Carnal Palace

             Моя вечная спутница не удовлетворилась вчерашним. Она хотела ещё, и я уже раскатал губу, представляя, чем можно по-быстрому заняться в деловой обстановке. Но в самом конце коридора второго этажа нас поджидала нага.       Валентино чуть нахмурился, молча распахнул неприметную дверь и посторонился. Я пропустил даму вперёд, вошёл и огляделся. Смотреть было не на что, я вовсе не этого ожидал. По стенам теснились полки с книгами, шкафы и картотека, было тесно, и при каждом движении я рисковал зацепить что-нибудь локтями. В центре стоял небольшой конторский стол, и только перед ним оставался пятачок свободного пространства, где змея и расположила своё тело. На столешнице — телефон, компактное радио, вездесущие бумаги и соблазнительная менажница с тремя отделениями, наполненными мелкими разноцветными леденцами, орешками и галетами.       Валентино указал мне на зажатый между книжными стеллажами диванчик сбоку от стола. И не приметил его под завалами бумаг! Я протиснулся мимо наги, пока он усаживался в жалобно скрипнувшее кресло.       Глаза разбежались от множества знакомых и незнакомых книжных корешков на полках. Так давно не держал в руках книгу! Нестерпимо захотелось ощутить подушечками пальцев шершавость бумаги, вдохнуть полузабытый запах пыли и засохшего клея, с шелестом перелистнуть страницы. Руки потянулись к увесистым томам Фабра — мне было что почитать про бабочек, глаза выцепили не читанную книгу Хемингуэя. Не в силах выбрать, я и вовсе застеснялся вытаскивать книги с мест, сгрёб охапку листов с вытертого сидения и сел.       Консильери нахраписто раскладывала перед Валентино загадочный пасьянс из бумаг и без пауз тараторила скороговоркой. Это было надолго, так что от нечего делать я переключил внимание на то, что попало мне в руки. Сверху оказались набранные под копирку на печатной машинке бланки типовых контрактов. Я без интереса пробежался по тексту глазами — обыденно и скучно.       Дальше шла папка с несколькими отпечатанными типографским способом краткими досье на девочек — по странице на каждую, с маленьким цветным фото в уголке. Оформление напомнило мне ресторанное меню. Было интересной мыслью, что можно скомпоновать из отдельных листов предложение на вечер, чтобы клиенты могли выбрать себе девочку по фото и описанию, и сразу же убрать из подборки занятых. Это было очень современно, в духе времени, только попахивало конвейером и автоматизацией. Сам я был за ламповые методы — пять минут общения с клиентом позволяли узнать столько мелочей о его предпочтениях и слабостях, и не без успеха это использовать. Подумалось, что из меня вышла бы отличная мамочка для маленького старомодного борделя.       Ухмыльнувшись своим мыслям, я веером раскрыл оставшуюся стопку, и сразу же зацепился взглядом за страницы, покрытые вязью летящего почерка, тут и там перемежающегося быстрыми набросками. Наряды на высоких и тонких четырехруких фигурах, интерьеры, постройки. Я заворожено рассматривал их, скользя взглядом от картинки к картинке. Не нужно было вчитываться, зарисовки говорили сами за себя — вот что он планирует сделать из Дворца. Да это будет настоящий порно-Диснейленд!       Вздрогнув, я сложил бумаги и привёл стопку в прежнее состояние. Стало неловко, как будто влез грязными пальцами в чужие мысли. К счастью, никто на меня не смотрел.       Валентино тем временем зафыркал, как большой рассерженный кот. Я сел прямее и замер с бумагами на коленях, возвращаясь к реальности.       — Они печатают сусальным золотом на серебре, или думают, что мои крошки срут бриллиантами и плачут алмазами? — Взвился он, глянув на последнюю страницу.       — Большие объемы, скорость, неформат, дорогая бумага, цвет, — заучено забубнила нага, — ты хотел глянец…       — Шеша. — Позвал Валентино пугающе вкрадчивым голосом, впившись в неё взглядом. Листы смялись в сжавшихся пальцах, напряжение сгустилось между ними. Помощница заткнулась и перестала моргать.       — Ты много печатаешь? — Неожиданно для себя встрял я.       — До хрена. — Отмахнулся он, не отвлекаясь.       Кроме визиток, досье, барных меню и прочего, нужны были афиши, листовки — море всего. Не стоило влезать не в своё дело, настроение у него и так было не очень, но я брякнул:       — Купи их. — Он змеей развернулся ко мне, собираясь заткнуть, и замер. — Вместо следующего бара. Купи типографию. Или открой свою.       Под его оценивающим тяжёлым взглядом я стушевался и замолчал. Сегодня он вспыхивал как солома, но так же быстро брал себя в руки. Виноваты документы, принесенные нагой, его отъезд или что-то ещё? Валентино шевельнулся, задумчиво закинул в рот один за другим несколько леденцов и размолол их в пыль, скрежетнув зубами. Мелкая сахарная крошка взвилась вокруг его губ при выдохе.       — Уточни-ка, это рентабельно? — Нага бросила на меня убийственный взгляд и застрочила в блокнотике. — Что-нибудь маленькое на грани банкротства, как обычно, лишь бы техника нам подходила. Я хочу завалить весь город чёртовыми журналами, и как можно скорее.       Он резко откинулся назад, кресло снова взвизгнуло. Кажется, спинка не отваливалась только потому, что упиралась в шкаф позади. Он ещё не отошёл от приступа злости, это звучало в голосе, хотя он старался быть мягким:       — Как ты до этого додумался, леденчик?       Я нервно сглотнул и отвёл глаза:       — Мой отец сделал похоже. Когда ввели сухой закон, он организовал подпольный заводик, выкупив заброшенный.       — Я бы пожал ему руку.       — Не стоит мараться. — Меланхолично откликнулся я. — Тот ещё алкоголик.       Серым кардиналом в семье выступала мать, но заводик оказался блестящим решением отца, пусть он и хотел просто иметь доступ к выпивке. Я был ещё маленьким, но, кажется, именно при пуске того завода впервые приложился к бутылке.       Погрузившись в воспоминания о жизни, я потянулся к вазочке, положив глаз на ядрышки жареного фундука.       — Перед съёмками жрать ты не будешь, кишки должны быть пустыми, а взгляд — голодным. — Яростно вызверился на меня Валентино.       Только мех скрадывал мою почти болезненную худобу, а голоден я, ангелы побери, был всегда, именно эта кажущаяся уязвимость вкупе со страждущим взглядом привлекала ко мне тех, кто любил оставлять синяки, пересчитывать кости и пускать кровь.       Вспышка холодной злости сделала его жутковатым, в помещении будто стало ещё теснее. Это явилось полной неожиданностью для меня и, замерев, я послушно убрал руку. Становился понятен тот священный ужас, который испытывал штат перед едой. Каждый имел право на свои закидоны, это были его владения и его орешки, но что там, гореть мне в раю, за съёмки, с колоноскопией что ли?       Нага ухмыльнулась, сверкнув парой длиннющих верхних клыков, и закинула в рот сразу горсть галет, одним движением заглотив их. Валентино моргнул и как ни в чем не бывало продолжил:       — После сходим в один ресторанчик. Утка по-пекински и фрукты в карамели — просто объедение!       Перестав подавать признаки жизни, я уставился в пол, пока они переговаривались и шуршали бумагами. Наконец были поставлены последние подписи, и Валентино без прощаний указал помощнице на дверь.       — Да, пусть сделают предложение этому, пятнистому, он мне нравится. — Добавил он напоследок. Нага кивнула и выскользнула в коридор.       Я попытался припомнить, видел ли кого-то пятнистого на сцене, когда мы проводили время в клубах, и не смог. Валентино, сгорбившись, закопался в ящики стола, я задумчиво принялся его разглядывать. Он занимается своими делами или играет на нервах, поторапливая меня? В том, что он — умелый манипулятор, не было никаких сомнений, рыбак рыбака видел издалека. Когда он искоса глянул на меня, я улыбнулся во все зубы. И положил на стол стопку, которую баюкал в руках:       — Такой договор я должен буду подписать?       Одного короткого взгляда было достаточно.       — Нет. — Медленно качнул он головой. — От тебя мне нужно гораздо больше.       — Мне тоже. — Согласился я, зажмурившись от удовольствия. Опыт и жизни, и смерти приучил к тому, что от денег, плывущих в руки, никогда не стоило отказываться. А с ними у меня всегда будет чистейшая первосортная пыль!       — Контракт будет. По всем правилам.       Вырвавшись из грёз, я напрягся и с неприязнью предупредил:       — Не люблю мелкий шрифт и прочие грязные фишки, о которых шепчутся на каждом углу. Я не шибко блещу умом, но всякое повидал.       — Я знаю, что ты умнее, чем пытаешься показаться. — Валентино вроде и льстил мне, но смотрел снисходительно. Оба понимали, что, если он решит обвести меня вокруг пальца, я этого даже не замечу. Никогда не считал себя умным, постоянно и очень болезненно учась на собственных ошибках — упорно забывая, повторяясь и учась снова.       — Ты убедишься, я держу слово. И не люблю вранья. Если ты сейчас ищешь способ отказать мне…       — И в мыслях не было тебе отказывать! — Заворковал я искренне, спеша уйти от темы и не выводить его из себя. — Вообще не люблю врать. Я был так глуп, что прямым текстом сказал отцу, что люблю хуи. Он так взбеленился! Странно, что сразу же не пристрелил.       Я был очень зол тогда, и брякнул, лишь бы досадить ему. Родители хотели второго ребёнка — девочку, двойня оказалась неожиданностью. Пока мы были почти одинаковыми маленькими ангелочками, меня баловали наравне с сестрой, а дальше… У отца был первенец, наследник и надежда, у матери — симпатичная и послушная дочь. Какое-то время я оставался запасным вариантом — паршивеньким, если сравнивать с идеальным старшим. А потом меня поймали в недвусмысленной ситуации у чужих спущенных штанов, и мне ведь даже в голову не пришло соврать что-нибудь чтобы оправдаться!       Валентино коротко осклабился, оставив до поры тему, и продолжил в четыре руки колдовать с бумагами.       Я заскользил взглядом по полкам, вернулся к нему. Мы ведь остались одни…       — Папочка, — позвал я мечтательно, — когда ты в последний раз отдыхал?       Он рассеянно хмыкнул.       — Вспомни. — Мурлыкнул я искушающе. — Поваляться в ванне, подняться на крышу и поглядеть на город. Никуда не торопясь выпить вина. Взять и лечь спать, когда глаза слипаются, и проснуться самому, хоть через двенадцать часов. Пригласить массажиста.       — К чему ты клонишь, сладкий?       — Ты уделяешь столько внимания работе. Стоило бы отдохнуть иногда. Отвлечься.       — Дела сами не делаются.       — После всего, чего ты уже добился, всё ещё считаешь, что не заслуживаешь небольшой передышки и капельки комфорта? — Я повёл рукой, охватывая разом комнату, здание и весь город. — Тебе же здесь тесно. Если некогда отдыхать, хотя бы работай в удобстве. Это не кресло, а древнегреческий пыточный инструмент. А стол?       — Мне всё равно, я редко здесь бываю и тем более не принимаю гостей. — Буркнул он.       — Не в гостях дело. — Возмутился я. — Тебе должно быть комфортно. Хорошо, это кабинет, а где ты спишь?       Он как будто смутился, огляделся и нервно уставился на меня:       — Мне некогда.       В аду можно было не вспоминать о сне неделями. Похоже, моя догадка была верна, он и правда урывал обрывки дрёмы в бесконечном количестве чужих постелей Дворца. Хотел бы я удержать его в своей подольше!       Дурея под его взглядом, я заерзал на месте, страстно сжимая коленки, и, не скрывая жажды напополам с сожалением, привёл последний довод:       — Если ты решишь разложить меня на этом столе, нас завалит мебелью. А попробую тебе отсосать — не влезу под него!       — Пошли отсюда. — Он порывисто поднялся под предсмертный хрип кресла и сгрёб со стола отобранные папки.       Я вскочил и засеменил следом, кляня свой длинный язык. Он и так был на взводе, а я, как назло, раскачивал его ещё сильнее.       — Мне не стоило…       — Нет! — Рявкнул он, заставив непроизвольно втянуть голову в плечи. — Ты, блядь, прав, это каморка местечкового счетовода. Такие вещи виднее со стороны.       Мы вышли в коридор, и оба как-то расправились, перестав поджимать локти. Вырвавшись на свободу и убедившись, что он не злится на меня, я расслабился и с облегчением затанцевал вокруг. Нравилось услаждать его взор.       У лифта он поймал меня за руку, высоко её поднял и крутанул кистью. Я изящно завертелся вокруг оси, с готовностью повинуясь его воле.       Он уже успокоился и перешёл на непринуждённый тон:       — Танцуешь с детства?       — Нет! — Засмеялся я. — Отец бы точно меня пришиб. Я начал уже взрослым, а серьёзно всё закрутилось во время войны — остались неприкаянными столько девчонок, и они хотели развлекаться, не смотря ни на что. А потом начали возвращаться солдатики. Те, что были поцелее, отрывались, как сумасшедшие, чтобы почувствовать, что ещё живы.       — А как ты сам не угодил на службу?       — О, тятенька был бы рад, если бы я сдох где-нибудь в окопе! — Я оборвал ёрничанье и немного помолчал, пока лифт шумно закрывал за нами дверцы.       Подумать только, когда-то я радовался предложению подработать в Корпорации Убийств. Надеялся, что это шанс наладить отношения и остаться в семейном бизнесе, и только потом понял, что отец собирался таким образом избавиться от меня. Исполнители не жили долго, после нескольких заказов всегда наступал их черёд.       Валентино выжидательно смотрел на меня и хмурился. Я опять слишком много болтаю и несу что-то не то? Ну, теперь я хотя бы знал, что он погиб не на войне.       — Но, — я сбился на полуслове, взял себя в руки, а потом указал пальцем в лицо, продолжив так легкомысленно, как только мог, — мой брат решил эту проблему ещё в юности. Повредил глаз так, что я начал им паршиво видеть, а мигрени, доводящие до рвоты, стали моими постоянными спутниками.       В послежизни глаз не мешал, просто придавая моему виду некоторую изюминку. Я вспоминал о нём, только посмотревшись в зеркало… или когда начинал видеть странные вещи.       Валентино слушал очень внимательно и мгновенно прицепился к тому, на чём я не хотел заострять внимание.       — Почему он тебя покалечил? — Он и на секунду не допустил, что это могло быть нелепой случайностью.       Я пораздумывал над вопросом. Потому что мог? Он ведь находил меня несколько раз после того, как я ушёл. Итог всегда был одинаков.       — Наверно, его злило, что я пытался дать ему отпор. — Вздрогнув вместе с остановившимся лифтом, я кивнул сам себе. — Сопротивление точно заводило его ещё сильнее.       На этом я захлопнул рот — не собирался больше развивать тему. Воспоминания о семье и брате, о котором я и вовсе старался не думать, всколыхнули внутри что-то тёмное, затянутое мерзкой дурнопахнущей тиной. Оказалось, я ещё это не пережил. Сколько должно пройти времени, чтобы оставить всё позади?       Створки со скрипом раскрылись. Мы вышли в холл, и через стеклянные двери я увидел ожидающую машину. Уже уезжает? Что сделать, чтобы он не бросал меня одного?       — Останься, кексик. Мне некогда будет присматривать за тобой. — Очень мягко сказал Валентино.       Я вспыхнул и застыл у дверей, глядя, как он, быстро и в основном жестами переговорив с парой капо, садится в машину. Совсем один, не считая водителя. Куда можно ехать так надолго — и в одиночестве?       Если бы я был милягой-лабрадором, то скулил бы и жалобно вилял хвостиком. Он действительно не может взять меня с собой, или решил дать время на размышление? Машина отъехала. Стиснув зубы, я уныло поплелся было назад, но на полпути ноги решительно завернули к стойке бара.       Неподходящее время для ночного заведения, однако бармен явился из ниоткуда на шелест купюр и вперил в меня добрый десяток глаз, пока остальные, хаотично раскиданные по голове, торсу и рукам, бессмысленно помаргивали вразнобой.       Опрокидывать стакан за стаканом здесь, пока мою спину будут буравить чужие взгляды?       Я ткнул пальцем на полки с алкоголем:       — Целую.       И, получив бутылку, направился к лифту, собираясь уединиться в номере и привести в порядок катавасию, царившую в моих мозгах. Но планам не суждено было сбыться.