Отказ от сна
2 июня 2021 г., 13:53
— Шкет, тебе не кажется, что ты слишком мало работаешь?
Слова доходят до изнемождённого мозга как сквозь толстый слой ваты, но их смысл так и не может быть в полной мере переварен и понят, будто кто-то опустил рычажок в этой платиновой голове, и теперь процесс полноценной мыслительной деятельности отключен. Красные глаза как-то глупо и непонимающе смотрят на вставшего рядом в крайне недовольную позу сердитого Куникиду. Но до омеги так и не может дойти, что от него хочет этот мужчина, когда всё его внимание отдано окружающей, но, к несчастью, не существующей действительности. Вокруг него, да и по всему офису в целом, в буквальном смысле, летают тысячи бабочек, и он совершенно дезориентирован из-за этого обилия разноцветных и до невозможности ярких красок. Альфа рядом продолжает испепелять его взглядом, и идеалист бы прожёг в нём не одну дырку, если бы только мог. И он был готов стоять и смотреть сколько угодно, свято надеясь, что это поможет поставить этого обнаглевшего беспардонного мальчишку на место, но вопреки его ожиданиям никакого эффекта это совершенно не производило, как бы ни хотелось обратного. Ацуши всё так же продолжал глупо смотреть на своего начальника, редко медленно опуская и поднимая обратно свинцовые веки, временами оглядывался по сторонам, будто стараясь понять, что вокруг него вообще происходит, и где он находится в данный момент, прятал даже слишком сильно дрожащие худощавые руки между бёдер, зажимая, желая хоть как-то ослабить тремор, изредка вздрагивая непонятно от чего. Доппо совсем не мог понять— Простите, Куникида-сан, я буду стараться усерднее, обещаю, такого больше не повторится.
Его не держали дрожащие по всей длине ноги, его руки с трудом касались друг друга, держась на весу, но на это в который раз не обратили особого внимания, предупредив, что это был последний случай, и если он повторится снова, то Накаджиме не поздоровится, и Доппо найдёт, какой работой его завалить так, чтобы жизнь не казалась Раем наяву. Ацуши лишь с трудом успел прикусить язык, чтобы не сказать, что он, кажется, уже видит Эдем прямо здесь, в их небольшом офисе, в самый последний момент понимая, что его немедленно заберут в психбольницу, если он скажет это, и его бред сумасшедшего услышит не только один-единственный Куникида-сан. И его будут ждать «сказочные» хождения по всем возможным и невозможным врачам, бесконечные тесты и проверки, нескончаемые обследования и анализы, абсолютно ненужные. И его, вне всяких сомнений, будет ждать отдельная, отделанная по последнему слову техники индивидуальная палата, шёлковый медперсонал и самые лучшие врачи, как было с его не таким уж и продолжительным лечением РПП, о котором позаботился Накахара. Он больше не хочет туда. Он абсолютно нормальный. Он всего лишь хочет выполнять максимальное количество работы, не тратя время на бесполезный сон. У него всё хорошо, нет, всё просто прекрасно, намного лучше, чем можно себе представить. «Работать, работать, работать». Все мысли снова вернулись только к работе, которую он был попросту обязан выполнить, несмотря ни на что, больше не отвлекаясь на этих чёртовых красавиц-бабочек, что до этого заняли всё его внимание. Прекрасные парусники королевы Александры, Мадагаскарские Кометы, Синие Махаоны, Урании, золотистые Тейнопальпусы, самые разнообразные Морфы и ещё превеликое множество других бабочек, от одного только вида которых захватывало дух. Ацуши чувствовал себя будто во сне, самом необыкновенном за всю свою не такую уж и долгую, абсолютно не имеющую никакого смысла жизнь, наблюдая шелестящие на ветру широкие листья тропических растений и огромные бутоны прекраснейших на всём белом свете цветов, названия которых он знал, но сейчас не мог вспомнить ни одного, кроме белокрыльника. Не менее красивые бабочки садились на них, раскрывая свои крылья, показывая свой великолепный окрас. От этого всего рябило в глазах, эти раскраски, как и звонкое щебетание неизвестных невидимых птиц, от которого взрывалась голова миллионами импульсов боли, мешали сосредоточиться на написании отчёта, который он не мог написать по определению, но изо всех возможных и невозможных сил пытался, как только мог, вычленяя лишь неведомым чудом события вчерашнего дня, что он совершенно не помнил. Голова жутко болела, думать совсем не получалось, усталость напоминала о себе, и из-за неё совсем не хотелось двигаться хотя бы одной частью тела, даже моргать получалось с титаническими усилиями, и жутко хотелось спать. Но это было нереальной роскошью для него, и парнишка всё же смог упросить сердобольного Кенджи принести ему свежего насыщенного кофе, который он просто терпеть не мог, но был вынужден пить, чтобы не потерять сознание прямо здесь и сейчас. Ацуши не мог позволить себе сон на рабочем месте, как бы не хотелось. У него и так скопилось уже приличное количество долгов, ему было необходимо работать на эти постоянные обследования в больницах, на которые его водил озабоченный его здоровьем Чуя, и он непонятно каким образом ещё не свалился туда с диким переутомлением или остановкой сердца, но это для него было совсем не важно. У него не было такой роскоши, как лечение, в его плотно забитом работой графике не было на это бесполезное занятие никакого времени. Как он может прохлаждаться в больнице, когда Куникида возлагал на него огромные надежды? Ещё полгода назад идеалист говорил, что он сможет добиться многого, если будет кидать все силы на выполнение заданий, и даже его омежья природа не помешает ему стать в Агентстве чем-то бóльшим, чем просто младший детектив, которого никто не хочет воспринимать всерьёз даже через такое количество раскрытых преступлений. Ему нужно только работать с максимальным усердием и не отлынивать от работы, как один его семпай — Дазай Осаму — и тогда он сможет добиться всего, чего только может пожелать. Нужно только стараться, стараться и стараться, не бросая всё на полпути. И Ацуши было совсем не важно, какой ценой. И Ацуши работал. Работал на износ, искал разносортные поручения круглые сутки напролёт, не вылезая из офиса ни на секунду, разбирая горы всевозможных бумажек в архиве, бегая на все задания, которые только могли попасться в его руки, раскрывал дела с максимальной скоростью. И делал вообще всё, что только можно и нельзя, чтобы показать, что он может, даже если он омега, даже если у него за спиной стоит вылеченное РПП и выписка от психолога о наличии суицидальных наклонностей, которую он под шумок вытащил из медицинской книжки и сжёг, развеяв из окна пепел по ветру. Он нормальный. И всем им не обязательно знать о его якобы существующих наклонностях к самоистязанию самыми различными способами и ещё десяток других наклонностей. Тигр хотел лишь соответствовать требованиям своего начальства, желал лишь доказать всем своим коллегам, всем своим начальникам и наставникам, что он тоже чего-то да стоит, что он тоже может работать не хуже того же Рампо, даже со своей стандартной логикой, обычной человеческой, но с нечеловеческими способностями нахождения пары-тройки достойных способов решения за короткое время. Но как же он может тратить время на какой-то там сон, когда у него найдено ещё столько различных нераскрытых дел, что только и ждут, когда он примется за них и сможет довести до ума? В сутках слишком мало часов, чтобы он мог позволить себе такую непозволительную роскошь, тем более, что он может спокойно прожить и без него, разрешая себе нечто подобное только по пути в какую-то особенно далёкую часть города. Ему не нужен отдых, зачем он вообще нужен, когда без него можно успеть максимально много? И какая вообще разница, что у этой затеи такое великое множество минусов? И что, что у него звуковые и визуальные галлюцинации, и он видит сны наяву? И что, что у него всё ватное из-за постоянной усталости? И что, что он уже не может нормально соображать из-за постоянного бодрствования, и он периодически выпадает из реальности? И что, что у него сердце работает как бешеное вместе с другими органами? И что, что у него дрожат все конечности, и он даже стоять нормально не может? Ему вполне хватает и получаса сна, а всё остальное не имеет никакого значения, ведь он спокойно может выжить и так.И его организм выживал как мог, но ещё немного, и выживать будет нечему.
Регенерация работала на полную катушку, лишь бы поддерживать обычные функции организма хоть как-нибудь, и Тигр сходил с ума, не понимая, что вообще происходит, что творит его Хозяин, и зачем. Но у него не было других выходов, кроме как пытаться изо всех невозможных сил сохранять жизнеспособность организма хоть какими-нибудь способами. Иммунитет дышал на ладан, Ацуши потерял счёт неделям с простудой, что он никак не мог вылечить, но если бы не регенерация, то он бы давно умер как минимум от пневмонии, а как максимум от инфаркта миокарда. Накаджима не думал о множественных повреждениях, что получаются в результате его полностью сознательного отказа от сна, это его совсем не интересовало. Но его работа не приносила желанных результатов, наоборот, всё шло под откос, и блондин совсем не понимал, почему всё это происходит. Он ведь старается, старается изо всех сил, как ему и сказали, так почему всё стоит на месте и не двигается с мёртвой точки? Почему он не движется вперёд, работая на износ? Почему ничего не меняется, несмотря на его бессонные ночи за кипами бумаг и разборов с самим собой в пустом конференц-зале очередного дела? Это заставляло медленно сходить с ума, он почти утоп в этих бесконечных истериках, не в силах поверить, что он не достоин даже своего звания младшего детектива. Больше. Ему нужно стараться ещё больше, чтобы достичь в этой жизни хоть чего-то, чтобы значить хоть что-то, чтобы иметь себе хоть какую-то цену. Он не помнил, когда в последний раз у него была течка, совсем не помнил, когда он последний раз видел Чую, когда он в последний раз слышал его прелестный голос, совсем не мог вспомнить, как бы не пытался, когда они в последний раз могли видеться даже мимолётно. Он не помнил, когда они в последний раз целовались, не помнил, когда они в последний раз обнимались, не помнил, когда в последний раз они дарили друг другу ласку и внимание, не помнил, когда ему назначили первое за полтора года отношений свидание. Он не помнил ничего. Он печатал отчёты по три раза, забывая, что он уже сдал их. Он читал текст полученных дел по тысяче раз, не запоминая абсолютно ничего. Он ходил в туалет по четыре раза, не помня, что он там уже был. Он не помнил абсолютно ни черта, не понимал, что происходит, но он свято верил, что так и должно быть и это пройдёт, если он всего лишь будешь стараться ещё лучше.И он убивал себя день за днём, прекрасно понимая, к чему ведут его старания.
Ацуши не мог добиться того, чего так желал, он не понимал, как его вообще земля носит, если он банально теряется в городе, в котором живёт не первый год, теряется в простом комбини, не помня, зачем он сюда пришёл, теряется в собственном офисе, не понимая, что он здесь вообще делает. Он пытался всеми возможными силами оправдать своё положение в Агентстве, но всё вело к тому, что всё лишь ухудшалось, как и его состояние, на которое ему было плевать с самой высокой точки мира. Накаджима искренне считал, что он обязан доказать всем вокруг, что он сможет справиться со всем, с чем только можно и нельзя. Его дикую усталость скрывала косметика, а жутко красные глаза прятали линзы, на которые он потратил бешеные деньги. И он прекрасно осознавал, что у него всё вываливается из рук, в прямом смысле слова, что у него не получается ничего, как бы он не старался, но он не мог бросить всё на полпути. Но он никак не мог понять, что на этом пути нет конца, которого он желает, есть лишь конец абсолютно всего, если он продолжит в том же духе. Даже если он не помнил, что виделся с Чуей, это было. Они встречались каждое утро, и Исполнитель неизменно покупал ему его любимый карамельный латте, рассказывая очередную интересную историю из своей жизни, порой даже повторяясь, но для Ацуши всё равно каждый раз был как первый. Рыжий целовал его на прощание, на лестничной клетке, где их никто не мог увидеть, и убегал на свою работу, желая удачного дня. Даже если он не помнил, когда они в последний раз дарили друг другу ласку и внимание, они делали это каждый вечер в выходные, когда Накахара ловил его на выходе из офиса, прижимая к стене и глубоко целуя, каждый раз говоря, как же он соскучился. И Ацуши с трудом удавалось устоять на ногах, он с трудом прятал своё поведение от мафиози, старался вести себя, как обычно, не показывая своей неземной усталости и желания спать. Получалось у него просто отвратительно, но Чуя лишь списывал это на очередной тяжёлый день, и они проводили немного времени вместе, прежде чем разъехаться по домам снова. Они оба были заняты, но Накахара старался, как мог, поддерживать связь. Дарил маленькие презенты в виде цветов или браслетиков, брелочков на ключи, чтобы Ацуши не забывал о нём, уделял столько внимания, сколько мог, звонил утром, вместо СМС с добрым утром, на которые детектив забывал отвечать, звонил в обед, желая хотя бы немного поговорить и отвлечься, звонил вечером, желая спокойной ночи и сладких снов, даже не подозревая, что его милый Ацу-чан не спит ни днями, ни ночами, изводя себя до неузнаваемости. Иногда он совсем не понимал, почему старается так сильно только он один, но уверял себя, что это из-за работы, и в Агентстве сейчас просто такой период, поэтому Ацуши так нагружен и не может помнить ни о чём, кроме работы. Но... Единственное, что его безумно расстраивало — это то, что Ацуши никогда не приходил на назначенные свидания. Накахара пробовал раз пять, если не больше, но детектив не приходил даже с опозданиями. Однако же, когда старший в слезах набирал его номер, тот неизменно отвечал. Своим хриплым голосом, шмыгая носом, определённо, искренне не понимая, зачем ему звонят. Накаджима забывал. Не помнил ни об одной встрече, даже если она заносилась в ежедневник — младший не помнил даже о его существовании. Чуя не мог поверить, что про него действительно забывали. Это неприятно жгло душу, и он потерял счёт бессонным ночам, когда он плакал от бессилия в подушку, не зная, что он вообще может сделать. Внутри было пусто, но он верил, что во всём была виновата работа. И так и было, все в офисе его возлюбленного подтверждали, что он работает за пятерых минимум, что он постоянно работает, даже по ночам. Такой трудоголизм начинал злить. Он тоже существует, в их жизнях есть не только одна лишь работа. В их жизнях есть они сами, и Накахара больше не мог просто так позволять Накаджиме пропадать на работе круглые сутки без продыху. Он тоже жаждал своего внимания. Он тоже хотел значить хоть что-то, быть важным для Ацуши, пока тот пропадал на нескончаемых заданиях, теряя себя в этом водовороте повседневной рутины, от которого уже начинало воротить. Уговорить чужое начальство дать отгул на пару дней измотавшемуся Ацуши труда не составило абсолютно никакого. Даже наоборот, все были рады отправить Накаджиму в короткий отпуск и дать ему пару-четвёрку дней отдыха, чтобы он перестал так тормозить без конца и не напоминал зомби на ходу, что бесконечно хлещет кофе или не пойми как купленные энергетические напитки, спрятанные в стаканчике какого-нибудь молочного коктейля на вынос. Они часто его не видели, ведь тот слишком часто отсутствовал, выполняя поручения в архиве или уезжая на очередное задание, но видеть его измученное работой лицо было невыносимо. Ничто не могло скрыть потухший взгляд, в котором можно было прочитать усталость едва ли не всего мира, и, к счастью, они не видели, что скрывается под умело сделанным макияжем. Если бы не тональная основа, то его бы запросто можно было принять за человека с тяжёлой формой наркотической зависимости. Но этого никто не видел, кроме самого Ацуши и зеркала в его ванной, к его превеликому счастью, только они видели его красное опухшее лицо, красные от постоянных истерик и отсутствия нормального, полноценного сна глаза. Ему нужен отдых, это видели все, и Чуя считал необходимостью его предоставить своему милому Ацу-чану, который так погряз в работе, что уже не соображал и не помнил ни о чём. Кроме него, сделать это было попросту некому. Накаджима даже не понял, что произошло, когда в очередное утро Накахара вместо того, чтобы поцеловать его на прощание и уйти, начал целовать его ещё чаще, осыпая всё лицо невесомыми незамысловатыми ласками, прижимая к себе за талию, шепча, как же он скучал, как же он рад, что сегодня они смогут провести чудесный день вместе, даря всё своё внимание друг другу, а не какой-то там дурацкой работе. Рыжий улыбался так солнечно, так нежно гладил его по лицу и шее, заставляя потеряться в этих сводящих неискушённую душу с ума прикосновениях, но он абсолютно не понимал и не мог понять, что происходит, и что говорит ему этот омега. Как это «Я взял для себя отгул и выпросил твой, и сегодня мы проведём этот день вместе»? Как это «Сегодня никакой работы, только ты и я»? Как это «Сегодня я устрою тебе самое лучшее первое свидание в мире»? Но Ацуши изо всех возможных сил пытается понять, подставляясь под ласки, тая в этих руках, таких нежных и ласковых, сжимая своими дрожащими пальцами чужие хрупкие плечи. Но до него всё же доходит, и он в страхе раскрывает прикрытые до этого глаза. Стоп, остановка, выход, как? Как... Нет, нет, нет, он не может отдыхать! У него не дописан отчёт, что он должен был сдать ещё вчера, нет! Ему нужно работать, иначе он опять всех подведёт! Он не может сейчас отдыхать, он не заслужил свой отдых, он должен работать, чтобы начать стоить хоть что-то! Он хочет быть значимым, он хочет быть нужным, он хочет быть хоть кем-то, когда сейчас он всё ещё никто и ничего из себя не представляет! Он никак не может оставить работу, он не может отдыхать, зачем?... Зачем Чуя сделал это, почему?... Разве, он не понимает, какой он ничего не стоящий мусор? Неужели он не видит, какой он бесполезный, и ему необходимо заслужить хоть какую-то значимость на этом свете?..— Чуя, зачем, мне нужно работать, прекрати сейчас же.
Голубые глаза ошарашенно распахиваются, и Исполнитель замирает на месте, всё ещё утыкаясь в эту лилейную шею носом, вдыхая этот непередаваемый запах зелёного чая и мелиссы, пусть и какой-то слабый. Накаджима пытается отстраниться, слабо вырывая руки, но его самого тело не слушается, ему крайне сложно оттолкнуть старшего от себя, когда его координация медленно начала махать ручкой в самый неподходящий момент. И Накахара честно пытался сохранить самообладание, изо всех возможных и невозможных сил пытался удержать себя в руках, всеми способами пытался осадить растущий глубоко внутри и вырывающийся на свободу гнев, но это было его последней каплей, больше сдерживаться у него не было ни желания, ни сил, ни возможностей. — Что ты сказал?! — детектива грубо и сильно встряхивают за плечи, прижимая к стенке. Пальцы в перчатках грубо хватают острое, осунувшееся лицо за подбородок, заставляя посмотреть в горящие яростью синие глаза. — Повтори это ещё раз, давай, что ты молчишь, сукин ты сын?! — Накаджима жмурится, когда его встряхивают ещё раз, и он едва не бьётся головой об стену. Что?.. Что вообще происходит, он абсолютно ничего не понимает. Лишь каким-то чудом у него снова появляются силы на более или менее полноценную мыслительную деятельность, и ему становится страшно. — Что мне сделать?! Ну же, повтори, дрянной мальчишка! Прекратить?! Прекратить что?! Давай, сволочь, скажи это мне в лицо прямо сейчас: «Уйди, Чуя, я не хочу тебя видеть»! Ну, что ты молчишь, дрянь?! — младший едва дышит, когда ладонь, что только недавно гладила его, так нежно и ласково, сжимается в волосах, оттягивая, заставляя жмуриться, шипеть от боли и хвататься пальцами за чужую руку в попытке убрать её. — Девять грёбаных месяцев ты пропадаешь на этой чёртовой работе без продыху, девять грёбаных месяцев ты не отвечаешь на мои сообщения, девять грёбаных месяцев ты воротишь от меня свой нос, девять грёбаных месяцев ты не приходишь на все свидания, что я назначаю тебе, девять грёбаных месяцев я не виделся с тобой больше двух часов, девять грёбаных месяцев я вижу твоё уставшее лицо, девять грёбаных месяцев я слышу, как у тебя всё прекрасно и замечательно, девять грёбаных месяцев ты, сукин сын, врёшь мне прямо в глаза и даже не краснеешь, Чёрт тебя выдери! — Ацуши вслушивается в каждое выкрикнутое слово, в каждый рычащий звук, и на глазах наворачиваются слёзы. Боже... Он всё это время пропадал на одной лишь работе без продыху, забывая... забывая про своего дорогого Накахару Чую, который всё это время был рядом и волновался за него. Который терпит его больше всех остальных, не требуя ничего взамен. Который всё ещё любит его, несмотря на такое отношение к себе. Господи... Как же он виноват. — Да ты... Какая же ты сука, Накаджима Ацуши! — Накахара всё же отпускает чужие волосы, толкая блондина в стену, и вглядывается в его виноватые глаза, на которых наворачиваются слёзы. — Что происходит? — угрожающая интонация заставляет его дрожать сильнее, хватаясь пальцами за чужую рубашку. — Я больше не нужен тебе? Я больше не привлекаю тебя? Я должен исчезнуть из твоей жизни? Ответь, твою мать, сейчас же! В голове такая каша, что Накаджима начинает рыдать лишь ещё сильнее. Он не может ответить, у него истерика, он больше не может соображать, у него нет на это сил, у него есть силы только сползти вниз по пыльной стене на лестничной клетке, выпадая из чужой хватки. Он всё испортил. Как же он виноват. Он всё это время думал только о своей работе, забывая про самое дорогое в его жизни, забывая про человека, который любит его так искренне, так сильно, так страстно, который прошёл с ним через такое, когда как другой уже бы давно ушёл, который терпит все его фокусы, который уже просто потерял своё исполинское терпение. Он так виноват.«Накаджима Ацуши, ты просто отвратителен».
Чуя наблюдает перед собой эту жалкую картину, но всё же пытается успокоиться собственными силами, глубоко дыша. Он не хотел срываться на Ацуши. Он не хотел кричать на него. Он не хотел делать ему больно. Он не хотел доводить его до истерики. Но он больше не мог терпеть, чаша его терпения переполнилась, и он уже не мог контролировать себя. И рыжий садится рядом, поджимая губы, поднимая виноватый взгляд на юношу перед собой. Его косметика такая влагостойкая, что ничего не размывается, но его смущают всё такие же белые глаза. Неестественные. Это озадачивает, заставляет аккуратно коснуться чужого лица около глаз, и он невольно обращает на себя внимание детектива. Он виновато смотрит в ответ, всхлипывая, и тянет свои дрожащие руки к Накахаре, надеясь, что его не оттолкнут, а прижмут к себе, поцелуют, и они помирятся, забудут об этом неприятном поведении Исполнителя и поговорят. Спокойно и без криков и оскорблений. Что ещё остаётся старшему? Он понимает, как глупо поступил, и он хочет загладить свою вину любыми возможными способами. Это... Было ужасно с его стороны. Кричать, оскорблять, переходя на личности, доводить до истерики, зная, что Накаджиме сейчас тяжело, ведь он выглядит всё таким же уставшим. И руки в перчатках трепетно берут чужие, бледные и дрожащие, скользят по плечам, прижимая к себе. Бережно гладят волосы, а губы ласково целуют в макушку, извиняясь за недавно выкрикнутые слова. Ацуши тоже тяжело. И намного тяжелее, чем ему, он в этом даже не сомневается. Он не имел никаких прав кричать на него, не имел никаких прав переходить на личности, не имел никаких прав выставлять виноватым одного лишь Ацуши. Это чудесное создание точно не заслуживает такого с собой обращения. — Прости... Прости, Ацу-чан, я не смею оправдывать это отвратное поведение, и этому не может существовать никаких оправданий.. Мне так жаль... — Накаджима жмётся к нему так отчаянно, будто он единственный во всей Вселенной, кто может ему помочь, кому он может позволить сцеловать со своего лица слёзы, кем он так дорожит, что боится отпустить. — Я не должен был кричать на тебя.. Не должен был обвинять во всём, не должен был называть тебя такими словами, прости, милый, прости меня, пожалуйста... Я не заслуживаю прощения, я понимаю, я ужасен, я отвратителен, я не умею сдерживать себя, но... Молю, скажи мне, что случилось, что происходит, Ацу?.. Пожалуйста, объясни. Я помогу, я постараюсь тебе помочь, правда, я клянусь собственной жизнью, что я сделаю всё, чтобы помочь тебе, малыш, только... Только скажи, — Чуя старается поцеловать как можно нежнее, оглаживая чужое милое лицо так осторожно, будто Ацуши создан из хрусталя, и он разобьётся, если приложить ещё немного усилий. Целует со всей аккуратностью, извиняясь за всё, что он сделал, за всё, что он не сделал, когда это было так необходимо. И Ацуши чувствует, как же Накахаре действительно жаль, чувствует это всем своим существом, пытаясь ответить, но у него не хотят двигаться даже губы. От него отстраняются, с замиранием сердца стирают слёзы, стараясь не испортить макияж, но Накаджима боится говорить. Снова боится разочаровать, снова боится, что это будет последняя капля, и от него точно уйдут, бросят навсегда и больше никогда не вернутся, когда Чуя так нужен ему. Он не помнит последние полгода, не помнит ничего, но его кожа всегда хранила эти приятные прикосновения на себе, и он не помнил ради чего возвращался в кофейню на повороте по дороге к своему офису, но его туда вело каким-то непонятным притяжением. Он чувствовал, что должен быть именно в это время именно там, а не где-то ещё, и стоило только увидеть мягкую улыбку этих замечательных губ, как всё становилось таким неважным. Только эти горящие нежностью глаза, только эта чудесная улыбка, только этот бархатный голос, только этот приятный смех, только эта тёплая рука, сжимающая его ладонь — бóльшего ему было не нужно. Он не помнил ничего, и ему было так стыдно сейчас. Его ведь ждали, всегда ждали, несмотря ни на что, его водили по врачам, желая помочь, всегда были рядом, не бросая ни за что на свете. Он помнил, как с ним засыпали на безумно удобной больничной койке, баюкая колыбельной, поглаживая аккуратно по лицу, будто он фарфоровый, обнимая и прижимая к груди, в которой сжималось щемящее нежностью сердце, любящее его так трепетно. Он помнил, как его умоляли пойти к психотерапевту, опускаясь перед ним на колени и осыпая горячими поцелуями руки, всем своим видом прося принять чью-либо ещё помощь. Он помнил, что его руку не отпускали на каждом приёме, даря немую поддержку, которая ему была так нужна. Он помнил, как им гордились, когда он встал возле зеркала, специально снимая с себя одежду, признавая, что он действительно неплохо выглядит, и он прекрасен в таком виде, в каком он себя видит. Он помнил, как его порезы обрабатывали эти нежные руки, как эти губы осыпали их поцелуями и просили прощения за всё. Он помнил, как эти глаза смотрели на него, когда он впервые ответил на все оскорбления Акутагавы, не переходя на личности сам. Он помнил, как его хвалили, когда он признал свои заслуги в их дуэте нового Двойного чёрного, как светились от счастья, что он преодолел это. Он помнил всё: каждый поцелуй, каждый комплимент, каждый взгляд, каждое ласковое слово, каждый маленький подарок, каждую похвалу, каждую улыбку. Чуя всегда был рядом, так как так вышло, что он забыл про него? Как он мог забыть про этот яркий луч солнца в своей жизни? — Не ты... Не ты здесь должен извиняться, Чу-Чу, — Накаджима всхлипывает, а это обращение вызывает тихий смешок. Он ведь просил его так не называть, что за ребёнок? — Виноват тут только я один... Именно я довёл тебя тебя до белого каления, ты не виноват, что я вывел тебя из себя.. И... Умоляю, прости меня, молю, прости, мне... Мне так жаль, — дрожащие руки берут мягко улыбающееся лицо в свою чашу, а в этих неземных аметриновых глазах столько боли, что сердце обливается кровью, сжимаясь. Ему плохо. Этому ребёнку так плохо, а он накричал на него, назвал «сукой», был готов ударить даже по лицу... Господи, он не заслуживает прощения, но на него и не посмеют злиться. — Я... Я не знаю, сколько я уже не сплю, девять.. или десять суток, я не... Я не помню, но даже так, я спал не больше часа перед этими девятью или десятью днями.. И я работаю без продыху, у меня нет никакого времени на этот чёртов сон, если я хочу значить в этой жизни хоть что-то. Куникида-сан возлагает на меня такие надежды, а я.. Я даже слова в предложения не могу составить нормально, я.. Я теряюсь в собственной квартире, забывая, как я вообще там оказался и зачем... У меня.. Наверное, у меня всё это время не было течки, я не.. Не помню, когда она была в последний раз... Я вообще ничего не помню... — тонкие дрожащие пальцы хватаются за его рубашку, и он держит их в своих твёрдых ласковых ладонях в перчатках, боясь отпустить. — Но если я хочу добиться чего-то в этой жизни и соответствовать требованиям, то... Это не важно?.. Я ведь всего лишь хочу стоить в этой жизни хоть что-то, но.. Всё валится из рук, я не могу вылечить простуду на ходу уже какой месяц, глаза уже невыносимо болят от этих линз, ещё и... Эти мешающие галлюцинации, я больше не могу, они меня так достали, это невыносимо, Чу-Чу... — парнишка вздрагивает, чуть жмурясь, будто от сильного хлопка, но вокруг тихо. Только его всхлипы, его слова и больше ничего. — Но мне.. Мне нужно работать ещё усерднее, чтобы доказать.. Доказать всем им, что я могу справляться не хуже, что я могу быть лучше, что я смогу справиться со всем, мне просто нужно приложить.. Ещё немного усилий, и я смогу это сделать, они поймут, и я... Я нормальный, я не сумасшедший, я не хочу... Я больше не хочу психбольницу, пожалуйста, не надо туда, мне там не нравится, там... Там плохо, — Накаджима жмётся к нему так близко, валяя на пол, грязный и пыльный, но это не имеет никакого значения. Он лишь продолжает слушать, обнимать и гладить. И он слышит, он слушает, он принимает, он понимает. — Мне.. Мне жаль, что я забывал про тебя, мне так стыдно, но я не помню ни о чём, я даже не помню, мыл ли я руки перед едой или нет, и я мою их по пять раз, я не помню ничего... Прости... Умоляю, прости меня, я просто хочу показать всем, что я могу добиться всего, несмотря ни на что... Прости, мне так жаль, я так люблю тебя, ты так нужен мне, я не смогу без тебя, молю, не бросай меня одного, прошу, я сделаю всё, что ты только попросишь, я готов отдать тебе всего себя, возьми меня, целиком и полностью, без остатка, только не уходи, пожалуйста... Умоляю, любимый... Его трясёт крупная дрожь по всему телу, и он совсем не понимает, как ему успокоить свою истерику, но его не успокаивают, прекрасно понимая, что ему это не нужно. Сейчас ему нужно было вырыдать это всё из себя, вырыдать всю свою боль, вырыдать это скопившееся за долгое время напряжение. Накахара прекрасно это осознавал, лишь продолжал гладить по плечам и спине, шепча, что всё будет в порядке, и он никуда не собирается уходить, он всегда будет рядом и никуда не денется, что бы не случилось, ни за что не оставит Накаджиму одного в его борьбе против всего этого мира, будет поддерживать, несмотря ни на что. И всё по одной простой причине: он любит его, любит несмотря ни на что, любит его так искренне, и он тоже без него уже не представляет даже своего существования, и он не посмеет и подумать о том, чтобы бросить Накаджиму одного, когда весь мир против него, и он ни за что не оставит его сражаться в одиночку, никогда. И Ацуши постепенно начал успокаиваться, заслушиваясь. Ему постоянно говорили это, постоянно доказывали это на деле, и он не смеет усомниться. Только не в Чуе, что сделал для него так много. — Милый, ну что ты такое говоришь? — ласковая рука перебирает платиновые волосы, и Накахара помогает устроиться на своей груди поудобнее, прижимая к себе. — Я никуда от тебя не уйду, я люблю тебя, и ничуть не меньше, чем ты меня. И мы не пойдём в психбольницу, если тебе там не нравится, не волнуйся, мы туда не пойдём, правда, — Чуя аккуратно садится, устраивая чужую голову на своём плече, позволяя Ацуши уткнуться носом в свою шею и вдыхать столь обожаемый запах винограда. — Но... Малыш, я не могу позволить тебе работать дальше, пойми.. Всем нам нужен отдых, и мы не роботы, чтобы не спать месяцами, это.. Это очень плохо, пойми, если ты.. Если ты продолжишь, то ты.. Ты умрёшь, Ацуши, тебя не станет, как я могу такое допустить? Я ведь не переживу, я не могу позволить тебе вытворять такое дальше. Твоё начальство тоже отдыхает, оно не работает круглые сутки напролёт, и я уверен, что если тебя не станет, то тебя никто не сможет заменить. Милый, никто не сможет заменить тебя для меня, в конце концов, нет ни одного такого омеги, которого я бы так любил, пойми... И ты значишь для меня, для города очень многое, скольких преступников ты уже поймал? Сколько жизней ты спас? Сколько всего сделал, когда никто тебя даже не просил? Разве, этого мало? Милый, ты делаешь очень многое, поверь мне, ты уже добился многого. Но стоит ли твоё угробленное здоровье этого? Ацу-чан, я горжусь тобой, твоими достижениями, ты справляешься действительно со многим, но... Не нужно делать всё это в ущерб себе же, молю, — Ацуши виновато смотрит в сапфировые глаза напротив, всё же опуская их от стыда обратно на свои дрожащие руки, сжимающие чужой хрустящий от крахмала воротник в руках. — Тебе необходимо отдохнуть, поверь, если ты отдохнёшь, то ты станешь гораздо продуктивнее, если ты будешь чередовать работу и отдых. Я ведь волнуюсь за тебя, Ацу-чан, пойми, я желаю для тебя всего самого наилучшего. Если ты отдохнёшь, хорошо выспишься, то у тебя перестанет всё болеть, ты сможешь снять линзы, перестанешь так краситься и портить кожу.. Ты ведь поэтому так красишься? — он получает в ответ неуверенный кивок, и оставляет на чужом лбу аккуратный поцелуй, прижимая за затылок своё несчастное чудо к себе. — Ты отдохнёшь и почувствуешь себя гораздо лучше. И с новыми силами вернёшься к работе и докажешь этим тупым альфам и самонадеянным бетам, что ты, омега, можешь гораздо больше, чем они. Отдохнувший, с полным набором сил, понимаешь? — он получает очередной кивок и лишь выдыхает, качая головой. — Не нужно, милый, не нужно изводить себя. Твоя работа не стоит твоих проблем со здоровьем, твоя работа не стоит твоих страданий, твоя работа не стоит твоих слёз и мучений. А если ты её потеряешь, то я всегда помогу тебе найти новую или обеспечу тебя сам, слышишь? — он мягко улыбается парнишке, касаясь своим кончиком носа чужого, вызывая неловкую улыбку и тихий хриплый смех. — Ты больше не будешь так делать? Не будешь изводить себя ради какой-то работы? Накаджима прикрывает уставшие глаза, кивая. Чуя прав. Прав, как и всегда, ему необходим отдых, но... Он думал, что не заслуживает любых передышек, пока не добьётся хоть чего-нибудь. И это было так глупо, ему так стыдно за себя, за свои поступки, что он испортил Чуе все планы на сегодня, но... Они ведь всё равно проведут этот день вместе, так? Не важно, что они будут делать, верно? Ходить по кафешкам, паркам, держась за руки, целоваться украдкой, прячась за деревьями или меню, или же спать в объятиях друг друга, не отпуская ни на секунду. Накахаре ведь, на самом деле, всё равно, лишь бы его мальчику было хорошо, и он больше не плакал, а лишь неловко улыбался и прижимался к нему всем телом, обнимая своими руками, пусть и дрожащими. Ему не нужно много. Только Накаджима Ацуши рядом. И ничего больше.— Милый, давай мы поедем к тебе, и ты хорошенько отдохнёшь? — Давай.
