Мое любимое наваждение

      И снова этот длинный белый коридор с такими яркими лампами. Словно в кошмарном сне, который повторяется из раза в раз, из ночи в ночь. Холодная, липкая паутина, наброшенная на раненое сознание, давит на мысли, делает их вязкими. Глазам больно от этого света, который уже въелся в подкорку, а ногам — холодно от не прогреваемых помещений. Сколько раз он по ним проходил? Один, два, десять? Блэйк уже не знал, запутался. Он давно потерял счет времени.       Все дни слились в один. Длинный, долгий, блеклый, будто в сумерках, которые все никак не кончатся. Все это — словно в тумане. Он больше не различал дверей, не узнавал лиц. Все бродил, пока его не находили, отводили обратно в палату, не давали теплого питья и каких-то лекарств… И становилось вдруг так тепло и хорошо, так спокойно… Никаких тревог. Совсем. Все уходило, уплывало, и он уплывал куда-то, где не было никаких проблем.       Но, иногда и это заканчивалось. С глаз словно спадала повязка, он слышал, видел и понимал. Где он, кто он, и главное, зачем он здесь.       Но такие моменты бывали все реже. ***       Сегодня Блэйку Лангерманну повезло проснуться с «чистым сознанием», как называли это некоторые его новые знакомые, да и он сам воспринимал это именно так. Четкие мысли, четкий план. «Надо искать выход, бежать» — снова в голове. «Сколько я уже здесь? Не важно. Главное, что все еще жив. Надо идти, да, надо…»       Он решительно покинул постель, уже даже не пошатнувшись при вставании на ноги. Все-таки его тело как-то справлялось с ранами и уже не так болело при каждом движении. Первым делом — в ванную.       «Сохранить разум, сохранить разум…»       Плеснул холодной водой в лицо и уже по привычке на автомате закапал в глаза лекарство. Мир приобрел ясные черты, в голове прояснилось еще больше. Уставился на себя в зеркало, стараясь собраться, анализировать ситуацию. Что было вчера? А позавчера? Лангерманн вряд ли мог бы с уверенностью сказать. Возможно, он снова ходил к Кайлу Сайзу, или еще куда, но он уже совсем не помнил этого. Блэйк знал, что становится «невыразимцем», но вот чтобы это начать осознавать ему понадобилось довольно много времени, может быть неделя, а то и больше. И он пытался справляться с этим, бороться, задавать вопросы, делать хоть что-то, но… Тщетно. Выхода из странного лабиринта коридоров не было, все лица вокруг стали просто тенями, обращаться к которым было попросту бесполезно, глупо. До них нельзя было докричаться (а он пытался, но на него лишь смотрели, как на психа и давали успокоительное, практически насильно), нельзя было подействовать угрозами (для этих людей внешнего мира будто не существовало, поэтому полиция, суды и прочее попросту их не волновали), нельзя было уговорить отпустить его. Если раньше тот же Саймон Пикок объяснял все это слабым здоровьем своего пациента, то теперь и вовсе перестал придумывать хоть какую-то причину, а говорил только: «Не вам задавать тут вопросы, мистер Лангерманн. Вы очень нужны нам, поверьте, вы находитесь здесь не просто так…» Но, для чего нужен? Непонятно. Хотя… У Блэйка были кое-какие соображения на этот счет.       Возможно, как и говорила Диана (интересно, как она там), он просто стал подопытным, на котором испытывают лекарства, или что-то вроде того. Например, эти «чудо-капли», которые позволяли ему видеть. Может, это в них проблема? Лангерманн пробовал отказаться от препарата без названия, но это было настолько невыносимо — становиться еще более уязвимым, что он решил не прерывать использование, тем более, что его «процедуры» были никак не связаны со зрением. По правде говоря, Блэйк отнюдь не понимал значения того, что с ним тут делали. На «медицину» это было совсем не похоже, а скорее на тысячу и один способ, как сделать ему больно. Например, заставить вспоминать то, чего ему совсем не хотелось, или долго заставлять его проходить жутковатые тесты с картинками на желтоватом экране, от которых ужасно болела голова, или долго, очень долго заставлять его пребывать в неудобной позе (часто, прикованным к койке), присоединяя какие-то провода и присоски… Возможно, облучать его чем-то (ну, для него данное устройство было похоже на рентген), травить таблетками и лекарствами, названия которых он не знал… Лангерманн запомнил только то, что видел собственными глазами, но был уверен, что во время «помутнения» (когда он находился между сном и явью), с ним тоже что-то делали, потому что «просыпался» он всегда с болью в определенной части тела.       Блэйк подозревал и полностью понимал в минуты «просветления», что рано или поздно они его убьют или запытают до смерти, или он окончательно сойдет с ума. Из его памяти выпадали огромные куски прошлого, он уже не смог бы рассказать не только о прошедших нескольких днях, но и про свою жизнь, где он жил до всего этого, чем занимался? Где его настоящий дом? И только мысль о побеге была все еще материальной. А события Храмовых Врат теперь только иногда будили его среди ночи, заставляя долго лежать в холодном поту, размышляя, было ли это кошмаром, или реальной частью его прошлого.       За дверью палаты — все так же прохладно. Но Блэйк уже более-менее привык, поэтому двинулся вперед по коридору, не особенно задумываясь о направлении. В глубине души он понимал, что рано или поздно окажется у собственной комнаты снова, но какая-то иллюзия хотя бы мнимого контроля над ситуацией давала крохотную надежду, что что-то измениться.       Иногда мимо проходили какие-то люди. Кто они были? Исследователи? Может, такие же узники, как и он сам? Когда-то Лангерманн пытался их расспрашивать, но они либо молчали, либо отговаривались односложно и избегали его. Их лица стирались из памяти очень быстро, превращаясь в невзрачные тени.       Очередной поворот. И вдруг, звук, не похожий ни на что. Громкий, выбивающийся из этой давящей тишины. Блэйк вздрогнул и остановился, прислушиваясь. Что бы это могло быть? Он замер, прислонившись к холодной стене, все его нервы напряглись в ожидании, что же будет дальше. Где-то рядом, судя по протяжному писку, открылась тяжелая дверь, зазвучали голоса. Они были настоящими, живыми, не похожими на тот полушепот, что ему доводилось слышать до этого. Это были голоса настоящих людей, в этом Лангерманн готов был поклясться. В таком случае, нельзя было терять времени, и он решительно вышагнул из-за поворота, надеясь увидеть говорящих.       И действительно. Около открытой настежь очередной невзрачной двери стояли двое, женщина и мужчина. Они спорили о чем-то, но когда увидели Блэйка сразу же замолчали, уставившись на него с некоторым удивлением и тревогой. Особенно удивлена оказалась женщина: она так сурово глянула на Лангермана, что тому захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не чувствовать на себе этого пронизывающего насквозь взгляда. Но он выдержал зрительный контакт, и уже было набрал воздуха чтобы что-то сказать, как женщина опередила его:       — Вот это да, вы только полюбуйтесь на него. Это же сам мистер Лангерманн, жив и вполне дееспособен! Давненько я вас не видала… Блэр, познакомьтесь, это тот самый парень, о котором я вам рассказывала.       Черноволосый смерил его равнодушным взглядом, будто и не увидел даже. Его лицо выражало крайнюю скуку и совсем немного — раздражение. Женщина же, наоборот, будто обрадовалась поводу их познакомить. В ее холодных глазах мелькнуло нечто вроде ликования.       — В любом случае, Глик, я отказываюсь принимать в этом участие. — Блэр отвернулся от Блэйка и продолжил, как ни в чем не бывало. — Вы знаете, где оно у меня все уже сидит! Разбирайтесь сами, а я требую отпуск. Да, черт возьми, именно отпуск! — припечатал он последнее слово, будто убеждая себя самого.       — Мы знакомы? — Лангерманн встрял в их разговор, обращаясь к женщине. — Откуда вы меня знаете?       Та ухмыльнулась, а затем снова обратилась к своему раздраженному собеседнику:       — Вы же прекрасно понимаете, что ничего еще не решено. Саймон играет в свои игры, но для меня он не опасен, отнюдь. На вашем же месте, Блэр, я бы не разбрасывалась пока слишком громкими заявлениями, а тем более, когда у нас совсем нет времени отдыхать! Подумайте, сколько мы уже упустили и сколько еще упустим, если немедленно не…       — Эй, я требую, чтобы вы… — снова попробовал Блэйк.       — Я сам разберусь, что мне делать и как, ясно? — этот Блэр явно не собирался подчиняться, чего бы от него не требовалось. Он решительно повернулся на каблуках и пошел прочь по коридору, не сказав больше ни слова.       Лангерманн проводил его взглядом, а затем снова решительно потребовал ответа. Глик покачала головой, как делают взрослые, когда ребенок часто задает им слишком глупые вопросы.       — Неужели не помните? Я лично присутствовала, когда вас спасали от смерти в первый день вашего прибытия сюда. Я-то думала, что заслужила хоть немного благодарности! — в ее голосе послышалась какая-то наигранная, слегка плаксивая веселость. — Мы вытащили вас с того света! Почти буквально…       — Нет, не помню. — перед внутренним взором Блэйка замелькали какие-то неясные образы людей, которые, как ему казалось, могли быть рядом именно в тот день. — Я прекрасно понимаю, зачем вы меня тут держите, не делайте из меня идиота. Я хочу потребовать немедленно отпустить меня, я отказываюсь от вашей «помощи», если так можно выразиться! Вы держите меня здесь абсолютно незаконно! И…       — Так. Давайте проясним. — Глик слегка отступила, но лишь для того, чтобы окинуть его полупрезрительным взглядом с ног до головы. — Вы ведь сами подписали с нами договор, в котором черным по белому написано, что «пациент остается под наблюдением до конца надлежащего его состоянию лечения». Я что-то не вижу, чтобы вы особенно поправились с тех пор. Хотя, улучшения явно имеются…       — А вот это точно ложь! — Блэйк почти выкрикнул это. — Ничего я не подписывал!       — Не может быть! — незнакомка изобразила нечто вроде удивления. — А вы подумайте хорошенько, вспомните, может и придет что-нибудь на ум…       Она с удовольствием наблюдала, как постепенно меняется выражение его лица. И Лангерманн теперь действительно не был уверен, что помнит все идеально. Ведь во время «помутнений» все вокруг него затиралось и пропадало, но вот что он действительно делал в такие моменты, сказать было крайне затруднительно. Осознание навалилось на него тяжелой ношей, Блэйк разом растерял все то, что до этого собирался сказать и предъявить. А какой теперь в этом смысл? Ему ведь и в голову не могло прийти, что эти жуткие люди могли запросто подсунуть ему все нужные документы и теперь его пребывание здесь — вполне законно! Более того, сам того не подозревая, он мог дать согласие на все «процедуры» и опыты, которые с ним проводили.       Лангерманн ошарашенно взглянул на Глик, а та улыбнулась ему, будто читая его мысли.       — Знаете что? Сейчас мы с вами, Блэйк, проведем один маленький экспериментик, раз уж я вас встретила. Уж очень интересно взглянуть! Конечно, господин Сайз не согласился бы на такого рода проверки, но я — не он, верно? Пойдемте! — она решительно вошла в комнату, дверь которой до сих пор оставалась открытой. — Ну, чего же вы?       Теперь Лангерманн почти чувствовал, что у него нет выбора. Заключил ли он контракт с Дьяволом? Имеет ли эта жуткая подземная лаборатория на него права? Ответ был на поверхности.       Он повиновался. Переступил порог вслед за Глик и тут же поежился — в комнате было еще холоднее, чем в коридорах. Свет тут был уже не таким ярким, скорее, более желтым, что-ли. Он огляделся по сторонам и не сразу понял, где именно оказался. Но когда до него начало доходить, глаза сами собой стали медленно округляться от ужаса: судя по всему, он был в морге. Самом настоящем.       Вдоль стен располагались длинные металлические шкафы, каждый из которых состоял из продолговатых ящиков. На каждом ящике была своя бирка, где-то бирки были пустые, где-то — с надписями. Точно такие же шкафы составляли несколько стеллажей по всей площади морга, и их довольно немаленькие размеры внушали трепет и страх перед тем жутким содержимым, который хранили в себе эти ящики. Запаха не было, но Блэйк готов был поклясться, что ощущает его даже кожей.       Голова слегка закружилась, он привалился к стене, спиной чувствуя сквозь тонкую больничную рубаху отвратительно-ледяную, будто даже слегка влажную плитку. Он даже забыл на некоторое время что он здесь — не единственный живой человек. Но Глик сама обратила на себя внимание.       — Понимаю, местечко не из приятных. Мы называем его «холодильник», я думаю, вы в состоянии определить, почему. Я, честно говоря, не очень люблю здесь бывать, но ради чистоты эксперимента стоит рискнуть. Поднимайтесь, Блэйк. Мертвецов бояться нечего. Живые люди — вот кто настоящий кошмар.       Он поманила его рукой, а сама пошла вдоль ближайшего к ним стеллажа. Лангерманн поднялся на ноги, хотя его все еще слегка мутило. Перед глазами мелькали какие-то смазанные картинки, наполненные кровью и расчлененными людьми, которых он видел когда-то давно, где-то, видимо, в другой жизни… Крики их несчастных душ до сих пор эхом отдавались у него в голове не только во снах, но и наяву. Ладони сильно засаднило, но Блэйк все же пошел за этой странной женщиной, просто потому, что не видел для себя иного выхода. Он боялся смотреть на бирки, неясная тревога нарастала. Почему она ведет его туда? Что такого он может увидеть, кроме чьих-то трупов?       Наконец, они остановились у крайнего ящика в третьем ряду. Глик какое-то время постояла молча, а затем снова заговорила, но на сей раз гораздо тише, вкрадчиво, будто прислушиваясь к тому, что говорит:       — Вы тут уже давно, мистер Лангерманн. Не буду лукавить, с вашим сознанием действительно произошли серьезные перемены, как хорошие, так и плохие. Но, кое чего у вас точно не отнять! Ваша память, Блэйк, она просто удивительна! Она настолько избирательна, что мы до сегодняшнего дня бьемся над разгадкой секрета того раздела вашего мозга, который за нее отвечает. Различные тесты и проверки показали, что с ним абсолютно все в порядке… Вот только определенные изменения произошли, и это очевидно. Вы запросто выкинули из головы часть своей жизни, будто и не жили ее вовсе. Ваши нейронные цепи были нарушены, но совсем не так, как можно было ожидать. Да вы и сами об этом не раз слышали от моих коллег…       — Да, я знаю… — отрешенно пробормотал Лангерманн. Он едва удерживался, чтобы не взглянуть на ящик, но почему-то боялся того, что увидит. — Но, а здесь-то мы зачем?       — Возможно, ваши воспоминания прояснятся, когда вы взгляните на тело, что лежит в этой ячейке. Я не питаю больших надежд, но иногда случается и такое. Ваш мозг удивителен, и я буду не я, если не увижу вашей реакции.       Она потянула ящик на себя, выдвигая его. Блэйк ожидал услышать тяжелый металлический скрежет, но тот выдвинулся абсолютно неслышно, мягко. Лангерманн вздохнул, будто готовясь, а затем опустил взгляд.       Глик не стала выдвигать ячейку полностью. Человек, что лежал в ней, был виден только чуть ниже плеч, но, видимо, этого было для нее вполне достаточно. В этом довольно глубоком металлическом гробу (а по-другому Блэйк никак бы не назвал этот ящик) лежала девушка. Очень худая и бледная, но с удивительно хорошо сохранившимися чертами лица: у нее был высокий лоб, тонкие брови, слегка приподнятые, будто она чему-то удивлялась, прямой нос, впалые щеки и синие мертвые губы, нижняя чуть полнее верхней.       Но самое жуткое было то, что светло-карие глаза ее были открыты. Она смотрела прямо на Блэйка, и если бы не синеватая белизна ее кожи и не весь ужас торчащих костей, Лангерманн подумал бы, что это живая женщина, которая зачем-то залезла в эту ячейку. У нее были средней длины каштановые волосы, которые кто-то аккуратно причесал и уложил ей под голову, словно некий таинственный ореол.       И чем дольше он на нее смотрел, тем хуже ему становилось. Блэйк медленно опустился на колени рядом с «гробом», не смея оторвать взгляда от глаз девушки. Что-то вдруг случилось с ним, в тот самый момент, когда ячейку открыли. Это было похоже на выстрелы в голове, настолько болезненно происходило воспоминание.       Мир вдруг словно схлопнулся, исчез, а затем вновь обрел цвета и краски. Блэйк вспоминал, словно в обратной перемотке.       — Линн! ***       Кровь. Реки крови. Жуткие вопли, доносящиеся из ниоткуда. Или это сама земля бьется в агонии, моля Бога о пощаде?       — Линн! Я здесь, Линн!       Она умирает. Она, его все, та, ради которой его сердце все еще стучит.       — Пожалуйста, Линн! Господи, помоги!       Снаружи, где-то далеко грянул гром, дождь усилился. Или это был не дождь? Казалось, будто сами небеса разверзлись, но для Блэйка сейчас существовала только она. Она и то существо, которое она породила против собственной воли. Оно убило ее. Ее ребенок убил собственную мать, разворотив ее плоть. Жуткое создание корчилось в лужах крови и никто не мог ему помочь.       Господи, спаси и сохрани!       Она издала свой последний вздох. И его мир померк.