Тринадцать писем

      Геральт,       сдаётся мне, тебе знакомо это чувство, когда от отчаянья нельзя продохнуть.       Знаю, не таких слов в начале этого письма ты желал увидеть. И, кстати, передай черноволосой чародейке мой пламенный привет. Такая ли она до сих пор стерва? Если да, я тебе не завидую, мой друг. Ой как не завидую…       Мы принимаем чужие правила игры. Сознательно, бессознательно — мы обязательно их примем, а иначе нам не поздоровится. Так вышло, что моё имя было мне чуждо. И, приняв чужие правила игры осознанно, я бы надел эту проклятую аристократскую маску.       Это я к чему всё… Свобода нас пугает. И эта самая свобода испугала тебя, я прекрасно понимаю.       Быть странником тяжелее, чем виконтом. Выбирать сердцем тяжелее, чем связывать себя чарами.       Я бы хотел пожелать тебе счастья, ведьмак, но… Ты ведь сам всё прекрасно понимаешь?

***

      В закатной тиши они сидели у лиственного перелеска. Сидели недалеко от реки, течение которой нельзя было назвать бурным. Это на руку — так думал ведьмак. Во-первых, потому, что два бурных нрава на такой небольшой клочок территории он бы не вытерпел. Во-вторых, потому, что здесь было удобно рыбачить.       Кошель у обоих прохудился так сильно, что даже миска похлёбки в корчме с самыми засаленными столешницами стала бы ударом по бюджету. Бюджет этот всё больше начинал походить на туманника. Хер ты его увидишь, этот бюджет, с первого раза.       Но всё это — беспокойство, терзания, рыбалка — завтра. А сейчас — сейчас им нужно было сделать небольшой привал на подступах к городу Ринде. Геральт полоскал у воды бурдюк, пока трубадур перебирал лениво струны. Иногда ведьмаку думалось, что руки у Лютика приросли к этой лютне, потому он никогда не откладывает её в сторону.       Однако нельзя было не признать, что звонкие эти ноты так хорошо идут жёлтому закату, поблёскивающему в воде. Геральт даже не заметил, что сидит над водой больше нужного и полощет проклятый кожаный мешок уже как минут пятнадцать. Хотя мысли его далеко не о бурдюках были.       — Ну что, Плотвичка, передохнём немного, а завтра можно отправляться? — обратился он с риторикой к лошади, поглаживая влажной рукой по холке. Плотва фыркнула в подтверждение и продолжила щипать траву. Хвосты у обоих лошадей мотались в стороны: у воды в тёплый день было не продохнуть от мошкары.       Геральт снял вьюки, сунул наполненный водой бурдюк в ношу, после чего услыхал резвый голос позади:       — А я-то думал, у тебя с момента нашей встречи появился более разговорчивый собеседник, — смешливо произнёс бард, остановив движение пальцев по струнам. Геральт обернулся. У Лютика голос всегда был одинаково юношеским, таким резвым и бархатным одновременно. Пожалуй, это был один из самых приятных на слух голосов, какие ведьмаку довелось слышать. Что совсем не удивительно, если вспомнить лютиков род деятельности.       — А я-то думал, у тебя за дорогу слова наконец иссякли, Лютик, — усмехнулся он и продолжил своё дело, отвернувшись к лошади.       Сегодня бард оказался особенно словоохотлив, у него был невероятно позитивный настрой, о причине которого ведьмак сперва не догадывался. Всю дорогу он болтал о крестьянской душе, слагал на ходу какие-то наивные буколики, наверняка потешаясь с самого себя. А дело оказалось в бабе — как и всегда, как и сотни раз прежде.       Как же там было…       О, ветер южный, скличь гонцов и принеси цветы       Для девы той, чьи руки молока белей, а губы — слаще мёда.       В накидке белоснежной поутру среди полей       Сидит Ианна.       Каждый соловей       Восславить красоту её готов, как славит празднество весны прихода.       — Геральт, брось мне яблоко, — сказал поэт и даже не обратил внимания на выпад в свою сторону. Словно знал, что в этом поединке у Геральта деревянный меч.       Когда Лютик к нему обращался, он никогда не просил. В его голосе не было просьбы — в нём был мягкий приказ.       Геральт достал из одной сумки яблоко и бросил его Лютику. Манёвр удался. Бард укусил фрукт тотчас же, но не продержался и минуты, принявшись болтать с набитым ртом.       — Эти яблоки сладки и румяны, как сосцы Анюты, — выкинул он слова в воздух, и Геральт не знал, смеяться ему или возмутиться. Пока он возился с упряжью, лицо его сделалось чем-то срединным между недоумением и смехом. Брови нахмурены, а губы застыли, поджатые, в неясной полуулыбке.       Эти яблоки с наливом, завёрнутые в кусок белой ткани, передала ему некая деревенская девка, когда они седлали коней. Ведьмак даже заметить не успел, когда Лютик за ней приударил. Скорость барда явно относилась ко всему, кроме постели, а иначе никто бы ему припасы из дому в захудалых деревеньках не таскал.       Но уже через несколько секунд Белый Волк услышал выразительный «бульк» справа от себя.       — Червивое попалось, — констатировал Лютик и больше не попросил.       «От привычек аристократа не избавиться», — подумал Геральт с досадой.       — Отдал бы лошади, — упрекнул он невзначай. — К чему едой раскидываться.       — Яблоки — жратва скверная.       Таков был Лютик. Скор на выводы. Скор на реакции. Скор на слова.       А потому настоящей чёрной жемчужиной был ночной вымотавшийся Лютик, клюющий носом у костра или босой и невпопад подбирающий метафоры на полу у Геральта в комнате. Он был куда покорнее, смотрел в глаза дольше, а говорил — в разы меньше. Иногда Лютик говорил с ним шёпотом, прильнув к нему плечом, и Геральт наслаждался этими моментами особенно.       Такой близкий, такой чужой — в эти моменты Лютик был по-особенному очарователен. Не красив, нет, хотя и красотой трубадур мог в смелую хвастаться. Это было такое вязкое, удушливое и ядовитое очарование, какое создаёт женский кокетливый взгляд, брошенный из-под ресниц в гудящей толпе.       С каких-то пор Геральт думал об этом свободно, потому что не думать собственные мысли даже для ведьмака — задача непосильная. Но всегда он подсознательно верил, что эти мысли схожи с развлечением уставшего от сражений с уродцами разума. Может быть, Лютик чем-то походил на одну из забытых им давних любовниц, а может, просто был для него запретной фигурой для фантазий.       Только Геральт до последнего полагал, что мысль «У Лютика такие красивые глаза и соблазнительная улыбка» — это всего лишь ответвление мысли «Лютик — хороший человек и искусный бард».       — Ну и гадости тут развелось, — пожаловался Лютик, ударив себя по открытой для кровопийц шее. — Геральт, разожги уже костёр, а то эти треклятые насекомые меня живьём сожрут.       Седоволосый вздохнул, но достал огниво и поплёлся к заранее собранному хворосту. Когда огонь затрещал на фоне садящегося солнца, последние отблески которого посверкивали на берегу реки, бард немного присмирел.       Лютик присел на шкуры рядом с Геральтом, который сосредоточенно чистил ветошью меч. Отбившийся от стаи альгуль едва не попался Пегасу под копыта, когда они проезжали мимо деревенского кладбища. В этот раз бард даже не пискнул, хотя и был застигнут врасплох. Сам он думал, что наконец расхрабрился и привык к наличию чудовищ в своей жизни. Геральт же знал, что трубадур просто достаточно увидел за время их скитаний по миру и уже понял: нужно не больше пяти секунд, чтобы монстр был разрублен на части, если рядом ведьмак.       Геральт чувствовал, как Лютик глядит на него — пристально, внимательно, — и только от этого дыхание у Геральта сбивалось. Но ведь он был прекрасным бойцом, великолепным пловцом, умельцем и дельцом… Список этот можно было бы продолжать до бесконечности. Вероятно, не будь он всеми этими людьми сразу, то задохнулся бы уже давно.       Может быть, его интересовало серебро в руках Геральта. Оружие. Лютика ведь интересовало всё неординарное, всё сверкающее и блестящее. Сам Геральт был, пожалуй, понеординарнее многих, да вот только не в ту сторону уходила его неординарность. Он не сверкал и не блистал — скорее смердел с дороги и пугал. Сверкали разве что его звериные глаза, которых простые девки боялись в темноте. Вероятно, потому так мало из них оставалось с ним на ночь после «основного действа».       Да и правда, к чему это? Ведь завтра он соберёт свои манатки и укатит куда глаза глядят.       — Геральт, — заговорил Лютик, и в голосе у него были смех и лукавство. Геральт знал, что за этим последует издёвка.       — М? — издал он мычащий звук, продолжая натирать меч.       — Я что, сегодня даже взгляда твоего не достоин, ведьмак? — спросил он со смехом, но так, будто упрекнул.       Остановив движение руки, Геральт помедлил несколько секунд. Затем взглянул поэту в глаза. Привычно светлые — невыносимо светлые, если глядеть так близко. Неосознанно Белый Волк всегда чувствовал себя настороже, когда был с Лютиком наедине. Только вот сам Лютик всегда вёл себя непосредственно, и из-за этого ведьмаку бывало как-то скверно на душе.       — Подумал тут… — Трубадур вскинул брови. — Геральт, каким ты был в детстве?       Уголок губ у ведьмака дрогнул от этого вопроса.       — Ты это к чему, Лютик? Скучно если, иди-ка набери хворосту побольше, — ответил он, кривя рот в странном подобии ухмылки. Сказано это было просто для отвода глаз, ведь оба они понимали, что ничего собирать бард не станет.       — Не представляю тебя ребёнком…       — А кем представляешь? Мясником из Блавикена? — со смехом Геральт покачал головой.       — Заметь! — И без того звучный голос поэта подскочил на несколько октав. — Это сказал не я!       Ведьмак пожал плечами, всем своим видом говоря об отсутствии каких бы то ни было претензий к Лютику.       — Хочешь знать, веселился ли я и хохотал, шлёпая ботинками по грязным лужам? — возвратившись к своему занятию, со смехом процедил Геральт. Таким тоном, будто повторял заезженную цитату из бестиария.       — Ну… вроде того. Могу поклясться, ты был любознательным ребёнком, — выпалил Лютик и закинул ногу на ногу, вальяжно откидываясь на локти. В руке у него оказалось проклятое яблоко. Новое. Бард куснул его с характерным звуком и поморщился. — Ну и кишлячина… — пожаловался он, кривя рот.       Всего на секунду Геральт прервался, чтобы бросить короткую удивлённую улыбку через плечо.       — Любознательным?.. Пожалуй, да. Не будь я любознательным и не читай я все книги, которые Весемир наказывал прочесть, давно бы уже оказался в трольем супе.       — Эх, любознательный и горячий сердцем Геральт из Ривии. Вот это было зрелище! Жаль, не застал, — после очередного укуса злосчастного яблока запричитал Лютик, мечтательно устремляя взгляд в гущу покачивающихся над головой крон деревьев. По воде что-то ударило, и ведьмак было подумал, что это рыбина. Но тут бард перестал жевать.       Теплолюбивый Лютик протянул к огню свои сухощавые ладони. Руки у него были не сказать чтобы тонкие, но жилистые, с длинными пальцами, на которых отчётливо обрисовывались фаланги. На гибких запястьях остро выступали косточки. Крепкие музыкальные руки, которыми он бил по струнам. Иногда Геральту казалось вопреки разуму, что в руках этих заключена какая магическая сила. Впрочем, кому только так не казалось. Играл Лютик искусно, чисто. Так чисто, что можно было бы даже оправдать его тщеславие.       Видно, на поэта снова нашло желание поколотить небрежно пяткой в ведьмачьи «двери души». Иного поэтического оборота в голову к ведьмаку не приходило. Как и иной причины, почему Лютик завёл этот разговор о детстве и пылком сердце. Краем глаза Геральт поглядывал на барда, и ему казалось странным, что весь вечер они глядят друг на друга исподтишка.       — Сейчас бы выпить чего, — пожаловался Лютик со вздохом. — Обменял бы эту гору яблок на бутылку старого доброго Эст-эста.       Стянув с головы пёструю шляпу, трубадур безразлично бросил её на траву. В жестах барда проглядывалась воздушная беспечность. И, возможно, Геральт один из немногих знал, каким бескомпромиссным и потерявшим всякую прагматическую хитрость Лютик может становиться. Когда кто-то угрожает его близким, даже бледный от ужаса он не предаст своих идеалов.       Но в повседневной кутерьме Геральт, и вправду, иногда начинал воспринимать Лютика как декорацию для светских вечеров. Как искусство во плоти — вёрткое, изящное и непредсказуемое. И с трудом ему верилось в то, что эти руки лежали на женской груди, оставив на время лютню. Конечно, Лютик был отвязный нахал и не преминул бы ущипнуть проходящую мамзель за задницу. Но то было шутки ради, будто и не взаправду.       Почему Геральта так интересовало, чем Лютик занимался с девками на сеновале? Вероятно, по той самой причине, что отпускать в этот момент колкости и кривляться бард бы не смог. Хотя это и выглядело бы, пожалуй, даже более комично, нежели то бывало по обыкновению.       — А ты, Лютик, — сам для себя внезапно вымолвил Геральт, — уже с маленства оприходовал придворных дам?       Смех Лютика зашелестел в этот раз мягко в темноте пустого побережья, а глаза — сощурились. Почему-то этот взгляд с тёплым прищуром напоминал Геральту взгляд Весемира, когда тот глядел, как они препираются из разу в раз с Ламбертом. Знающие глаза. Словно глаза поэта знали что-то, чего сам ведьмак не знал. И словно это он, Лютик, всегда был здесь за старшего и опекал его.       — Как бы это так выразиться, Геральт, — смеясь, охотно ответил светловолосый бард. Глаза его сверкали, точно искры, летящие от костра, хотя под веками начинали виднеться синеватые пятна усталости. — Не сказал бы, что в том самом смысле, но да, вниманием обделён не был. Дамы были от меня в восторге, — заявил он без смущения.       Геральт поглядел на его посверкивающие в прищуре глаза секунд пять, словно пытался найти в них ложь, а потом фыркнул незлобливо и сунул меч обратно в ножны.       — Да ла-адно тебе, — протянул трубадур как-то натянуто-жеманно и подвинулся поближе. Рука, на которой посверкивал целый отряд тонких позолоченных колец с камнями, улеглась к Геральту на плечо, обтянутое тугой бурой кожей куртки. Прямо на жёсткой железной пластине наплечника лежали изящные кружевные манжеты белой рубахи. — Полно тебе меня ревновать, Геральт, — проворковал Лютик весело, как бы в шутку немного понижая громкость голоса.       Головёшки продолжали размеренно потрескивать в огне посреди возникшей паузы.       Слова барда остались проигнорированными. Неспособный на ухмылку или раздражение, Геральт только покрепче сцепил пальцы в замок и скосился на паясничающего Лютика. Значили такие жесты ровным счётом ничего — в этом ривиец не сомневался. И вслед за краткой дрожью по спине ведьмак быстро ощутил, как в горле зарождается безнадёжный смех.       Никто не волновал его так, как Лютик. Возможно, то было последствием странных и необоснованных опасений. Геральту не приходилось иметь такого рода отношений с мужчинами. Мужская дружба — то смесь соперничества, взаимных тычков и желания набить попьяне морду. И чем это желание сильнее, тем более крепким и надёжным можно считать товарищество.       Хоть Лютик и любил блеснуть остротами, к ведьмаку он всегда рвался так же рьяно, как на сцену. С Геральтом он был искренен, ласков, внимателен. Всё силился быть психологом и негодовал, когда ведьмак становился угрюмее обледеневшей скалы из-за пустяков.       Наедине. Не в шумной компании, когда его внимание рассеивалось. На виду у других Лютик, которого он знал, испарялся, как по заклинанию. То была только неумелая пародия на Лютика — просто театральный реквизит, поставленный ради украшения и увеселения уличных зевак. Представления ради — для всех и для никого. О, Геральт смотрел на него так часто, что просто не мог не выучить от и до. Белозубые изящные улыбки поэта, его задиристые шутейки, бахвальство и ранимое сердце.       Все смешавшиеся мысли оборвались в голове у Геральта окончательно, будто прогнившие стропила, когда он ощутил мягкие губы на своей скуле. Прямо у века, снизу — там, где в тонкую полоску переходил шрам. Дыхание тепло коснулось кожи.       — Уже не болит? — спросил Лютик тихо-тихо. Будто это было в порядке вещей для него — оставлять такие многозначительные долгие поцелуи на лице ведьмаков, забрызганных кишками альгулей.       Это касание было слишком целомудренным, чтобы приписывать его Лютику. Можно было бы списать это на заколдованные яблоки или скуку. Но так было не в первый раз. Бард позволял себе подобные вольности по настроению, и всякий раз Белый Волк стискивал зубы, чтобы не брякнуть чего лишнего. Каким бы было это «лишнее», он решительно не знал.       Вероятно, что-то между «Лютик, отвянь» и «Целуй в губы».       — Уже давно не болит, — вместо этого выдавил из себя ведьмак.       И это, пожалуй, было правдой.