во тьму.       — Я, наверное, спать. — сказал он. Точнее, пробормотал, потому что глаза его закрылись сами собой, а тело решительно требовало принятия горизонтального положения.       — Хотя… Лучше я здесь… полежу…       Парк откинулся на спинку дивана. Его руки, обнимавшие колени, расслабились и упали по бокам. Черты лица тоже разгладились, стали мягче. «А снотворное-то действует!» — подумалось Майлзу. Тот вдруг вспомнил, как трогательно Парк заботился о нем, накрывая пледиком и снимая его ботинки, думая, что сосед не чувствует.       Ощутив нечто странное, Апшер осторожно поднял спящего на руки и понес наверх, думая о том, какое лицо было бы у Вэйлона, вздумай тот сейчас проснуться. Стоило немалых усилий протащить его через две двери и лестницу, не ударить головой о какую-нибудь стену и наконец положить его так, чтобы выглядело это более-менее естественно, а не как брошенный наспех мешок картошки. Какое-то время он стоял над спящим, разглядывая его, а затем осторожно, почти невесомо, коснулся губами его лба, откинув назад слегка отросшие светлые волосы. Парк поморщился во сне, но не проснулся, лишь свернулся калачиком и задышал глубоко и ровно.       А ведь только вчера Майлз и понятия не имел о недуге своего соседа! (Сегодняшний сеанс с Мэгро он отменил, заявив, что плохо себя чувствует). И неужели именно ему Апшер обязан сказать спасибо за эти «розовые сопли»? Ведь не знай он о проблеме Парка, вряд ли стал бы он с ним мириться и так заботливо поправлять одеялко перед сном?       «Вот же бред…» — пронеслось у него в голове. — «Это все слишком несерьезно. Хотя, чего теперь искать оправдания.»       Он сам долго не мог заснуть, снова и снова прокручивая в голове события сегодняшнего дня. В голове были мысли лишь о том, что теперь все их усилия и риск обесценились, пропав разом и в один момент. Апшер все не мог взять в толк: кто это мог сотворить? Ведь если этот кто-то знал, что именно и главное где искать, то он точно знает о них с Вэйлоном и значит вся их конспирация напрасна и бесполезна. А ведь когда-то он мечтал уничтожить «Меркофф»! Как же глупо, глупо… Он запутался в своих целях, эмоциях и чувствах, в жизни наступила полнейшая неразбериха, все полетело к чертям собачьим…       Он медленно шел по темному коридору, один, без камеры. Да она и не нужна была ему — он и так все видел. Странные надписи на стенах красной краской (краской ли?), ржавая арматура и мусор — вот все украшение. Вокруг было так тихо, что собственное сердце, казалось, бьется сильнее и громче обычного. И что все те, кто сейчас притаились в тенях, нападут разом и не оставят от него мокрого места. Конечно, стоило бы попробовать вылезти через окно, но отсюда до земли метров шесть, не меньше. Адская махина «Маунт Мэссив» была не только огромным лабиринтом, но и довольно высоким зданием.       Смерть и отчаяние — вот что здесь сейчас обитало. Найдется ли на этих этажах хоть что-то живое, что не подверглось страшным мутациям или нечеловеческим пыткам? Но в редких пятнах света — только разруха. А в темное — погибель. Отец Мартин сжег себя, веруя в здешний дух и Майлз бы не удивился, будь это правдой. Здесь его уже ничего не удивит, хотя и от прежнего желания выйти отсюда невредимым почти ничего не осталось.       Внезапно из темноты очередного поворота выступил кто-то. Этот, судя по всему, человек, казалось, ждал его. Стоял спокойно, пока Апшер, ведомый какими-то силами приближался к нему, словно кролик, загипнотизированный удавом. Он-то понимал, что это опасно, что это глупо, но что он мог поделать? С этим человеком было что-то странное, он выглядел неправильно, но почему? Все ближе и ближе, и вот он выходит на свет…       У него нет полголовы. Снесло какой-то неведомой силой, но как он еще жив? Кровавая каша, оставшаяся от его мозгов и осколки черепа и кровь, много крови… Она стекала по его телу, образовывая лужи и ручейки под его ногами…