Мое любимое наваждение

      Вэйлон, разозлённый и перепуганный ненашутку, гипнотизировал глазами обнаженную спину сгорбившегося над ванной Майлза, будто пытаясь прожечь в ней сквозную дыру. Если бы он мог, то его сосед бы уже полыхал ярким пламенем, но, к сожалению, этот придурок только молчал, не желая давать ответы на заданные только что вопросы. Дыхание его было тяжелым, сбитым и хриплым, как у заядлого курильщика, что уже говорило о многом.       — Если ты сейчас же не объяснишь мне, что происходит, я врежу тебе. Я сейчас серьезно, Апшер! Я…       — Прибереги свои силенки для другого случая… Со мной все нормально, сколько раз тебе повторять…       При этом он согнулся еще сильнее, и мелко-мелко задрожал. Обняв себя покрепче руками, Майлз изо всех сил старался не издать ни звука, но стон все-равно прорвался сквозь зубы, больше похожий на рык, чем на человеческий звук. Вэйлон сделал шаг, но Апшер махнул на него рукой.       — Стой там! — рявкнул он.       Через секунду все кончилось. Майлз смог, наконец, вдохнуть. Легкие были будто наполненные лавой, сердце прыгало в груди, выбивая какой-то невероятный ритм. Он с усилием воли разогнулся, держась рукой за сердце, будто боясь повторения боли. Черное пятно, разросшееся на сей раз не только по груди, но и по всему торсу, постепенно, но гораздо медленнее выцветало, будто всасываясь в одну точку. В голове гудело, ныли виски. Черт. Это снова повторилось.       Приступ начался внезапно. Не было никаких предпосылок. Как и тогда, в уборной у миссис Каннинг, он даже и не понял, что заставило «механизм» сработать. И если в первый раз у него запросто получилось забросить эту проблему на задворки сознания, то теперь понятно, что уже не отвертеться. Глупо, но не было какого-то шокирующего осознания, не было разбегающихся мыслей, или чего-то такого. Видимо, Майлз был готов к подобному и уже давно смирился со своей сущностью.       Вокруг же все было по-прежнему. Все те же грязноватые стены неопределенного цвета, мутное зеркало, которое Майлз обещал почистить еще на прошлой неделе, ржавая старая ванная, которую их совместными усилиями удалось отдраить до более-менее пристойного вида… Все было слишком буднично-спокойно, никаких черных теней, кровавых луж, или что там обычно появляется, когда ты попадаешь в фильм ужасов? Даже эти чертовы розовые «вафельные» полотенца — и те были на своих крючках!       — Слушай, ты, конечно, герой, но я хочу знать, что, черт возьми, происходит? Я хочу позвонить в скорую, но тут, наверное, больше подойдет психбольница! — Вэйлон скрестил руки на груди. Он прекрасно понимал, что Апшер не прикалывался и не притворялся. Сейчас происходило что-то действительно серьезное, но мозг упорно выдавал всякие глупости, не желая действовать разумно. Вэйлон еще в начале приступа прекрасно осознал, что это не простая болезнь. Что-то точит Апшера изнутри.       Почему-то это осознание тоже далось легко. Видимо, на фоне всего того, что уже с ним произошло, его трудно чем-нибудь удивить.       Майлз с трудом поборол в себе ненависть к окружающей обстановке и медленно развернулся к Парку лицом. Тело все еще мучили спазмы, но он постарался натянуть на себя свою самую саркастическую улыбку, на которую только был способен. Правда, получилось не очень, и лицо его исказилось в некой невероятной гримасе. Оно было бледным, бледнее даже, чем обычно, черные волосы налипли на покрывшийся испариной лоб, а темные глаза влажно блестели, глядя серьезно и упрямо.       Может и хорошо, что в зеркале почти ничего нельзя было рассмотреть.       — Чего ты прицепился, Парк? Своих проблем мало? — он попытался выйти из ванной комнаты, где застал его очередной приступ, но Вэйлон загородил проход. — Что именно тебе объяснить? Что меня тошнило? Что мне болит желудок? С какой, сука, стати тебе интересная моя персона, а? — с каждым словом он приближался все ближе и ближе, но Парк не двинулся с места, холодно глядя ему в лицо. Видимо, прекрасно понимал, что его собеседник врет. Настырный.       — Это не болезнь, Майлз. И ты прекрасно это знаешь. Поэтому ты порвал с Дианой? Не хотел ей показывать…       — Заткнись! — Апшер выкрикнул это, заглушив своим голосом последнюю реплику соседа. От переизбытка чувств он стукнул кулаком по стиральной машинке, что-то звякнуло и круглая дверца открылась сама собой. Легче не стало, еще и рука заболела.       Холодные голубые глаза буравили его, ни разу не моргнув. В последнее время, под ними конкретно так прописались тяжеленные синие мешки, выдававшие все те бессонные ночи, которые Парк провел, горюя по Лиз. Но, после двух нервных срывов, признания Майлза в подлитии снотворного (Вэйлон уяснил это на удивление спокойно и даже равнодушно), принятии своего расстройства сознания, его состояние стабилизировалось, хотя по ночам иногда все еще слышались слабые сдавленные рыдания. Вот и смотрел Вэйлон на него теперь: холодно, тяжело и даже с некоторым вызовом, будто уже готовый драться.       Апшер с яростью уставился на него, но не смог выносить этого больше пары секунд — отвел взгляд.       — Я считаю, что тебе нужно уехать… — наконец выдавил он. — Я становлюсь опасным. Хочешь — звони Пикоку, пусть меня пакуют. Он ошибся. Я сам ошибся. Я — носитель Волрайдера. А ты — больной на голову парень, который отрицает собственные попытки самоубийства. Опасная смесь…       Майлз бессильно расслабил мышцы, руки повисли вдоль туловища. Ну не мог он долго злиться под таким пристальным взглядом. Краска сама наползала на лицо, выдавая его волнение. И так было, наверное, всегда.       — Знаешь, — тут и Вэйлон заговорил куда как мягче, — я тут подумал… Может, ты в состоянии его контролировать? Ну, не давать ему тобой овладеть, и все такое… — говорил он осторожно, будто боясь своих слов. — Ведь если бы он хотел, то давно уже убил бы в тебе тебя, но он не может… А Пикоку я больше не доверяю. Поэтому, нам надо подумать, что делать дальше. А насчет меня… Мы это уже обсуждали.       В голове пронеслись моменты этого разговора. Парк тогда отреагировал примерно так: «Вот так сюрприз. Не удивлен, серьезно.» У него были проблемы потяжелее.       — Ты, блин, «Гарри Поттера» что ли начитался? — внезапно хохотнул Апшер и сделал еще один маленький шаг вперед. — Там ведь тоже, помнишь, какой-то упырь вселялся…       Почему-то именно страха Майлз не чувствовал. Единственное, что его волновало, это вопрос, как скоро чудовище поглотит его? А еще, нужно было заставить Вэйлона скрыться — Апшер не переживет, если станет свидетелем его смерти. Второй раз.       Он внезапно понял, что между ними всего каких-то сантиметров десять.       — Это не шутки! — в голосе Парка послышалось волнение. — Все так быстро происходит… Я уже ничего не понимаю…       Голос его сорвался. Вэйлон рассеяно посмотрел Майлзу в глаза и понял, насколько же они черны. В них ему почудились пятна, так сильно врезавшиеся в подкорку еще в «Маунт Мэссив». Мысли метались в голове. Все происходило слишком быстро, а что с этим делать — не понятно. В кровь ударил адреналин, но Парк стоял, словно кролик под взглядом удава и не мог шевельнуться.       Майлз же вдруг осознал, что скоро умрет. Вот так просто, эта мысль вдруг пришла к нему. И он принял ее спокойно, не пытаясь увести сознание в сторону. Он был готов к смерти уже давно, так почему снова начал хвататься за жизнь? Для чего?       Для него. Тогда, почему он все еще не сделал того, что давно должен был? Если ему суждено погибнуть с такой отсрочкой, то только отпустив незавершенное.       Спусковой механизм импульсивного, слегка надтреснутого сознания снова сработал, на обдумывание больше не осталось времени. Майлз, не давая больше себе отчета в своих действиях, одним рывком пересек эти десять сантиметров, и поцеловал Вэйлона прямо в губы, попытавшись сказать этим все. На секунду, дыхание словно пропало, душа улетела в стратосферу…       Думать, прежде чем делать. Его самое слабое место.       Зачем? — завопил его мозг.       Зачем? — так больно заныло сердце.       — Я — отбитый псих. — ответил Майлз Апшер. — И это мое любимое безумство. Любимое наваждение.       Парк, не ожидавший такого поворота, застыл, как статуя. Его глаза, испуганные и ошарашенные, всего на долю секунды выловили взгляд Апшера, а потом он с силой оттолкнул его, отступив при этом на шаг.       — Что… Что ты такое творишь? Я… — он задыхался от негодования вперемешку со смятением. — Конченный… Мудак.       Вэйлон развернулся, и почти побежал наверх, только дверь хлопнула. А Майлз остался стоять на месте, опьяненный вкусом этих губ. Как же так? Почему сейчас? — он сжал голову руками, пытаясь прогнать надоедливые мысли о том, что он только что совершил. Всего лишь наваждение. Всего лишь иллюзия… Всего лишь… ***       С Дианой они расстались буквально на следующий же день после Рождества. Проспавшись и осознав в полной мере, что же они натворили, молча разошлись, пообещав друг-другу никогда больше об этом не вспоминать. Диана, краснея и белея одновременно, была сама не своя от стыда, впрочем, как и Майлз. И он рассказал ей все. Про себя, про Вэйлона, про его чувства… Не сказать, чтобы она сильно удивилась. Просто молча выслушала, а потому врезала ему по лицу, заявив, что не хочет быть «средством избавления от гейства».       Так и разошлись. Вроде как, друзьями. Прошло всего полторы недели с тех пор, но, а какая теперь разница? Теперь он все знает. Все, и даже больше. Майлз сорвался с места. Нет. Теперь он доведет дело до конца. Хватит прятаться. И путь потом делает с ним что хочет — надо заканчивать.       Он пошел наверх. Даже стучаться не стал, просто открыл дверь. Вэйлон стоял посреди комнаты, в руках — телефон. Парк удивительно сочетался с окружающей обстановкой, с мебелью, выдержанной в спокойных светлых тонах и без острых углов, с этим нелепым ковриком, который он покупал уже сам, пытаясь спастись от холодных полов, с занавесками — подарком миссис Каннинг Майлзу на Рождество (тот заявил, что ему не нужны эти «тряпки» и повесил их у Вэйлона)… Растерянный еще больше, напуганный, слегка ошарашенный, полностью подчиненный ему, но тщательно это отрицающий — именно таким он нравился Апшеру больше всего. Сколько бы Парк теперь не отговаривался, поделать он уже ничего не мог. Между ними уже есть связь, и этого не отнять.       — Что, решил все-таки позвонить Саймону? Узнал, что твой сосед не только Волрайдер, но еще и гей? Что же, причина довольно уважительная.       Парк ничего не ответил. Он потряс головой, словно прогоняя назойливую муху, а сам все не мог оторвать взгляда от Майлза. Тот меньше всего сейчас походил на безумца, а был просто собой, разве что, бледнее обычного.       Подозревал ли Вэйлон?       Конечно.       Уверен ли был?       Нет.       — Я люблю тебя, Парк. Учти это, когда сдашь меня этому пройдохе. — Майлз сказал это так просто, будто само собой разумеющуюся истину. Даже слегка улыбнулся глазами. Все его сомнения куда-то улетучились, он был заворожен той картиной, которая сложилась в его голове. Теперь между ними не существовало никого и ничего. Ни Лиз, ни Ди, а Волрайдер… Что же, Майлз пока еще человек.       Повисло молчание. Вот теперь Вэйлон точно был в шоке.       — Знаешь… — медленно начал он, — если это какая-то сраная шутка…       — Нет. — бывший журналист все еще не опустил взгляда. — Я думаю, ты имеешь право знать.       — И… Как давно ты чувствуешь, ну…       — Любовь? Не знаю. Когда увидел тебя тогда, в больнице. Ну, на следующий день, после… Вот уж не знаю, чем ты меня привлек, наверное, глазами… В любом случае, я теперь спокоен. Моя совесть чиста.       Парк вдруг сделал странное движение руками. Он будто попытался поднять их зачем-то, но потом попросту сцепил в замок, покручивая телефон между пальцев. Ну и вот как ему на это реагировать? Ни разу в жизни он еще не сталкивался с такой ситуацией, а теперь что… Вэйлон впервые подумал о Майлзе не как о соседе или просто человеке, волею судьбы оказавшимся рядом. Но как о том, кто не просто так заботился о нем все это время, кто, очевидно, подкалывал его только потому, что был тем самым влюбленным идиотом, который так сильно отрицает свои чувства и винит во всем объект обожания. Теперь понятно его раздражение по поводу приезда Лиз и многие другие мелочи…       Но почему он позволяет себе допускать такие мысли? Разве он не любил Элизабет всю свою жизнь? Разве он готов променять всю память о ней на тень мыслей о своем соседе не как о просто человеке?       — Я понимаю, — снова начал Майлз, — это не романтическая комедия и ты никогда не полюбишь меня с пол-оборота… Но, пожалуйста, — тут его голос снизился почти до шепота, — позволь мне показать, что я действительно люблю тебя.       Он медленно приблизился. Парк смотрел на него, открывая для себя все новые и новые мелочи их совместной жизни. Взгляды, касания, улыбки… Чай по ночам. Все это можно было считать признаками дружбы и сострадания, не более. Вэйлон почувствовал, как между ними повисло напряжение. Что ему нужно сделать? Но мысли почему-то не слушались. Сколько они уже живут вместе? Друг ли ему Майлз? Он — его спаситель. Вэйлон обязан ему жизнью.       Подобное не хотелось пускать в свою голову. Но, остановить его не мог никто.       — Прости… — тихо зашептал Апшер. — Я должен попытаться.       И он коснулся своими губами его губ. Снова. На сей раз — медленнее, осторожнее, будто давая ему время одуматься.       Но Вэйлон вдруг сдался. Он прикрыл глаза, и горячее дыхание опалило ему кожу. Почему-то на ум пришел момент из прошлого, когда порядком пьяный Майлз попросил поцеловать его. Он почувствовал чужие руки у себя на щеках, но не стал сопротивляться. Это было настолько нежно, настолько осторожно, что он попросту потерялся в ощущениях. Страшно, отвратительно, жарко… Приятно.       «Какого черта?»       «Господи, прости меня!» — подумал он. — «Что ты со мной делаешь, черный ангел, вытащивший меня с того света?»       Телефон выпал из его рук.       На секунду их глаза встретились, и Майлз разорвал поцелуй, но рук не убрал. Вэйлон смотрел на него, но выражение его глаз было не читаемо.       — Ты как? — прошептал он.       — Я… я… никогда не дам тебе погибнуть, чертов ты журналист. — он тяжело дышал. — Только посмей теперь сдохнуть.       И он сам потянулся к нему, обхватывая руками за плечи. Сколько им понадобилось для этого времени? Почему он так шикарно целуется? Почему все это с ним происходит именно сейчас? И ведь он сам, сам это делает и говорит. Но голова уже не работала. А тело давно уже спустило все тормоза, и остановиться было невозможно.       Тысячи вопросов. И никаких ответов. Только новые ощущения, поглотившие с головой. Вэйлон потянулся вверх, зарываясь пальцами в густые черные волосы, ощущая их мягкость. Вглядывался в темные, как ночь, глаза, плавился в этих объятиях. Отчаянно. Как же отчаянно все это было!       — Нет… — внезапный шепот прервал ход его мыслей. — Не сейчас.       Руки отпустили его. Вэйлон только тут понял, что они сидят на его кровати, некое подобие стыда закралось ему в сознание, но он не обратил на это никакого внимания.       — Боже… — прошептал он. — Майлз. Ты… Я не знаю, что тут еще можно сказать.       Он махнул рукой и схватился за голову, осознавая, наконец, что только что произошло. И, судя по реакции их тел, чуть было не произошло.       — Я целуюсь со своим соседом. Я целуюсь с Майлзом Апшером. С тем самым журналистом из сети, который так некстати верит всяким случайным мэйлам… Это безумие… — Он еще сильнее согнулся, закрыв лицо в ладонях. — Я же развелся совсем недавно…       — Ну, могло быть и хуже… — заметил Апшер, уже придя в себя, но все еще тяжело дыша. — Поверь, я еще не самый худший вариант. Уверен, журналиста у тебя еще никогда не было…       — Заткнись!       Внезапно, зазвонил дверной звонок, заставив обоих вздрогнуть. Реальная жизнь снова дала о себе знать. Переглянувшись, они не сговариваясь отправились вниз, по пути приводя волосы в порядок (от Майлза как-то ускользнул момент, что он все еще без майки). За дверью оказалась Диана Грант. Крайне взволнованная, она ступила на порог, и вместо приветствия выпалила:       — Не верьте Саймону Пикоку!