Мое любимое наваждение

      Блэйк Лангерманн с трудом разлепил глаза и сразу же почувствовал сильную головную боль, словно обручем стиснувшую его виски. В комнате было темно, света не было, только слабое мигание лампочек на приборах рядом с кроватью выделялось в этом кромешном мраке. Лангерманн, кажется, уже привык вот так просыпаться за последнее время, хотя и не мог понять, сколько же дней ему на это понадобилось. И, несмотря на то, что Диана тогда сообщила ему дату, как он не пытался следить за временем — ничего не вышло. Все сутки слились у него в один длинный день (или ночь) и это очень угнетало и дезориентировало.       Тем ни менее, некоторые изменения в его существовании все же произошли. Во-первых, (и это самая большая перемена), он уже два раза покидал пределы своей палаты. Но как Блэйк ни пытался увидеть хоть намек на выход, у него это не получилось. И во-вторых, теперь ему постоянно давали это странное лекарство, которое он уже сам капал себе в глаза каждый раз, когда чувствовал, что его зрение потихоньку исчезает. Это было, несомненно, огромным плюсом. ***       Первый раз, когда его позвали на выход, случился через несколько часов после ухода Дианы. Лангерманн провел тогда много, как ему показалось, часов, обдумывая ее слова по поводу этих загадочных лабораторий. И чем больше он о них размышлял, тем меньше нравилось ему его положение. Он честно пытался придумать для себя какую-нибудь мысль, успокоившую бы его нутро, но не преуспел в этом занятии, а лишь больше и больше беспокоился, выдумывая причины одну страшнее другой. Поэтому поспать ему удалось совсем немного.       И когда его разбудила доктор Интенс и сказала, что ему пора на процедуры, Блэйку показалось, что прошла всего одна секунда с тех пор, как он наконец смежил веки. Правда, сонливость как рукой сняло, когда в его полуслепые глаза капнули чудо-лекарством и он прозрел. А потом ему было велено идти следом и Лангерманн повиновался, хотя стоило ему сделать несколько шагов, как спина, не дававшая ему покоя еще вчера (вчера ли?), снова разболелась. Но перспектива покинуть наконец унылую палату была более заманчива, и поэтому Блэйк ни словом, ни жестом не дал понять, что ему плохо.       Злополучная дверь, наконец, открылась, и он оказался в коридоре, который по своему убранству мало отличался от его палаты. Такая же белая плитка на полу и серые панели на стенах. И, как он и ожидал, никаких окон. Только двери, очень похожие на его дверь. А еще лампы на потолке, ужасно яркие, до рези в глазах. Блэйк прищуривался, всякий раз проходя под очередным светильником. А еще было очень холодно, по сравнению с той же палатой. Видимо, комнаты здесь по каким-то причинам обогревались отдельно.       Пока шли, Лангерманн не задал ни одного вопроса, потому что знал: это бесполезно. Интенс не ответит, а только попросит идти быстрее. Он лишь пытался запомнить как можно больше, уловить все до одной детали. Например, что почти над каждой дверью здесь камеры, которые издают тихое жужжание, перемигиваясь маленькими красными лампочками. И что все здесь какое-то одинаковое, двери — словно братья-близнецы, на стенах — ничего, они абсолютно пусты и невзрачны. Никаких надписей, объявлений или еще чего-нибудь.       Наконец, они прошли сквозь прозрачную дверь в конце коридора и оказались в небольшой проходной комнате, в которой были еще две такие же прозрачные двери, ведущие в еще два мало чем отличающихся коридора. Они повернули в тот, что был справа, и прошли еще несколько дверей, прежде чем остановиться у одной.       Как Лангерманн не пытался, он так и не увидел, какой код набрала Интенс, ведь она сделала это настолько молниеносно, что оставалось только удивляться. Дверь «пиликнула» механическим сигналом и открылась. Доктор пропустила Блэйка вперед, сама же дверь закрывать не стала, а просто прошла следом.       — Доброе утро, мистер Лангерманн! Как вы себя чувствуете?       Лангерманн даже слегка вздрогнул, не увидев сначала того, кто это произнес. Его взгляд был прикован к креслу в центре комнаты, немного напоминающему кресло стоматолога. Оно было темно-зеленого цвета, с подлокотниками, рядом стояли изящные столики на колесах, на которых были разложены всевозможные инструменты. Кроме огромной круглой лампы прямо над креслом, источников света в комнате не наблюдалось, зато было множество стеклянных шкафчиков, забитых, очевидно, разнообразной медицинской ерундой. Также была большая ширма, которая отделяла одну часть комнаты от другой, и говоривший только что из-за нее вышел.       Этого человека Блэйк еще не видел, но он ему сразу не понравился. Что-то в нем было отталкивающее, неприятное, даже сам голос его, хотя и вполне деловой и формальный, звучал как-то неправильно, будто он, всего лишь поздоровавшись, хотел сообщить ему о смерти человека, или того хуже, своего домашнего любимца. Этакий «голос, скрывающий боль» и одновременно с этим, злорадствующий.       — Здравствуйте. — Лангерманн остановился посередине кабинета, не зная, куда себя деть. И главное, куда спрятать глаза, ведь смотреть в лицо новому знакомому хотелось в последнюю очередь. «Интересно, сколько он уже здесь работает?» — подумалось ему.       — Меня зовут Кайл Сайз, приятно познакомится. — «врач» протянул ему руку.       Блэйк на автомате протянул ему свою, но пожалел об этом сразу же, как Кайл стиснул его ладонь. Зашитые Интенс дыры на ладонях и так не давали ему покоя ни днем ни ночью, а сейчас его рука словно вспыхнула огнем. Этот Кайл стиснул ее и потряс, будто не замечая, как перекосилось лицо у его пациента.       — Мне поручили проводить с вами некоторые процедуры, — продолжил он, наконец отпустив, — и, честно говоря, я был несколько удивлен этому факту. Ведь судя по тому, что я перед собой вижу, вы вполне адекватный человек. А, доктор Интенс! Спасибо, что проводили, дальше я сам. — и он закрыл за ней дверь.       Лангерманну, который еще не отошел от столь болезненного приветствия, показалось, что вместе с дверью закрылся и его путь к спасению, и этот Сайз уж постарается сделать так, чтобы ему было больно и страшно. Почему? Наверное, из-за тяжелого взгляда Кайла, в котором плескалось нечто необъяснимое, нечто на грани безумия.       — А причем здесь моя адекватность? — спросил Блэйк, не скрывая своего враждебного тона. Ладонь болела ужасно.       — Ну, я должен разобраться, насколько сильно пострадал ваш мозг и память после происшествия в «Храмовых Вратах». Те, кто за вас в ответе, опасались, что ваше состояние и поведение будет буйным и агрессивным, вследствие… Схождения с ума. Вас боялись выводить, потому что не знали, на что способен ваш истерзанный мозг и нервная система. Но, как оказалось, вы совсем не склонны к насилию, и даже, — тут он как-то странно ухмыльнулся, — когда вам больно.       Лангерманн не успел придумать какой-либо ответ на это объяснение. Кайл попросил его присесть на кресло, и когда Блэйк это сделал, на его запястьях тут же очутилось нечто вроде автоматических наручников, которые и приковали его к креслу.       — Эй, что за дела? — воскликнул он, почувствовав, как его ноги тоже оказались в западне. — Что вы творите? Какого…       — Не бойтесь, мистер Лангерманн. Это всего лишь мера предосторожности, вдруг вам вздумается напасть?       — Да не собираюсь я…       — Знаю. Но я не могу быть уверен на все сто, не испытав вас. А теперь помолчите и прислушайтесь к своим ощущениям. Что вы чувствуете в первую очередь?       Блэйк бросил на него яростный взгляд, пытаясь передать в нем все свое негодование. Разве это лечение? Процедуры? Да ни в одной больнице Америки с пациентами так не обходятся! Но он ведь не в больнице… Лангерманн упрямо сжал кулаки, пытаясь хоть этим жестом выразить все недовольство своим положением, ибо цензурной лексики в его голове больше не осталось. Взгляд его метнулся к столикам и лежащим на них хирургическим приборам. Выглядели они очень угрожающе, слегка поблескивая острыми концами в свете лампы. Для чего они? Уж не резать его тут собрались?       — Блэйк? — Сайз придвинул стул от стола и уселся рядом. — Как вы?       — А как вы думаете? Я требую отпустить мои руки и…       — Не бойтесь инструментов! — внезапно перебил его «врач». — Они здесь не для вас! Вы, наверное, здорово струсили? Что же бывает. А теперь пожалуйста, расскажите о том, что происходит у вас в голове. Эмоции и мысли, которые сейчас у вас на первом плане. И не вздумайте врать! Я пойму это мгновенно.       Тон его с псевдо-формального резко перешел на повелительный, и Блэйку вдруг подумалось, что если он сейчас не ответит, Кайл точно засунет ему вот этот длинный тонкий заостренный предмет куда-нибудь и продолжая улыбаться, отрежет ему руку или ногу. Поэтому он собрался с духом и выдавил:       — Боль.       И это была правда. Все это время его тело будто было одной сплошной раной, ныло и болело везде, где-то больше, где-то меньше. Одна боль затмевала другую, и если бы не лекарства, которые давали ему постоянно, он, вероятно, терял бы сознание от болевого шока. Правда, то обезболивающее, что он принимал под бдительным наблюдением Саймона и Интенс, было не очень сильным, видимо, чтобы он мог нормально существовать.       — Хм-м-м, ну это логично, зная, что вам пришлось пережить. Нет, вы меня не поняли, видимо. Ладно, пойдем по-другому. Что последнее вы помните из своей жизни до того, как попали сюда?       Блэйк закрыл и снова открыл глаза. Посмотрел на свои руки, на бинты, стягивающие их от локтя и до самых пальцев. Что он помнит?       — Вспышки… Очень яркие, ослепляющие. Мне показалось, что это взорвалось солнце, потому что они… Они будто были в небесах. Я почувствовал странное, очень болела голова, и вообще… — тут он запнулся, потому что в голове далеким эхом зазвучали голоса, которые он слышал, когда ощущал на себе эти волны. Но, кому они принадлежат?       — Ну это понятно, но что было до этого? Где вы были, что делали?       — Зато мне ничего не понятно! — внезапно, даже для себя вскрикнул Лангерманн. — Мне, черт возьми, ничего не понятно! Откуда эти вспышки? Что это было? Хоть вы мне скажите, вы ведь знаете! Я имею право…       — Спокойно! — перебил его Кайл. — Спокойно. Я был бы рад вам все объяснить, но я и сам ничего об этом не знаю. Моя задача — это оценить повреждение вашей памяти, не более. Саймон Пикок отдал мне ваше личное дело, и, судя по всему, таких пробелов у вас достаточно. — внезапно он понизил голос, и подался вперед, отчего на его лицо попало больше света, и выглядеть оно стало даже немного пугающе. — Откровенно говоря, вы не должны были выжить, но у вас это получилось! Какая удача… — и он отклонился обратно, а Блэйк судорожно вздохнул, пытаясь переварить сказанное.       — Итак, вернемся к вашим воспоминаниям! — совсем другим тоном продолжил Сайз. — Зачем вы приехали в «Храмовые Врата»? Что вы хотели там найти?       — Там была… Одна женщина. Да, точно, я прилетел туда, чтобы разобраться. Беременная женщина умерла на обочине трассы, она… Вроде как, была оттуда, и я…       Тут Лангерманну пришлось стиснуть зубы, потому что голова разболелась так, что аж в ушах зазвенело. Казалось, что стоит ему воспроизвести в памяти ту страшную ночь, как какое-то невидимое сверло начинает ввинчиваться ему в висок. Причем, пока он находился в палате, такого не происходило, и он сколько угодно мог вспоминать события его провального расследования. А что же сейчас?       Он не выдержал и застонал, на глаза выступили слезы. Как сквозь мутную воду он услышал голос Кайла:       — Я понимаю, что вам трудно это вспоминать, но придется! Соберитесь, Блэйк, и рассказывайте, чем скорее начнете, тем скорее закончите.       Лангерманн выдохнул и поднял глаза. От боли по щекам его покатились слезы, неприятно щекоча. Но утереть их он не мог. Оставалось только в отчаянии сжать кулаки.       — А потом… — начал он, севшим голосом, — а потом начался кошмар. Что-то случилось, какой-то удар извне, и мы падаем… И я увидел… — тут перед глазами замелькали коридоры школы, но…       Снова боль. Блэйк вскрикнул, ему показалось, что его ударили током. В голове — будто стреляли, а глаза заболели так сильно, что он крепко сжал веки, но это не помогло. Казалось, что они вот-вот выпадут из орбит, что-то давит на него и его голову, плохо…       Он потерял сознание.       А когда очнулся, обнаружил себя все в том де кресле, и Кайла Сайза, все так же сидевшего напротив и с любопытством его разглядывающего. Одной рукой он подпирал подбородок, другой придерживал свои записи. На желтоватом лице его не было вообще никаких эмоций, только равнодушие, с которым врач смотрит на пациента с рядовой простудой.       — И что же вы увидели, мистер Лангерманн? — тихо спросил он.       Блэйк с ужасом осознал, что еще немного воспоминаний, и он, скорее всего, умрет. Он силился хоть что-то сделать, увидеть, повернуть голову так, чтобы понять, кто заставляет его биться в агонии всякий раз, как он открывает рот. Или же это кресло, на котором он сидит? Это такая пытка?       — Хватит, пожалуйста… — простонал он.       — Что. Вы. Увидели? Ответьте, и все закончится.       Лангерманн ничего не ответил. В голове была странная пустота. Он отчетливо вспомнил вертолет, падение… Он медленно поднимается с земли… Стоп.       — Горы? — не своим голосом спросил он.       — И все?       — Ну… — Блэйк попытался повторить в голове картинки, но опасение, что боль повторится, заставляло его думать только об этом. — Да… А потом, было много голосов, и мертвый пилот на дереве… Там были сектанты, или что-то вроде того…       — Достаточно.       Кайл поднял правую ладонь, требуя, чтобы он замолчал. Он выглядел довольным собой, хотя лицо оставалось все таким же неподвижным.       Лангерманн замолчал. Его дыхание было сбивчивым и глубоким, он будто задыхался, а сердце колотилось как бешеное, ибо он в любую секунду ожидал повторения боли. Но ее не было. Лишь его старые раны давали о себе знать, да в голове гудело от напряжения и пережитого шока. Зачем это им? Зачем им его мучить? Чего они пытаются добиться? Только сейчас он в полной мере осознал, во что угодил. Эти люди лечили его не для его здоровья, а чтобы получить от него подробности о «Храмовых Вратах», но… Чего еще? Лишить его разума?       — Вы отлично продержались, Блэйк. — деловито начал Кайл. — Вы, вероятно, хотите знать, что с вашей головой?       Блэйк с ненавистью и отчаянием посмотрел на Сайза. Тот не стал дожидаться, пока его «пациент» ответит:       — Ваша память, это уникальный материал, который, однако, сильно пострадал от тех вспышек, о которых вы мне говорили. Разве вы сами не ощущаете этого? Попробуй вы сейчас пересказать мне всю цепочку событий, у вас, скорее всего, не получилось бы. И знаете, почему? Потому что случилось нечто невероятное, и ваш мозг, вместо того, чтобы полностью лишить вас памяти, пытается избавиться от особенно болезненных воспоминаний, связанных, очевидно, с «Храмовыми Вратами». Это было видно даже по вашему личному делу, где сказано, что вы с легкостью выбросили из головы все, что связывало вас с девушкой, по имени Линн.       Блэйку снова показалось, что его обманывают. Он действительно не знал, кто такая Линн, но теперь был почти уверен в том, что это благодаря его «врачам», а не «Храмовым Вратам». Слова и действия Кайла заставили его сомневаться даже в том, а был ли он в этом сатанистском поселении, или же это они заставили его так думать?       Лангерманн окончательно растерялся. Он не знал, что ему сказать, потому что вдруг осознал всю степень своей беспомощности. Теперь ему казалось, что все вокруг него — ложь. Вспомнились слова Дианы о том, что все, кто работает здесь, рано или поздно забывают себя. Может, и он забыл? Откуда же он может быть уверенным, что он здесь не несколько месяцев, а от силы неделю? Может, на нем каждый день ставят опыты или пропускают через мозг заряды, или еще что похуже? Но пока, Блэйк готов был с уверенностью сказать, что та жизнь, о которой он помнил до этого момента — его. Вот только концовка была размытой…       Тем временем, Сайз уже закончил свой спич про отделы мозга и памяти, и Блэйк почувствовал, что его руки и ноги больше ничего не держит. Он пару раз сжал и разжал кулаки, пытаясь полностью убедиться в своей свободе. Лангерманн ждал какой-то команды от Кайла, что он может идти, или что-то вроде того, но ее не последовало. Сайз будто перестал замечать его, углубился в свои дела за письменным столом, постоянно бормоча что-то себе под нос. Лангерманн напряженно соображал, ожидая какого-либо отклика, но Кайл продолжал не замечать его. И тогда, Блэйк заговорил сам, собрав все то, что имел сказать, в один давно мучивший его вопрос:       — Эта Линн, о которой все говорят… Кто это? Почему она так важна?       Сайз посмотрел на него. Видимо, в голове у него тоже происходило некое решительное противостояние, потому что ответил он не сразу.       — Она была с вами, когда все это произошло. Мы нашли ее тело в церкви, как раз недалеко от того места, где лежали вы. Мы не знаем, какое точно отношение она к вам имеет, но, когда мы вас нашли, вы постоянно произносили ее имя, и поэтому мы и решили, что для вас она была важна.       Блэйк нахмурился, силясь вспомнить. Но на ум ничего не шло, хотя появилось ощущение, которое бывает, когда слово крутится на языке, но его никак не выразить. Он даже забыл на минуту о том, что разговаривает с человеком, принесшим ему столько боли, и сейчас выражающим все свое равнодушие, разговаривая с ленцой и безразличием.       — Но разве это возможно? Мог ли я допустить, чтобы тот, кто мне дорог, погиб, а я — нет?       Но этот вопрос остался без ответа, потому что пришла Интенс, а значит Блэйку пора было обратно в палату. Кайл даже не взглянул на нее, когда она входила и кивала Лангерманну. Тот послушно последовал за ней, в последний раз оглянувшись на жуткое кресло, и гадая, придется ли ему еще раз терпеть подобное. ***       Когда он выходил второй раз, все повторилось с точностью. Правда, на сей раз он не почувствовал боли, хоть и сидел там же, и руки тоже были «прикованы». Он просто отвечал на вопросы Кайла о «Храмовых Вратах», пытаясь восстановить картину событий по порядку. И, к своему ужасу обнаружил, что в его рассказе еще целая куча «сюжетных дыр». Иногда, ему трудно давались воспоминания о трупах и крови, запах отходов и разложений, казалось, до сих пор стоит у него в носу, но самой большой проблемой оказались воспоминания о школе. Да, Блэйк теперь был на сто процентов уверен, что ему привиделась его школа, но что он там делал, сказать точно он не мог. Помнил только потоки крови и тот ужас, который преследовал его по пятам.       Кайл не выражал никаких умозаключений, просто исследовал его, словно редкое явление или неведомое чудо. Но самое интересное, что под конец второго «сеанса», он разрешил Лангерманну гулять по коридорам, заявив, что он совершенно безопасен, и вообще, для его здоровья будут полезны такие прогулки.       И теперь, едва проснувшись, Блэйк не стал дожидаться, пока к нему кто-нибудь зайдет. Теперь его дверь была открыта (с нее сняли кодовый замок), и он мог попросту выйти, зная, что его все равно найдут, если понадобится.       Голова болела, ноги дрожали. Но Лангерманн был уверен: сидя в палате он никогда не приблизиться ни на шаг к выходу. А в том, что выбираться важно и нужно, он не сомневался. Как угодно.       Закапав в глаза и проморгавшись, не дожидаясь утренних лекарств, Блэйк вышел в коридор. Он думал, что так рано (как ему казалось), в коридорах не должно быть никого. В принципе, там и так всегда было пусто, но чем раньше, тем еще меньше шансов кого-либо встретить. План его был прост: обойти все коридоры, и. по возможности, двери. Выяснить, где выход, и бежать.       Но, легко сказать! На деле же, он быстро выдохся, проходя по третьему по счету коридору. Блэйк решил всегда поворачивать направо, чтобы не заблудиться, но это не дало ему практически ничего путного. Коридоры были одинаковыми, двери — тоже. И ни одной живой души. Прямо-таки пугающая тишина. И именно она настораживала Лангерманна больше всего. Ну не может быть, чтобы в таком огромном комплексе сейчас никого не было! Либо, это всего лишь сильная звукоизоляция, которая не позволяла подслушивать под дверями. Ко всему прочему, он быстро продрог из-за общей прохлады, захотелось снова в теплую постель. Но Блэйк отогнал мысли об отдыхе. Сегодня его задачей было обойти все доступные коридоры, даже если без особенного результата.       Поворачивая все время направо, он в какой-то прекрасный момент оказался напротив собственной двери. Тупо уставившись на нее, Лангерманн не верил своим глазам. Он же шел только вперед, как же такое возможно? Коридоры закольцованы? Но…       — А, мистер Лангерманн, я думал, что вы решили нас покинуть!       Блэйк уже не мог больше удивляться, поэтому на Саймона Пикока, преспокойно восседающего на его кровати, посмотрел без особенного интереса и даже почти не вздрогнул.       — Это вы…       Он замер посреди комнаты, безучастно глядя на гостя. Тело болело и просило более удобного положения, но Саймон занял место и явно не собирался его покидать. Он с любопытством уставился на Блэйка, будто ожидая от него какого-то сюрприза или внезапной исповеди о том, что Лангерманн, оказывается, ненавидит эти их лаборатории, и процедуры, и вообще… Ну, это было бы честно.       Блэйк внезапно почувствовал себя максимально жалко. Да кто он такой вообще? Израненный, больной, потерявший память человек, который еле-еле держится на ногах от холода и усталости. Полностью беспомощный и лишенный всего.       На самом деле, прошло всего каких-то пару минут, и Пикок вдруг вскочил, как раз вовремя, чтобы подхватить падающее тело под руки и оттащить на кровать.       — Не надо так себя мучить, мистер Лангерманн… Не бережете вы себя… Не на что тут смотреть, честно вам скажу! — бормотал он, проверяя зрачки бесчувственного Лангерманна. — Видимо, Сайз поторопился, позволив вам гулять.       Но Блэйку было уже все равно. Он не мог понять, в реальности он сейчас, или во сне. Ему будто слышался еще голос Саймона, но глухо, отрывками. Сердце внезапно пронизало тупое отчаяние, на душе потяжелело. Будто что-то вязкое обтекало его сознание со всех сторон, мешая нормально соображать и существовать.       Дежавю.       Первая его длительная прогулка кончилась неудачей.