Мое любимое наваждение

      — Элизабет, прошу, пожалуйста! Давай еще раз все обдумаем!       — Не о чем тут думать, Вэйлон.       Элизабет. Как же холодно это звучит! Так он называл ее только во время семейных ссор. Это не могло не вызвать целую череду давнишних воспоминаний, пришедших явно из другой жизни. Когда-то давно, когда они еще были близки как никогда. Они ли это были? Лиз не могла бы сейчас ответить. Все замерзло, несмотря на жаркий камин.       — Но, это же так глупо! — Парк попытался взять Лиз за руку, но та убрала ладони с колен и стиснула их в кулаки. — Все слишком быстро! Прошло всего два месяца! И то, неполных… Как можно за такой короткий срок выкинуть на помойку шесть лет совместной жизни? Это ведь совсем не по-настоящему!       Последние несколько слов были практически выкрикнуты, но Вэйлон уже отчаялся. В нем что-то надломилось, треснуло, рухнуло с огромной высоты прямо в пропасть, в этот оранжевый каминный огонь. Отвратительно и жалко. Он ничего уже не сможет ей доказать, Парк это прекрасно понимал. Оставалось только умоляюще вглядываться в эти любимые некогда серые глаза, под которыми залегли легкие тени.       — Вэйлон… — мягко начала она, в голосе ее что-то дрогнуло, но она сдержалась, только сильнее стиснула пальцы. — Ты даже не представляешь, через что нам с мальчиками пришлось пройти… Неужели ты думаешь, что все мои проблемы кончились, как только мы оказались на новом месте?       — Так расскажи мне! Хватит секретов. По крайней мере, с твоей стороны…       Миссис Парк поморщилась и порывисто вздохнула. Первая слезинка покатилась по щеке, оставив мокрую дорожку. Но она взяла себя в руки, слегка наклонила голову, и заговорила, еще тише, чем до этого, тщательно выговаривая каждое слово, будто боясь потерять его, сказать что-то не то, или не так:       — Мы правда не хотели тогда уезжать. Это было так странно… Мне было жаль тебя и детей, было очень страшно и тревожно. А еще я была зла на тебя! Не на Пикока, будь он не ладен, не на «Меркофф», а именно на тебя, Вэйлон! Ты ничего не объяснял мне, ничего не говорил, только постоянно извинялся, но как я могу тебя простить, если даже не знаю, что ты такого на самом деле сделал? Да ты хоть понимаешь, что я испытала, когда прочла, наконец, твои предсмертные записки? Но почему все это произошло? Что такого ты натворил? Что они натворили? Все эти твои исповеди… Это кошмар. Почему ты был настолько глуп, что не сбежал оттуда раньше? Зачем ты во все это полез? — она провела дрожащей рукой по глазам, размазывая тушь, и не дав ему хоть что-то сказать, продолжила:       — Новый дом оказался совсем непригодным для жизни. Я-то ладно, но вот дети? Как быть с ними? Первую неделю мы провели в беспокойствах о том, как на прожить следующий день, или ночь… А они плакали, понимаешь? Они спрашивали, когда мы поедем домой, где их отец? — слезы уже без остановки лились по щекам, но Лиз не обращала на них внимания. — Но нам повезло.       Она отвернулась к огню, сминая и разминая в руке край блузки. Глаза ее остановились на пламени, да так и замерли. Парк видел отражение огня в них. Внутри него все застыло, задеревенело. Страшная вина вдруг снова обрушилась снежной лавиной, и вдруг стало очень холодно, словно как тогда, когда он разговаривал с ней по телефону, сидя на снегу во дворе миссис Каннинг.       — Нам очень повезло. — повторила она, проглотив ком в горле. — Водитель, который нас привез, оказался очень добрым человеком. Он помог нам устроиться, помог разобраться со всем на новом месте, абсолютно бескорыстно. Он устроил мальчиков в новую школу и сам же их туда и возил…       — Но это же человек Саймона! Как ты могла ему так просто довериться?       — Он был со мной честен, Вэйлон. Он ничего не скрывал. Он понятия не имел о твоем проступке, сказал, что Пикок ему не доверяет, потому что он у них новичок, и его задача заключается в самой обычной работе охранником на одном из их объектов. И вообще, его брат — близкий знакомый самого Саймона, и поэтому он там и оказался.       — Брат? Это он тебе так сказал?       — Ты его и сам знаешь… — грустно произнесла Элизабет. — Леон Мэгро. Это ведь он твой психолог?       По спине пробежали мурашки. Мэгро. Снова он. Но, как такое возможно? Вэйлон вгляделся в бывшую жену, но та все так же смотрела в огонь, осторожно всхлипывая, комкая блузку дрожащими пальцами. Кстати, о пальцах. Кольца уже не было. И снова легкое потрясение. Это Парк отметил задним умом, как еще одну нить, оборвавшуюся между ним и его прошлым.       — А его брат…       — Джастин Мэгро, его брат-близнец. Он был очень добр к нам, внимателен ко мне. Он смог даже успокоить меня тогда, когда надежды, казалось, уже не было. Именно он уговорил Пикока позволить мне приехать, именно он через брата узнал твой новый номер телефона…       — Теперь ты его любишь?       Вот так просто, прямо в лоб.       Лиз быстро глянула на него, словно разозленная этим вопросом. Но, сказать ей было нечего. Она немного помолчала, пытаясь совладать со всеми чувствами, а затем выдавила, тихо, почти шепотом:       — Его любят и уважают дети, и этого мне вполне достаточно. Он — хороший человек, с большим сердцем, он тоже любит их и это видно… Но они помнят тебя, но уже почти не скучают. Джастин позаботился о том, чтобы они не знали печали. Их улыбки — единственное, что поддерживает во мне желание жить…       — Правду.       Она вздрогнула, словно от пощечины. Вэйлон же не шевельнулся даже, все так же прямо глядя на нее. Эмоции понемногу улеглись, взамен пришли только холод и душевная тяжесть. Нет. С этим надо было покончить.       — Ах правду… Ну конечно. А чего тут не понятного? — она с вызовом взглянула ему в лицо. — Ты опасен, Парк. Ты и твой дружок. За тобой тянется шлейф дурных деяний, нескольких преступлений и черт знает чего! Тебе ведь может грозить реальный срок, как я могу допустить тебя в нашу семью? — ее тон вдруг резко сменился, став почти злым. Нет, она не врала про детей. Но вот о своих чувствах к этому человеку что-то не торопилась рассказывать.       — Так вот в чем дело… — перебил ее Вэйлон. — Ты просто испугалась, что на тебя падет тень моих «преступлений», верно? А как же «и в горе, и в радости»? Тебе просто не хотелось тянуть за собой такой неприятный груз, а тут такой экземпляр подвернулся? И сколько же он зарабатывает? Конечно, ему не нужно скрываться от того, чего он не совершал! — Парк окончательно вышел из себя, но не кричал, а говорил четко и жестко, видя, как ее лицо меняется, как она дергается, словно от ударов кнутом. — «В нашу семью»! Быстро же ты выкинула меня из своей сраной идеальной жизни! Как только я стал бесполезен!       Он схватил со стола немногочисленные бумаги и подписал их везде, где было нужно. Холодная решимость завладела им, не оставив больше ничего.       Элизабет не нашла, что сказать. Она молча наблюдала за ним, а потом сложила бумаги в сумку.       — Я уеду немедленно. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся…       — Я хочу иметь возможность видеть детей. Они не виноваты в том, что их мать так быстро забывает прошлое.       — Можешь звонить им по воскресеньям.       Снова помолчали. Парк не знал, что еще можно сделать или сказать. Казалось, все, что могло быть выговорено — отпущено, но как же любовь? Была ли она сейчас между ними? Он прислушался к себе. На душе была только горечь расставания, но прошлое! Куда его денешь? На это потребуется время.       Прошло еще несколько минут. Лиз молчала, опустив голову. Что творилось в ее голове, одному только Богу было известно.       — Я буду помнить тебя, Вэйлон Парк. — внезапно произнесла она. — Ты действительно подарил мне несколько лет счастья. Прости.       Он и сам не понял, как обнял ее. Просто потому что должен был? Или потому что все еще любил? И как получилось так, что она его поцеловала? Он почувствовал слезы на ее губах. Все это было странно, на фоне их разговора. Прощальный поцелуй, ничего более.       — И ты меня прости. — полушепот.       Внезапно хлопнула дверь, и они отскочили друг от друга, словно испугавшись. И тут же все пропало, все это секундное тепло, возникшее между ними.       — Вэйлон, я…       На пороге возник Майлз Апшер. Только его не хватало. Стоп, он что, пьян?       — Что ты здесь делаешь? — начал было Парк, но сосед его уже развернулся, и почти бегом, шатаясь, пошел прочь. Чего ему было нужно? Много ли он успел услышать?       — Думаю, мне пора. — Лиз проводила Апшера отсутствующим взглядом, а затем решительно встала. — Прощай. И, не дав себе опомниться, покинула гостиную.       Вэйлон не стал ее провожать. Он напряженно прислушивался с ее легким шагам в прихожей, затем к хлопку входной двери, к звуку уезжающей по снегу машине. Ну вот и все. Теперь уже точно. ***       Рассвет застал его все в том же кресле у огня. К утру Парк передумал так много, что вчерашнее расставание казалось каким-то далеким сном, игрой его воспаленного воображения. Да, теперь он один. Он и его призраки прошлого, его страхи и опасения, его отчаянное желание наконец покончить со всем этим. Вэйлону теперь действительно хотелось умереть. И он осознавал это, даже лучше, чем десятки предыдущих раз, когда что-то останавливало его, позволяя памяти потом попросту выбросить из головы неприятные моменты.       Я не самоубийца.       Неужели?       Ноги затекли, голова гудела от боли. Глаза были сухие, вся влага уже покинула их, и теперь осталась только эта душевная боль, которую так просто не выплакать.       Ты трус, Вэйлон Парк. И всегда им был. Не был бы трусом, ничего бы с тобой не случилось. Но, больше чем трус, ты еще и идиот.       Последнее прозвучало прямо голосом его соседа, тем самым тоном, которым тот так обожал разговаривать с ним, в который раз самоутверждаясь или попросту проявляя свой довольно противный характер.       Камин давно погас, но Парк привык к темноте. Предрассветные сумерки еще только намекали на утро, но сколько сейчас было времени, он не знал. «Надо отменить сеансы с Мэгро.» — эта мысль оформилась в нем уже давно, но сил, чтобы пойти за телефоном, у него не было.       Еще через какое-то время, когда стало совсем светло, в прихожей снова послышались шаги. На какое-то чудесное мгновение, Вэйлону показалось, что это Лиз. Он передумала, она возвращается. Но — нет. Удар входной двери, и снова тишина.       «Может, это Майлз ушел?»       Ага. Фиг там.       — Ты все еще здесь? — Апшер возник на пороге гостиной, весь почему-то крайне взволнованный, лицо красное, а волосы — в полнейшем беспорядке. — Я все знаю, можешь ничего не говорить.       — Сгинь, Апшер.       Но тот и не думал уходить, так и застыл у входа. Видимо, ему хотелось сказать что-то, но вот пока не решался.       — Короче, раз уж у нас все сегодня решили говорить только правду, — на этом моменте он кашлянул, будто собираясь с духом, — я тоже должен кое-то тебе рассказать.       Он вынул из кармана маленькую оранжевую бутылочку. Парк приподнял брови. Что там еще?       — Короче, это касается твоего душевного здоровья…