Великий из бродячих псов

      Ацуши сидел на диване, глядя ровно перед собой и сжимая края рубашки в пальцах. Атмосфера в этой квартире была… странная. Константин был странный. Он вёл себя так, будто они были давними друзьями, встретившимися после долгой разлуки. Предложил на выбор разные фирмы доставки, интересовался вкусами… Спросил о любимых книгах и телеканалах, назвал пароль от вай-фая. Накаджима попросту не знал, как себя вести.       Он помнил, как вели себя псы Достоевского, но Константин слишком выбивался из этих представлений. Не было ни агрессии и желания убить всех вокруг, как у Пушкина, ни слепого поклонения боссу, как у Гончарова. Константин Паустовский вёл себя, будто обычный офисный клерк, уставший от надменного тираничного начальника. Более того — этот парень опровергал все стереотипы Ацуши о наёмных убийцах! Константин обожал сидеть в мягком кресле около панорамных окон, и его не смущала вероятность быть замеченным; вместо крепкого кофе парень постоянно пил клубничное молоко, а на его планшете нашёлся десяток забавных игр. И при том наёмник одевался в чёрное, не заговаривал с ним первым и постоянно что-то читал. Как это вообще…       Накаджима вздрогнул, когда раздался звонок в дверь, но тут же покорно замер. Трель повторилась. — Эй, открыть не хочешь? — Константин даже не оторвал глаз от планшета. — Но… — Я уже говорил, что не боюсь твоего побега. Ты знаешь, чем это обернётся. Уйдёшь без моего ведома — завтра найдёшь труп… погоди, забыл имя, — парень что-то перелистнул и щёлкнул пальцами, — труп Ранпо. Ну или Наоми. Начну с людей без способностей, как ты понял. — Я не убегу, — Ацуши сжал кулаки и нахмурился. То, как вёл себя его временный надсмотрщик, раздражало. Константин умудрялся угрожать ему буквально через слово, но делал это настолько небрежно и равнодушно, словно чужие жизни вообще не стоили ничего. Это злило. — Тогда иди и открой дверь. Тебе же еда пришла. А я работаю.       Накаджима послушно забрал пакеты у доставщика и запихнул часть из них в холодильник, с остальным расположившись прямо на кухне. Да, такое похищение ему нравилось явно больше предыдущего. Хотя, стоит признать, мафии сейчас он опасался гораздо меньше, чем Достоевского с его наёмниками. Деятельная вспыльчивая натура протестовала против послушания и бездействия, требовала бороться, требовала поставить Константина на колени и… что дальше, Ацуши не мог придумать. Убивать он не умел совсем, а сдать на руки полиции было затеей как минимум бесполезной. Доказательств причастности Паустовского к смертям и угрозам не было. Разве что обратиться за помощью к мафии…       Но с другой стороны, сразу напоминал себе Накаджима, Константин уже убил двух лидеров Чёрных ящериц. Значит, он действительно может причинить вред детективному агентству. И если Дазай, Куникида, Танизаки и Йосано смогли бы справиться за счёт своих сил и слаженной работы, то у Наоми, Ранпо и офисных работников не было бы шансов совсем.       Ацуши подавился и закашлялся. Куникида! Как он мог забыть?       Тигр выскочил в зал, где по-прежнему читал Константин, и подбежал к нему. Парень поднял голову и вскинул бровь. В тёмно-синих глазах мерцало удивление, смешанное с каким-то незнакомым ранее лукавством, но Накаджима не замечал этого. — Что вы сделали с Куникидой? — Убери рис над губой, Ацуши. И не сори мне в квартире, — Константин хмыкнул, глядя, как неловко заливается краской мальчишка, и заблокировал планшет. — Куникида Доппо сейчас в тюрьме за освобождение одного из самых опасных преступников Фёдора Достоевского. Он жив, но пока посидит в камере. — Что?! Как? Нет, не может быть… Я же помню, мы… Это вы подстроили! — Не смей поднимать голос в моём присутствие, Ацуши, — глаза Константина потемнели, наливаясь злостью, и тигр действительно поджал губы. — И я уже говорил, ты можешь просто задавать вопросы. Что за детский сад? Мямлишь, как неразумный младенец. — Кто нас похитил? — Технически, похитили только тебя. — Кто была та девушка? — Девушка? — Константин нахмурился, но уже через мгновение сжал губы в тонкую полоску, пытаясь сдержать смех. Девушку. Девушку! Подумать только, Тоши действительно решился на этот маскарад? Мать честная, это же было сказано просто в шутку! Паустовский закрыл глаза рукой и позволил себе тихо всхлипнуть. Детский сад. Клоунада. И почему он пропустил этот потрясающий момент! Ацуши, видя это, только недоумённо молчал. — Это мой напарник. У тебя не осталось фотки? Господи, он мне и не рассказал. Знал, что буду подъёбывать его всю оставшуюся жизнь. Невероятно… — Напарник? — Я не скажу большего, Ацуши, — Константин наконец-то выпрямился и попытался вернуть себе равнодушное лицо, но глаза по-прежнему сияли каким-то детским восторгом. — Но да, как ты мог догадаться, Достоевский пригласил в Йокогаму не только меня. — Те двое… мужчина и девочка. — Сейчас тебе эта информация ни к чему. Но ты прав, они на моей стороне. — Куникида не выпустил бы преступника из тюрьмы! — Константин лишь пожал плечами и никак не прокомментировал высказывание. — Вы его заставили, правда же? Его не могут посадить, потому что он был не в себе. Я помню, как неожиданно он подошёл к тому… мужчине! — Меня не было там, Ацуши. Я в то время гостил в плену у вашей портовой мафии. Мне нечего тебе сказать, — парень откинулся на спинку кресла и потянулся. — Не волнуйся, я думаю, Осаму явится к нам уже завтра. Тогда от него всё и узнаешь. Там ещё осталось что перекусить? Я проголодался неожиданно.       Накаджима кивнул и побрёл вслед за Константином назад на кухню. — Ты задал мне много вопросов. И я ответил так полно, как смог, — тигр, ковыряясь в тарелке ложкой, напряжённо кивнул. Константин достал из холодильника пару пачек клубничного молока и подтолкнул одну к пленнику, а только после продолжил. — Окажешь мне ответную услугу? Ответишь на пару вопросов в меру твоих сил? — Нет. — Вот как, — Константин хмыкнул. — Уверен? — Да. Я не расскажу ничего о себе или своих друзьях врагу.       Константин сложил губы трубочкой и протянул долгое «о», серьёзно кивнув головой. Такая непосредственность. Неужели Ацуши считает, что у наёмника и так мало информации? Этот разговор был бы, скорее, из чистого любопытства, а не для принятия новых решений. Агентство его не интересовало в принципе за исключением одного человека. Он пожал плечами и усмехнулся, вновь ухватившись за планшет и заходя в личные сообщения. — Ты не знаешь русского языка, так ведь? — Нет. — Вот это, — Константин повернул экран к парню. — Моя переписка с Достоевским. Посмотри на последнее сообщение. Я хочу, чтобы ты узнал, о чём он мне написал. Если я просто скажу, ты не сможешь проверить, правда ли это. Но с помощью переводчика сможешь убедиться. Давай, тигр, не противься таким простым просьбам.       Накаджима подтянул к себе устройство и быстро проделал все операции, что его просили. Когда на экране наконец появился перевод, он невольно отшатнулся и поднял ошарашенный взгляд на Константина. Тот усмехнулся и склонил голову, тщательно впитывая в себя реакцию мальчишки.       Чёрным по белым сияло сообщение: «Устранить Дазая Осаму ценой собственной жизни». — Видишь ли, Ацуши, у меня с Осаму собственные счёты, и рано или поздно я бы пришёл за его головой. Поиграл с ним, выпытал всё интересующее и показал, почему не стоило переходить мне дорогу. Но никогда раньше босс не сомневался в моих навыках по устранению людей, чтобы указывать, насколько мелко оценивает мою жизнь. Сейчас у меня лежит целая папка на твоего Дазая — медицинская карта, информация о его мафиозных делах, о работе в вашем агентстве, о способности и многом другом. Никогда раньше босс не снабжал меня настолько подробными данными. И у меня есть два пути: поверить в опасность этого человека, поддаться желанию Достоевского и просто устранить его, либо разобраться в таком поведении. На данный момент, как ты мог заметить, я надеюсь просто поговорить с Осаму и прояснить некоторые вопросы. Но ведь я могу и передумать. — Нет! Ты обещал! — А ты будешь верить на слово наёмному убийце? Тому, кто подчиняется Достоевскому? Тому, кого видишь вообще впервые в жизни? Недальновидно как-то, — Ацуши сжал кулаки и едва сдержал порыв кинуться на Константина с кулаками. — Зря, мой дорогой тигр. Зря. Что ж, если наша совместная трапеза закончена, я откланяюсь.       Ацуши трясло. Конечно, он знал, что Достоевский захочет поквитаться с Дазаем. Слышал, что Константин и похитил его ради встречи с Осаму тет-а-тет. Но эта фраза «ценой жизни» скребла по сердцу ржавым гвоздём. Почему-то только сейчас Накаджима понял, насколько серьёзно настроен Фёдор. И да, Дазай очень крут, конечно, но и Константин наверняка не просто так победил Чёрных ящериц. Может быть, именно Паустовский и был самым серьёзным противником для Детективного агентства среди прочих.       Страшно. Действительно страшно, потому что Ацуши ещё помнил, с какой лёгкостью Константин оттолкнул его в трансформации.       Накаджима очнулся от тяжёлых мыслей уже к вечеру. Он потянулся, пытаясь размять затёкшую спину, и вернулся в гостевую. Наёмник по-прежнему сидел в кресле, пил из большого винного бокала своё молоко, и что-то читал в планшете. Отчего-то было очень неловко. — Константин? — Да? — Почему ты работаешь на него? — О чём ты? — Почему ты работаешь на Достоевского? Он хочет убить очень многих. И убивает. — Я тоже убил многих, Ацуши. И Осаму убивал. И даже ты пытался убить других людей, потому что они были твоими врагами. Если бы ты изначально попал не в агентство, а в Гильдию, точно также выступал бы против своих друзей. Так сложились обстоятельства, не более того, и никто из нас не особо противится им. — Нет, я не про это, — Накаджима сел на диван, закинув ноги и подтянув их к своей груди. — Ты никогда не хотел делать что-то хорошее для людей? Защищать их, а не нести за собой смерть? Спокойно ходить по улицам, не бояться, что кто-то тебя узнает из полиции и… — Меня никто и не узнаёт, Ацуши. Даже в моём родном городе никто не мог поймать меня на совершении преступлений. Я не оставляю свидетелей и хорошо заметаю следы. Если я планирую убить человека или эспера, убиваю либо в полном одиночестве, либо вместе с ним забираю всех рядом стоящих. Как, например, я собирался убить Хироцу, потому в итоге отобрал жизни десятка охранников. Ты — исключение, а не правило. В любом случае, я не твоя Кёка, которая так глупо рассказывает всем о своих жертвах. — Не смей так говорить о ней! — Я просто констатирую факт, — Ацуши хотел было вскинуться, но замолчал. Это была правда. Кёка сама добровольно собиралась сдаться, и сразу сказала ему лично, что убила тридцать пять человек. Никто за язык не тянул. Она просто не скрывала. — Ты не ответил. — Хорошее? — Константин хмыкнул. — Теперь меня будешь доставать этим ты? Нет, Ацуши, я никогда не хотел другой жизни. У меня есть деньги, сила и возможность её применять. Я контролирую свою жизнь и могу постоять за то, что мне дорого. Любой отдых, любое желание расслабиться в итоге влияют на твоё поведение, ты перестаёшь видеть опасность и реагировать на неё, пытаешься верить людям и в итоге подставляешься под пули. Если я умру, то не этой жалкой смертью.       Константин хмыкнул и тут же встряхнул головой. — Забудь. Просто Достоевский хорошо платит. Не уверен, что ваша портовая мафия или тем более ты в своём агентстве получаешь больше. Какая разница, кого убивать, а кого защищать, если в итоге на твоих руках чужая кровь? — Паустовский прикрыл глаза. Как же ему надоели подобные разговоры. Сначала Алиса, потом Тоши, теперь и Ацуши. Хоть когда-нибудь его оставят в покое? Почему все так стремятся причинить ему добро, не спрашивая, хочет ли он этого? Его устраивает такая жизнь. Когда есть только одна задача — не умереть, когда ты держишь в своих руках жизни других, играешь ими, как пешками. Когда на тебя невозможно надавить, потому что семья мертва, а друзей ты заводишь таких же смертоносных. Ладно, последнее было не совсем правдой. — На моих руках… — Конечно, на твоих руках нет крови. За тебя убивают другие, чтобы ты мог и дальше жить в священном неведении. Ты так любишь Осаму, правда ведь? Равняешься на него, веришь ему, пытаешься соответствовать… ты когда-нибудь задумывался, почему его называли самым молодым и самым жестоким убийцей портовой мафии? Осаму Дазай был настоящим дьяволом, Ацуши. Мне даже интересно, если посчитать, кто из нас убил больше людей? Лично, а не с помощью прихлебателей. — Нет! — Константин хмыкнул. Ну да, конечно. — Дазай если и поступал жестоко, осознал всё. И сейчас он старается принести пользу людям. Он помогает, спасает. Он не такой. — Верно. Он не такой. Не такой, как я, ты хотел сказать?       Ацуши закусил губу и промолчал. Сравнивать Дазая и Константина была как минимум глупо — о втором он не знал совершенно ничего. Если прошлое Осаму было скрыто за семью печатями, то у Паустовского не было известно даже его настоящее. Накаджима всматривался в эти правильные, но чуть грубоватые черты лица, в непривычно смуглую в сравнении с ним кожу, большие глаза и прямой нос; всматривался и пытался понять, чем живёт и как дышит этот человек.       Возможно ли, что всё это — наносное? Защитный механизм? Ацуши ведь всегда пытался дать людям шанс, всегда искал в них что-то хорошее. Так разве не должен был он найти хоть что-то светлое даже в наёмнике Достоевского? Константин не был с ним жесток, не унижал его и вообще был достаточно гостеприимен. — Ты давно работаешь на него? — Решил узнать обо мне побольше? — Паустовский потянулся, чувствуя неприятную слабость в теле. Последствия утреннего побега всё ещё отдавались в мышцах, а плотный ужин и того расслабил. — Только какой в этом смысл? — Просто. Так… давно? — Я попал к нему в пять лет. Значит… в какой-то степени я подчиняюсь Достоевскому семнадцать с небольшим лет, — Ацуши сдавленно охнул. В таком малом возрасте попасть на поруки к сумасшедшему тирану? Никому не пожелаешь такой участи. — Откуда столько жалости? Не придумывай трагедии там, где её нет. Достоевский отдал меня в военный лагерь в шесть. Я жил и учился там до шестнадцати, а потом уже стал работать на него. — Военный лагерь? — Именно. Нас учили убивать, — Константин пожал плечами. — Это был личный лагерь Достоевского. Он забирал одарённых детей или детей своих должников и растил из них собственных солдат. Нам преподавали и военное искусство, и тактику, и простые науки. — А как же семья? — У меня было двое братьев и сестра. Все мертвы, — Константин смотрел, как скорбно опускаются брови тигра, и едва сдержал улыбку. Настолько детская открытая мимика… Боги, нет, он бы не смог убить этого ребёнка. Его до слёз можно довести одной лишь грустной историей. — Не бери в голову. И избавься от этой дурацкой привычки. — Какой? — Пытаться оправдать преступников. Чаще всего человек убивает ради собственной выгоды — сохранить свою жизнь, заработать больше денег, подняться выше по карьерной лестнице, унизить кого-то и возвыситься самому. Много причин. Они эгоистичны. И ни одна из них не стоит оправданий. Точно также, Ацуши, оправданий не достойна и слабость. Если ты не можешь защитить себя, друзей, возлюбленного, ты их потеряешь. Найдётся кто-то вроде меня, кто лишит тебя этого, — Паустовский поднялся, отставил бокал и планшет в сторону и приблизился к Накаджиме. — Я собираюсь идти спать. И ты тоже. Потеснимся на одной кровати, чтобы я мог следить за тобой. — Я не сбегу! — А я не допускаю твоих ошибок, Ацуши. И не доверяю людям. Так что поднимайся и иди к кровати. Альтернатива — транквилизатор.       Ацуши тяжело выдохнул и послушно поднялся. Константин подхватил его под локоть и практически затащил в комнату, закрыл на несколько замков дверь и толкнул пленника к кровати, тут же забираясь рядом. — Учти, я сплю чутко. Попытаешься сбежать — вырублю, разбудишь меня из-за какой-то ерунды — застегну наручники на руках. Будь добр, веди себя послушно, — Константин отвернулся от возмущённо засопевшего парня и закрыл глаза, максимально успокаивая дыхание.       Спать особо не хотелось, но ещё меньше хотелось поддерживать заданную тигром тему. Его прошлое не было болезненным или тяжёлым — просто напряжённая учёба, абсолютно типичные насмешки одноклассников, потому что он был самым мелким, преследовавший несколько лет страх за сестру. Просто ежедневные драки и закалка характера. Просто жёсткая дисциплина, благодаря которой в итоге Константин научился убивать из крупнокалиберного ствола даже маленького скулящего щенка без капли жалости и сострадания. Они выживали в тех условиях, которые им предоставили. Но это не было чем-то жестоким, трудным и переломным. Это было… будничным.       Паустовский ненавидел жалость. Ею помыкали, манипулировали, унижали. Никогда она не была признаком добра. Более того, жалость прочно ассоциировалась со слабостью, а за это тебе могли сломать не только пальцы, но и руку, ногу, рёбра… что угодно.       Константин просто научился не жалеть. И боли не бояться научился там же. Когда вместо холодного душа по утрам ты выворачивал себе пальцы и вправлял назад, чтобы в дальнейшем справиться с этим в лёгкую и выбраться из наручников. Когда вместо похвалы за успехи, тебе просто позволяли не участвовать в еженедельном «спарринге» стенка-на-стенку. И это по-прежнему не было жестоким, тяжёлым и больным прошлым. Их тренировали, как будущих лучших убийц. Они ими стали.       Насколько Константин мог судить, он был доволен таким раскладом. Детские радости не казались чем-то интересным, родительская любовь потеряла свою ценность в те далёкие пять лет, а деньги и сила стали показателями. Настоящими показателями. И сейчас он вполне гордился тем, чего добился. Особенно если вспомнить, что почти все его одноклассники уже гнили в земле. Это было… приятным. Удовлетворительным.       Паустовский не хотел ничего менять. Алиса мечтала освободиться — и не вернулась с одного из заданий. Тоши надеялся быть с ней — потерял последние крупицы доверия, и Достоевский уже начал подыскивать того, кто смог бы устранить бесполезного наёмника. За последний год Константин перерезал глотки семерым, направленным по его душу. Так. По старой дружбе. Это было их жизнью, их работой, с которой нельзя было уволиться и которая не предоставляла социальный пакет. Они знали, как здесь всё устроено и не могли отказаться. Им называли имя, и тот человек умирал. Сделка. В этом не было ничего страшного, странного и неправильного. Потому что в этом мире или ты, или тебя.

Константин никогда и никому не собирался позволить поставить себя на колени. Константин никогда и никому не собирался позволить манипулировать собой. Константин никогда и никому не собирался позволить найти в нём что-то хорошее. Потому что хорошего не было.