Self-destruction

— Ацуши, ты в последнее время какой-то напряжённый, ты должен расслабиться.

От подобного жизнерадостного высказывания глаза с заметным трудом открываются, но свинцовые веки так и норовят закрыться обратно и больше никогда не открываться. Всё кружится и двоится, каждое движение производится этим странным эффектом раскадровки. Все цвета вокруг какие-то чересчур яркие, практически кислотные, они вспыхивают фейерверками, и от них режет глаза, хочется вообще спрятать их за ладонями, чтобы их так не резало. А бодрая речь коллеги доносится откуда-то совсем издалека, будто бы из другого города. Красноватые аметриновые глаза смотрят будто куда-то сквозь него, и Миядзаве становится как-то немного не по себе, но он лишь беззаботно улыбается, как и обычно, поправляя сзади свою неизменную соломенную шляпу. Бета покачивается перед коллегой на носках, начиная и ему чесать языком про свою недавнюю поездку на малую родину, по которой он так соскучился, про то, как там хорошо, какой там чистый воздух, да и вообще лучше места нет во всей Вселенной. Начинает размышлять, что надо бы и Ацуши туда свозить в следующий раз, чтобы его омежье здоровье немного поправить, и он смог отдохнуть от суматохи мегаполиса, от всей этой пыли, грязи и химикатов. Ох, и непременно нужно познакомить его со своим «хорошим знакомым альфой, который обязательно понравится Накаджиме, ведь он такой душка, лапочка, и вообще самый лучший альфа на свете». Но аметриновый взгляд так и не фокусируется, а платиновый блондин лишь мутно смотрит на Кенджи, пытаясь сдержать внутри себя свой истерический смех, который вызывают эти инфантильные размышления младшего коллеги. И он не может сдержать улыбки, прыская в кулак от этой эйфории, бушующей с неописуемой силой внутри него, она почти его разрывает на мириад частичек. Этот парень сейчас серьёзно или он тоже просто смеётся над ним? Это анекдот такой, да? Альфа? Да на кой Чёрт он ему вообще сдался, этот деревенщина? Да, может быть, Ацуши уже почти двадцать два, якобы пора и альфу иметь, чтобы тот имел его, но ему не сдались эти самовлюблённые выскочки-альфы, когда он уже нашёл свой идеал в нежных руках, с которых смело снимаются перчатки, когда он рядом, и ласковых голубых глазах, что смотрят на него с искренней любовью каждый раз. Только обладатель золотого блонда не понимает этого веселья, которое прячет омега за ладонями, прикрывающими нездоровую весёлость. Только он всё равно поддерживает такое весёлое настроение, обрадовавшись, что на этом лице больше нет того выражения отчуждённости и глубокого мыслительного процесса, принимая это за принятие его приглашения в свою деревню, даже не желая осознавать, что могло вызвать такую больную реакцию. Даже когда эта односторонняя беседа заканчивается, Накаджима всё равно продолжает изредка заметно сдерживать переполняющий его смех, прыская от каких-то собственных мыслей в ладонь, даже краснея от такой вынужденной сдержанности.

Напряжённость? Расслабиться? Да куда уж ещё сильнее, чем уже есть?

Непонятное чувство радости, всепоглощающего счастья и восторга наполняло всё его сознание сверху до низу, едва не выливаясь через край. Ацуши был даже слишком расслаблен, чтобы работать или заниматься хоть чем-то, что заставит его утопающий в необъятном веселье мозг работать, да и эта жуткая летняя духота не располагала ни к какому роду активности всего офиса в целом. Она заставила даже трудоголика Куникиду лениво прокручиваться в своём рабочем кресле, отвлекаясь от своей чертовски важной работы составления планов на ближайший месяц, в котором дел сложнее нахождения пропащих сумочек с крупными суммами денег, однозначно, не предвидится, даже если очень захотеть. Такая атмосфера не располагала ни к рабочей, ни к какой деятельности всё Агентство, и Накаджима мог усмирить свою больную совесть, изредка пробивающуюся сквозь всполохи неконтролируемой весёлой истерии. Он всё равно так и так не настроен работать. Он настроен на веселье до потери сознания, настроен на совершенно бесшабашные поступки, после которых у него будут невообразимые проблемы, настроен свалить отсюда и уйти в отрыв до утра, но никак не на эту чёртову работу, от которой его уже попросту воротит. Грусть, печаль, отчаяние, страх, бесконечные страдания, извечная напряжённость, ненависть к самому же себе... Он так устал от этого. Устал грустить каждый чёртов день по любому поводу, устал печалиться из-за совсем незначительных вещей, не имеющих ровным счётом никакой важности, устал отчаиваться из-за каждой своей неудачи, устал бояться, что в один момент всё может перекувыркнуться с ног на голову, и он не сможет справиться с этим даже с чьей-то помощью, устал постоянно страдать из-за проблем, которые он сам себе и выдумывает, устал напрягаться из-за своих же самоуничтожающих мыслей, устал ненавидеть себя за то, что он уже не в силах остановить этот бесконечный круговорот самоистязаний, продолжая генерировать всё новые и новые проблемы в своей голове, когда как в действительности всё намного лучше, чем он только может себе представить. Но как бы он не пытался убедить самого себя в своей неправоте, уверить себя в том, что на самом деле всё хорошо, нужно только держаться на плаву и поддерживать эту стабильность, вся его уверенность в этом быстро утекала сквозь пальцы, и все эти отрицательные эмоции и убийственные мысли возвращались назад, с новой силой атакуя измученное самоедством сознание. Это продолжалось день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем, и он совершенно не понимал, как можно остановить эту карусель, кручение на которой вызывало ничего, кроме невыносимой боли, которой, казалось, не было ни конца, ни края. И он хотел это прекратить, хотел этого больше всего на свете, больше, чем кто-либо, но совсем не понимал, как это сделать, и это вводило его в ещё бóльшую депрессию. Обращаться за помощью было безумно стыдно и дико страшно. Колени тряслись при одной лишь мысли о том, что его бред будет кто-то слушать, но его никто не сможет понять, и каждое его слово воспримут в штыки. Скажут, нет, выплюнут прямо в лицо, какой он придурок и дурак, что в его голове вообще могли возникнуть подобные мысли, ведь это чертовски глупо и вообще смешно, ведь его жизнь прекрасна, ведь у него есть всё: дом, работа, друзья, возлюбленный, он сыт, одет и обут, здоров, может позволить ни в чём себе не отказывать. И он тут смеет жаловаться, что ему плохо, когда как у кого-то всё по-настоящему плохо, и они не могут позволить себе даже крышу над головой и найти любую, даже самую тяжёлую работу, вынуждены гнуться от голода, пропадать в одиночестве без друзей и любимых, страдать от болезней, которые порой и вовсе нельзя вылечить, отказывают себе абсолютно во всём, но не смеют даже слова об этом сказать, а он тут бесится от хорошей жизни. Ацуши не хотел никакого осуждения, он боялся его как огня, он хотел бы, чтобы его хотя бы просто послушали и поняли, возможно, объяснили бы что-то, помогли бы справиться с этими навязчивыми мыслями, от которых у него был самый что ни на есть настоящий ворох проблем в личной и общественной жизни. Но он одновременно с этим страшился рассказать хоть кому-то обо всех своих переживаниях, роящихся в его светлой голове, обо всех своих угнетающих мыслях, от которых порой и вовсе не хотелось подниматься с кровати, обо всех своих горестях и печалях, съедающих его изнутри, но не мог. Он никак не мог пересилить себя и рассказать обо всём тому же Чуе, который о нём волновался так сильно, что звонил едва ли не каждые три часа, спрашивая о его состоянии, всё ли у него в порядке, но каждый раз младший, скрепя сердце, говорил, что у него всё нормально и беспокоиться не о чем. Накаджима ненавидел себя за эту откровенную ложь, но он никак не мог рассказать эту чёртову правду и заставить Накахару напрягаться из-за таких глупостей ещё сильнее. Смотря на вечно беззаботного и радостного Кенджи становилось завидно, и отчаяние с новой силой обволакивало сознание своими мерзкими щупальцами. Чему так радовался этот юный бета? Почему он так ярко светится, несмотря ни на что, как полуденное солнце, что пытается пробиться сквозь эти отвратительные свинцовые тучи, нагоняющие одну лишь тоску? Почему на его лице всегда улыбка, тонкая или широкая? Почему этот ребёнок во всём и всегда ищет что-то хорошее, даже не чуя никакого подвоха ни в чём и никогда? Неужели, он всегда чувствует это прекрасное чувство радости, и оно никогда не покидает его двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю двенадцать месяцев в году? И Миядзава никогда не грустит, на него никогда не нападает эта необъяснимая печаль? Как он может быть таким жизнерадостным, невзирая ни на какие плохие моменты, что происходят в его жизни? Ацуши был готов душу самому Дьяволу продать, только бы узнать ответ на каждый свой вопрос к этому золотому блондину. Он тоже хотел не заботиться ни о чём, а... Радоваться мелочам каждый день и просто улыбаться, даже банально смотря на так долго не цветущий цветок, за которым он так усердно ухаживал. Накаджима был готов сделать всё что угодно, лишь бы почувствовать хотя бы малую часть этого, чтобы радоваться каждому новому дню и улыбаться, несмотря ни на что. И ко всем чувствам добавилась зависть, пожирающая сознание с ещё бóльшей силой. Накаджима не хотел. Но по-другому у него попросту не получалось. Ацуши не мог жить так вечно. Это было чересчур невыносимо, это сводило его с ума, всё это напряжение копилось внутри него ежедневно, по ночам вытекая из глаз в подушку, и он совсем не понимал, что можно с этим сделать, что может ему помочь. Ему было плохо, до безумия, до потери самого себя в этом нескончаемом потоке самоненавистных мыслей. Омега никак не мог понять, как он может выплыть из этого океана отчаяния, но он прекрасно представлял, что это снова доведёт его до больничной койки в индивидуальной палате в психиатрии, которой он боялся ещё больше, чем рассказа о своих переживаниях. Там было плохо, там всё пахло медикаментами и фенолом, там на него смотрели, как на очередного психа, которому повезло лишь с хорошими связями, там его пичкали таблетками и заставляли ходить на приёмы к психологам, на которых он нередко просто молчал, там была совершенно безвкусная еда, от которой хотелось блевать, там его презирали даже стены, не чая, когда же он, наконец, уйдёт оттуда, чтобы вернуться обратно, ведь ему уже ничто и никто не поможет, и он останется там навсегда. Накаджима не желал возвращаться в этот кошмар. Он не хочет. Он нормальный. Ему просто нескончаемо плохо. И всё. Ацуши не видел в этом ничего из ряда вон выходящего, но ему не нравилось чувствовать себя последним живым существом во всей Вселенной, что совершенно не заслуживает ни этой самой жизни, ни всего того, что он имеет, ни всего того, что он добился долгим и усердным трудом. Ему это совсем не нравилось, и он уже не думал, что это так уж нормально. Он старался найти любые действенные способы решения этой абсолютно глупой проблемы. Но антидепрессанты не помогали — от них становилось лишь ещё хуже, не помогал ни спорт, от которого возникала лишь дикая усталость, ни занятия всем, что только могло его занять и отвлечь от своих навязчивых мыслей: они быстро возвращались к нему, заливая всё сознание ещё более сильным потоком, чем раньше — не помогали изливания души на бумагу, которую он приводил в абсолютную негодность своими рыданиями, не в силах написать ни единой строчки, ни единого иероглифа, когда он только-только начинал, не помогали расслабляющие ванны и походы по всем процедурам в SPA-салонах, ему не помогало ничего. Он пытался взять себя в руки и не думать ни о чём, кроме работы, он пытался забить все свои мысли Чуей, он пытался забить все свои мысли воспоминаниями, самыми лучшими, самыми счастливыми, но каждая попытка проваливалась, и он снова тонул в этом тёмном и бездонном омуте своих самых худших мыслей. Ацуши искренне хотел и честно пытался заполнить всё своим любимым Чуей, что души в своём чудесном мальчике не чаял. Каждую секунду, каждую минуту, каждый час младший пытался посвятить возлюбленному: старался писать ему какие-то милости, порой безумно глупые, на которые пусть и не сразу, но отвечали такими же не менее глупыми милостями, звонил сам, чтобы поболтать обо всём на свете, в любое время дня и ночи, готовил старшему обеды сам и передавал по утрам, когда ему покупали латте, приглашал на свидания, когда выдавалась возможность, устраивал маленькие очаровательные сюрпризы, от которых у Исполнителя часто наворачивались слёзы, и он плакал от счастья, осыпая лицо своего Ацу-чана поцелуями и шепча, что он у него самый лучший на всём белом и чёрном свете, делал подарки своими руками, пусть и получалось иногда не особо хорошо, просто по максимуму проводил время вместе, даря всю свою любовь и ласку, осыпал Накахару с корней волос до кончиков пальцев на ногах всеми возможными и невозможными комплиментами, вызывая огонь смущения на щеках и ушах, даже звал к себе на ночёвки, желая перейти на ещё более высокую ступеньку отношений, стать гораздо ближе, чем уже есть, ведь они вместе уже три с половиной года и уже пора бы заняться вещами и повзрослее, но... Так и не смог зайти дальше невинных поцелуев и поглаживаний, практически детских, пусть и прекрасно видел, что на глубине сапфировых глаз вспыхивало это странное желание чего-то гораздо бóльшего. Ацуши не мог. Всем сознанием овладевали стыд и страх, ему было неловко, он боялся сделать что-то не так, боялся, что Чуе не понравится их интимная близость, боялся, что он недостаточно сексуален для него, боялся, что не сможет удовлетворить его, и всё собственное желание сходило на нет, и он просто отстранялся, без конца извиняясь. Его никто никогда не торопил и даже не собирался. Исполнитель прекрасно всё видел, и они достаточно много говорили об этом, чтобы понять, что это не самое главное в жизни и без этого спокойно можно дальше продолжать любить друг друга, не опошляя своих искренних и чистых чувств. Накаджима знал как никто другой: Чуя был готов ждать его вечно, ждать столько, сколько потребуется, только бы его милому мальчику было комфортно. Мафиози всё прекрасно понимал, понимал чужой стыд, понимал, что у Ацуши не было никого до него, и он смущается всех подобных вопросов в силу собственной природной неловкости, и это делало Накаджиму в его глазах лишь ещё милее и желаннее. Детектив мог лишь удивляться чужому пониманию, но он не мог сделать того, чего так хотел. Даже рядом с возлюбленным его голову забивали эти невесёлые навязчивые мысли, они снова возвращались, наполняя собой сознание, как бы блондин не пытался заменить это любовью, которую он в многократном размере получал взамен: ему не помогало абсолютно ни-че-го.

Он не помнил, как добрался до наркотиков, но ему не могло не понравиться.

На самом же деле, это было абсолютно случайно. Непонятный порошок на столе Рампо не вызвал абсолютно никаких подозрений. Омеге всего лишь стало интересно, что это может вообще быть, тем более, в таком странном пакете. Все были слишком заняты, чтобы следить за тем, что он там нюхает на пальцах, кружась около раскрытого пакета с уликой. Сначала он, определённо не ожидал, что закашляется, будто он не это неопознанное вещество втянул носом, а пыль. Что-то ударило по мозгам, и Ацуши, не ожидая такого, опёрся пальцами о стол, пытаясь прийти в себя. Но... потом всё стало таким неважным. Появилось это волшебное чувство безмятежности, которое он познал только благодаря ленивым вечерам с Накахарой, когда они просто лежали на кровати в обнимку, даря друг другу неспешные поцелуи и ласку. Возникла эта желанная всеми фибрами души эйфория, с которой он познакомился только благодаря свиданиям с Накахарой, когда он купался в его внимании с головы до ног. Стало так легко и приятно... Все плохие мысли потеряли свой смысл, и пришло это ни с чем не сравнимое чувство безразличия, ему стало так плевать на всё и вся. Только он. И эйфория. Больше его ничего не волновало. Но так резко захотелось с кем-то поболтать. Рассказать о недавней поездке в Гонконг, о том, как же там было классно, как же красиво на мосту Цин-Ма, особенно ночью, как же восхитительно было прокатиться по канатной дороге Нгонг-Пинг 360, как же было интересно посетить одноимённую деревню на острове Лантау и монастырь По Лин, какой же до дрожи, до спёртого дыхания была удивительна «Симфония огней», а какие же снимки у него вышли! И Дазай очень удивился такой говорливости своего протеже, из которого обычно трудно и слово вытянуть, ведь тот начинал молоть чепуху, запинаясь и краснея, а тут столько слов в секунду, ярая жестикуляция, ярчайшая из всех возможных улыбка от уха до уха, расширенные от необъяснимой радости зрачки, искренний небывалый восторг. Эмоциональный и, вне всяких сомнений, интересный рассказ слишком отвлёк Осаму, как от дел, так и от очевидных вещей, заставляя заслушаться и бросить всё своё внимание на обсуждение, к которому скоро подтянулся ещё и любопытный Миядзава, что дальше Киото (куда он поехал с Рампо и Йосано по какому-то делу), своей деревни и Йокогамы никогда и не бывал ни разу. Рабочий процесс явно немного встал, но никто особо не возражал: трудно было поверить в такую энергичность и ничем не прикрытое счастье, которое будто бы прорвало платинового блондина, словно он вернулся не три месяца назад, а только вчера, и уже вышел на работу после небольшого отпуска. Такое просто не могло не радовать: вечно задумчивый, зажатый, постоянно где-то глубоко в себе Ацуши резко так переменился в лице, становясь до невозможности весёлым. Пусть и часто водил плечом, как от озноба, без конца двигал руками даже невпопад, часто дышал, переводя дух, но на это никто не обратил внимание. Их всё же быстро разогнали: работа не ждёт — но Накаджима скоро принялся за дело, энергично бегая по всему офису, выполняя все возможные и невозможные поручения, что только давали ему коллеги. Конечно, было немного странно видеть, что через каких-то четыре часа от всего этого остались только отголоски, но все уже были слишком сильно заняты, чтобы обращать на такие резкие изменения хоть какое-то внимание. Самого Накаджиму продолжала всё ещё трясти совсем лёгкая приятная дрожь, но всё постепенно возвращалось на круги своя, что ему не нравилось от слова «вообще». Нет, ему так пришлась по вкусу эта эйфория, так пришлись по душе эти непередаваемые ощущения, он не хочет возвращаться к своим омерзительным внутренним демонам, что овладевают его сознанием каждый чёртов день. Ацуши было нужно ещё, но он не понимал, что именно крылось под этим «ещё».

Ещё, ещё, ещё, но где же взять это ещё?

Накаджима искал и не мог найти. Юноша не представлял совершенно, что же он тогда принял, что ощутил такой прилив эйфории, но сам организм требовал ещё. Ацуши осознавал: это точно было запрещённое вещество, это точно были наркотики, но какие именно? Их же так много, и он перерыл весь Интернет, изучая каждый препарат, но у них были практически одинаковые свойства. Это начинало жутко злить детектива, и он решил пойти просто ва-банк, что было ужаснейшей, просто глупейшей идеей, и он совершенно не брал во внимание, насколько всё это опасно.

Ему так хорошо, причём тут опасности? У него есть Тигр, он не даст ему умереть, всё прекрасно.

Ацуши решил пробовать всё подряд, и всё дарило ему ту самую эйфорию, в бóльшей или меньшей степени, долгую или короткую, это было не важно. Он был счастлив. Искусственно, снова уничтожая себя изнутри и снаружи, но он бесспорно был безмерно счастлив. Счастлив так, как он мог быть счастлив только с Чуей в их долгие встречи, а эти вспышки радости в мозгу были похожи на те импульсы удовольствия, поступающие в его мозг во время их поцелуев, объятий и поглаживаний. В такие моменты, когда Накаджима был под кайфом, совершенно обдолбанный, и его не волновало больше ничего, кроме этого чувства нескончаемого праздника, ему казалось, что он способен совершенно на всё. Хоть горы свернуть, хоть перейти море, которое ему по колено, хоть переспать, наконец, с Чуей и отдаться ему без остатка. И Ацуши был готов на всё во время этих трипов, чувство стыда, страха, это исчезало без остатка. Побочные эффекты у этого искусственно привнесённого чувства всепоглощающей эйфории были. Их попросту не могло не быть. И Накаджима был бы рад не замечать их, если бы не было так плохо. Тигр старался как мог. Работал на износ, круглые сутки, лишь бы из-за глупости Хозяина не умереть раньше времени от остановки всех органов разом. Организм постоянно разрушался. Мозг, сердце, почки, печень, желудок, половая система — всё было просто в отвратительном состоянии. И постоянно хотелось ещё. Ещё и ещё, снова и снова убивать себя этой эйфорией. И он находил ещё. И было не важно, что денег уже нет, и он залезал в долги. Получить зарплату, чтобы раздать всем всё, что им причитается, и влезть в новые долги уже стало нормой. И ему становилось от этого всё хуже и хуже. Работать он способен не был. Галлюцинации мешали соображать, тело не слушалось, Ацуши не мог делать элементарное.

Это пугало. Было страшно даже открыть глаза, а в зеркало он и того страшился глядеть, но не делать этого тоже не мог.

Выглядел он просто ужасно. В ход снова пошли те самые линзы. Косметика, которая слоями ложилась на лицо, чтобы скрыть жуткие последствия принимаемых им наркотических веществ. Просыпаться не пойми где, не пойми с кем в одной комнате (благо что одетый и не тронутый) было мерзко. Общаться с наркодилерами и почти что выпрашивать очередной пакет с дозой было противно. Находиться рядом с такими же наркоманами, как он, было просто невыносимо. Но Ацуши уже не мог остановиться. Он не был способен даже сообразить, как его зовут, что уж говорить о просьбах помочь. А ему была жизненно необходима помощь. Помощь того самого любимого омеги, о котором так мечтает денно и нощно он сам, который круглые сутки беспокоится о нём и желает ему всего самого наилучшего. Но Накахара не понимал и не представлял, что вообще происходит. Ни с Ацуши, ни у них в отношениях. Он звонил ему всё так же каждые два-три часа, и ему лепетали, что всё просто чудесно. Они встречались каждый обед и ужин, и Накаджима выглядел самым счастливым на свете, и Чуя был за него безмерно рад и счастлив. У них были свидания каждые выходные, и Ацуши казался ему цветущей и пахнущей майской розой в апреле. Но что-то было не так. Его милый и дорогой Ацу-чан менялся, но как именно, Чуя не понимал. То ли дело было в его больной весёлости, то ли в его заторможенных реакциях, то ли в том, что он выглядел неестественно, скрывая что-то за толстым слоем тоналки, то ли он был слишком похудевшим, то ли в его встревоженности, то ли… В том, что он мог внезапно пропасть и резко вернуться, как ни в чём не бывало. Чую это жутко напрягало. Всё было хорошо и плохо одновременно. Ацуши казался счастливым и таким несчастным в одно и то же время. Их отношения двигались, но в озере без течения. Мафиози перестал хоть что-либо понимать, но его всё так же нежно целовали, его всё так же трепетно обнимали, ему всё так же искренне говорили, что любят его. И он любил, дарил ласку и заботился в ответ, но состояние его дорогого мальчика настораживало. С каждым разом всё больше и больше, и их отношения уже не казались такими статичными. Всё двигалось назад. Они стали меньше видеться, Накаджима стал больше пропадать, не являлся по утрам в кафе, не приходил на обеды и ужины, и на работе его тоже не было. И Чую это пугало так, что он начал следить за Ацуши, за что он сам себя ненавидел. И всё начинало вставать на свои места. Понимания не становилось больше, но Накахара примерно начинал представлять ту картину, что рисуется перед ним и за рамой. Она ему не нравилась, не могла нравиться, и она его сначала выводила из себя невыносимо. И он отрывался на тех людях, которые сбывали запрещённые вещества его самому дорогому существу. Да, Накаджима был виноват больше. Но не меньше были виноваты и те сволочи, что делали это за спиной Мафии. Лавочки прикрывались, Ацуши медленно попадал в ловушку, в которой он терялся. Конечно, в проверенных местах ничего не было, но долги пропадали сами собой, и его это радовало. Но не радовало то, что приходилось искать новых людей, число которых сокращалось в геометрической прогрессии. Но у Накахары всё было под контролем. Он начал успокаиваться, и он уже не хотел придушить и расколошматить Ацуши при первой же встрече. Чуя чувствовал вину и отчаяние. Его дорогой мальчик встал на такую кривую тропинку, которая вела только в могилу, и тот снова нуждался в нём и его помощи, но Ацуши не знал даже как сказать об этом. Он снова боялся и стыдился себя, и ведь Накаджима был в не меньшем отчаянии, чем мафиози, его эйфория закончилась, всё привыкло к этим веществам, и это удручало. Детективу было плохо. Невыносимо, это нельзя было передать словами, и он был бы готов кричать с просьбами о помощи, если бы… Если бы он только мог, если бы он только был на это способен. Но он не был он только ненавидел себя и продолжал давать загонять себя в ловушку, о которой он даже не подозревал, в которой и было его спасение. Чуя ждал. Ждал терпеливо, когда останется последняя лавочка, и Ацуши будет больше некуда бежать. Обустроить всё так, чтобы Накаджима оттуда и не ушёл было так просто, что Накахара нетерпеливо ёрзал на своём месте, дожидаясь, когда ему скажут, что птичка в клетке, и он никуда не убежит. Накахара был спокоен, когда открывал дверь в уютно обустроенную, специально для его милого котёнка, комнату. Он был почти спокоен, когда Ацуши выронил из рук пакет, рассыпая весь порошок, что там был. Он был почти готов плакать, когда испуганный Накаджима упал на пол от неожиданности и начал отползать к стене, умоляя о прощении, пачкаясь в том чёртовом кокаине, невольно им закашливаясь, ведь всё взлетело в воздух, как мука, начиная заливаться в слезах, сжимаясь и жмурясь от страха, что его сейчас изобьют. Чуя не был разочарован в Ацуши. Чуя не ненавидел его. Чуя не презирал его. Чуе не было мерзко и противно смотреть на это загнанное в угол, измученное приёмом каких только можно и нельзя наркотических веществ создание, от которых оно хотело, было бы просто счастливо, но не могло отказаться.

Чуе было жаль его. Чуя хотел помочь. Хотел спасти и дать чувство счастья, которое не будет убивать, которое не придётся покупать и влезать из-за него в долги. — Ацу-чан, всё хорошо, не бойся.

Старший просто присел в паре шагов от возлюбленного, показывая руки, смотря так ласково, но так виновато, что у Накаджимы защемило в груди. Он… Он не заслуживает Накахару Чую, никогда не заслужит, тот слишком чудесный для такого ужасного него. Ацуши уже не мог успокоиться, он только замолчал, продолжая рыдать, беспомощно и умоляюще смотря на то самое дорогое, что у него есть и всегда было рядом. Он не понимал, откуда тут Чуя, зачем он здесь. Но детектив был так рад его видеть, что словами это описать никогда не получится. И он больше не боялся, но ему было так стыдно, так неловко, он чувствовал себя так ужасно от этого чувства вины и стыда, что он задыхался от них. — Ацуши.. Мой дорогой, мой милый, мой прекрасный Ацу-чан, что случилось? Зачем?... Почему ты.. делал всё это?.. Почему ты ни о чём мне не рассказал?.. Почему, чтобы… — Накахаре было стыдно. Страшно признаваться, что он просто самым наглым образом следил за ним при помощи своих людей, не желая заниматься этим сам, ведь… Он бы такого просто никогда не выдержал, он бы не смог на это смотреть, как не может сейчас, без слёз, которые текут по щекам. — чтобы… Найти тебя мне пришлось нарушить твои права и следить за тобой? Читать твои переписки, прослушивать звонки?... Это же… Это ужасно и просто отвратительно, я знаю, ради всего сущего, прости меня, мне так жаль… Но я не мог иначе… Ты не оставил мне иного выбора, любимый… Почему?.. Ацуши, почему?... Они плакали, смотря друг на друга, оба стыдились самих себя и своих поступков и чувствовали нестерпимую вину, что рвала сердце и душу на куски, но не смели винить и стыдить друг друга, понимали и всё принимали, как есть. Они слишком любили друг друга, чтобы снова бросаться обвинениями, драться и вымещать друг на друге злость… Никто из них не был виноват, что всё так вышло, и уже было хорошо, что всё закончилось именно таким образом. И Ацуши был бы и рад ответить. Но слёзы душили, галлюцинации мешали, язык не двигался, и он мог только сжиматься в своём углу, обнимая себя и истерично вытирая свои слёзы. Что ему сказать? Что он снова врал? Что он снова обманывал? Что он снова всё только портит? Что из-за него их отношения снова никакие? Что из-за него они снова испортились? Что именно из-за него они не то что так и не двинулись вперёд, но и наоборот начали шагать назад? Что ему сказать? Что он сколовшийся зависимый наркоман, которому уже только смерть и поможет? Что ему сказать? — Ацу-чан… Мой пушистый, сладкий котёночек… Умоляю, не молчи… Ацу-чан, прошу.. — Чуя обнимал себя, пусть и желал обнять это несчастное существо, что было ему дороже всего на свете. Но он боялся… Боялся испугать ещё сильнее… Боялся, что у Ацуши может остановиться сердце от всего этого, и в соседней комнате уже дежурил врач Агентства Йосано, ожидая только одной команды, чтобы если что помочь этому бедному мальчику.

— Прости меня… Чуя, прости...

Ему было так жаль. Ацуши почти был готов умереть на месте от этого стыда, вины, ненависти к себе и желания всё исправить и не сидеть перед Накахарой в настолько измученном виде. Благо хоть чистый, иначе бы он от этого стыда вдобавок умер на месте от разрыва сердца. — Я… Чуя, прости… Прости… — Накаджима не знал, что он делает и что именно на него внезапно нашло. Но он просто слишком резко сорвался со своего места на Накахару, буквально накинулся на него, утягивая в бешеный поцелуй, заставляя мафиози упасть спиной на ковёр от растерянности. Старшему омеге не оставалось ничего, кроме как отвечать, крепко обнимая и прижимая к себе, совершенно не понимая, что вообще происходит и что нашло на Ацуши. Но тот продолжал его всё так же активно целовать, почти сразу же глубоко, сплетаясь языками, как он пробовал лишь раз, почти дойдя до самого главного, но тогда всё равно не вышло... А сейчас он будто пытался всё исправить экстерном, забираясь тонкими руками под одежду своего рыжего возлюбленного, почти что сдирая её с того, стягивая перчатки, которые он не любил ощущать на руках Накахары и просил снимать перед их встречами. Накахара мог только отвечать и стонать от такого напора младшего, хвататься за него и инстинктивно снимать одежду с того, чтобы всё было честно. Он мог только вплетать в белые и всё ещё пушистые волосы пальцы, сжимая в них пряди и прижимая ближе к себе. И это возбуждение его захлестнуло с головой. Чуя не заметил, как он поменял их положение в пространстве, оказавшись сверху, начиная расцеловывать шею Тигрёнка, срывая с его алых потрескавшихся губ стоны удовольствия. Кусал, пятнал, добираясь до ширинки и почти расстегнул и её, но понял… Что что-то не то, и они делают что-то не так, и всё это не правильно, и всё должно быть совершенно не так.

Накахара Чуя, тебе не кажется, что тебе сейчас пытаются продать свою невинность за возможность всё исправить?

Мафиози стало так.. погано, что весь настрой пропал, и он слез с Накаджимы и сел чуть подальше от него под его испуганный непонимающий взгляд. Тот сразу сел, прижимая руки к обнажённой и запятнанной засосами от губ Накахары груди, и Ацуши не мог понять, что не так. В… этом же была проблема, нет?.. Что они не могут переспать, но сейчас ведь… Всё шло так хорошо, и они так возбуждены… Или только он один?.. — Ацуши… — от этого голоса, виноватого и извиняющегося одновременно стало так не по себе и на глазах вновь навернулись слёзы. Боже… Да что он вообще сейчас пытался сделать?... Он.. ужасен... — Это… неправильно… Мы не должны так это делать… Разве ты не хочешь романтики? — Чуя смотрит непонимающе и… в его сапфировых глазах плещется столько грусти, что Накаджима не может не заплакать вновь. — Я… Я ценю, что ты любишь меня и готов отдать мне всё не пойми где, но… Я не хочу, чтобы твой первый раз прошёл так… Это.. так грубо.. Так грязно, пошло… Это.. Не для нас, милый, понимаешь?.. — Исполнитель подбирает свою одежду и протягивает Ацуши его рубашку, но Накаджима едва может схватиться за неё сгибающимися дрожащими пальцами. — Котёночек, что случилось?.. В чём дело, милый?..

Может, всё дело в том, что ты просто не любишь его, Ацуши?

От этой мысли становится не по себе. Нет, он… Он ведь так его любит, он… Не представляет, что бы с ним было, если бы не Чуя, его забота, его любовь, его внимание, весь он со своими нежными руками и ласковыми глазами, что так обеспокоенно сверкают при взгляде на него. Но.. Сейчас он может потерять это всё, если не ответит так, чтобы его поняли правильно, и Накахара не дал ему по лицу и не сказал, что с такой дрянью он больше не собирается тратить нервы, и между ними всё кончено… — Я… Мне было так плохо... — рубашка не держится на плечах, она слишком большая, спадает на локти, и ему хочется только сильнее плакать, но он может только закрыть глаза, стирая с щёк слёзы. — Всё.. было таким серым… Хотелось просто в петлю от этого лезть… Понимаешь?.. Это было.. просто невыносимо.. Это отчаяние, бесконечная печаль, бессонница из-за мыслей о том, какой я на самом деле ужасный и плохой… И я.. Я хотел поговорить об этом.. С тобой, только с тобой мир снова был ярким, только от твоей улыбки появлялся смысл жить.. Чтобы видеть эту улыбку и улыбаться тебе в ответ.. — и на губах растягивается неловкая ломаная улыбка, и он всё же открывает глаза. Как же он жалок. — Я пытался с этим справиться.. Я почти постоянно старался быть с тобой, но… У тебя же и свои дела есть.. Кроме как сидеть со мной и слушать мои бредни про то, как у меня всё и всегда плохо, а я и сам не знаю почему.. Мне… Мне жаль.. Я боялся, что ты… Ты осудишь меня.. У меня же всё есть, всё хорошо, я сыт, одет и обут… У меня есть дом и работа, друзья.. Ты.. А у кого-то ведь намного хуже… Я.. Не знаю.. А у Кенджи.. Всегда улыбка на лице.. Он всегда счастлив.. Всегда радуется неизвестно чему, смеётся так искренне, у него всё так хорошо всегда, мне… Мне так завидно, что ему всегда хорошо… А мне только с тобой... Прости… Я не знаю.. Как я дошёл до… До.. — Ацуши не может выговорить это, а Чуя просто не может слушать это и смотреть на своего милого омежку без слёз. Боже, как же этот ребёнок зашуган и испуган, как же он боится самого себя… Как же ему помочь? — До этого вот.. Это было случайно, я не специально.. Я случайно попробовал тот порошок у Рампо-сана на столе… Я.. а потом.. Как-то само.. Но.. Было так хорошо.. Я чувствовал себя так хорошо и беззаботно только с тобой, и я.. Я просто не заметил, как.. Оно заменило мне тебя... Мне так жаль, Чуя, я не хотел, чтобы так вышло… Мне так жаль.. Я так люблю тебя, Чу-Чу, больше всего на свете, больше жизни, прости меня, умоляю... Накахара мог только растерянно кивать, невольно улыбнувшись на любимое прозвище, так и не застегнул рубашку и брюки, он вообще забыл об этом, да и это было так неважно. Его мальчик… Он испытал так много, ему так плохо, а он… Он до сих пор его не обнимает и не успокаивает? Ужасно, как он мог с ним так поступить? И Чуя только старается поласковее улыбнуться и помягче посмотреть, вытирая слёзы. Ему следует успокоиться. Накаджима не хотел ничего плохого, но этого плохого.. Нельзя было избежать. — Иди ко мне, мой сладкий, — Исполнитель раскрыл руки для объятий, и к нему тут же неуверенно и неуклюже подошли на четвереньках, неловко обнимая. Он точно имеет на это право?.. Имеет право принимать ласку от своего рыжего чуда?.. — Никто.. Понимаешь? Никто не может быть вечно жизнерадостным и весёлым, это попросту нереально. Всё не может быть абсолютно хорошо, как и абсолютно плохо. Мы сами создаём ситуации и, анализируя их, приходим к тому или иному выводу и ищем выходы. И мы можем испытывать разные эмоции, и это абсолютно нормально. Всем свойственно грустить, напрягаться из-за тех или иных моментов, волноваться, злиться и так далее и тому подобное. Невозможно быть постоянно радостным, ты всегда будешь чувствовать и другие эмоции, и это нормально. Быть постоянно расслабленным и не напрягаться не из-за чего — это.. — рыжий омега задумывается, прикрывая глаза и зарываясь носом в чужую макушку. Зелёный чай и мелисса… Как же он любит этот чудесный успокаивающий аромат. — Это.. Не очень хорошо, такая беззаботность не приведёт никогда ни к чему хорошему, пойми. Быть счастливым — это хорошо, но.. Натурально счастливым, а не... под веществами, — Ацуши поднимает виноватый, стыдливый взгляд, встречаясь с обеспокоенным чужим, в котором читается такое знакомое желание помочь. – Милый, быть грустным — это тоже не так уж и плохо, рано или поздно всем становится тяжело из-за чего-то, и... После шторма всегда наступает штиль, Ацу-чан, ты ведь помнишь об этом? Даже если идёт нескончаемый ливень на душе... Он когда-нибудь закончится, если ты сможешь научиться смотреть на некоторые вещи по-другому, что-то переосмысливать и принимать. Даже если ты ошибёшься – ты всегда сможешь исправиться, малыш. Пойми... Солнце, даже в самый дождливый день ты всё ещё продолжаешь светить, просто твой свет.. Он скрыт за тучами. И если тебе нужна помощь, чтобы их разогнать — старший берёт чужие руки в свои, прижимая к своей груди, наклоняясь к чужому лицу, заворожённо на него смотрящему, — то ты всегда можешь прийти ко мне, и я помогу тебе. Я выслушаю, помогу разобраться, натолкну на нужные мысли, возможно, даже помогу с путями решения и дам совет, если будет нужно, то подставлю своё плечо, и ты поплачешь, я всегда помогу тебе успокоиться. Пойми, я… не умею читать мысли, я не умею достаточно хорошо читать язык твоего тела, я плохо вижу твои страхи, печали… Но твои проблемы.. Они важны, и ты сам тоже важен, солнышко, понимаешь? — Чуя не может удержаться, чтобы не зацеловать это личико с таким очаровательным выражением лица. Его слушают, его слова осознают, его слова имеют вес, и именно они так и были нужны Ацуши. И тот только подставляется под эти поцелуи, обнимая Исполнителя, прижимаясь как можно ближе. Он так соскучился… Ему так не хватало этих нежных ласковых губ… Тёплых рук, что обнимают его так трепетно… Этих шёлковых рыжих волос, которые хочется перебирать вечно… Как же он соскучился по нему. И Чуя понимает без слов, что ответ «Да», и ему не нужно его слышать.

— Солнце, давай Йосано-сан вылечит тебя, и мы поедем отдыхать? — Давай.