Self-destruction

— Накаджима-кун, ты какой-то невесёлый. Улыбнись, ну же, давай, вот так.

Пустой взгляд, совершенно безжизненный, стеклянный, медленно переводится на тянущего широкую улыбку, больше демонстративную, нежели искреннюю, рыжеволосого коллегу. Тому от одного только этого тяжёлого взгляда тусклых сиренево-желтоватых глаз становится чересчур не по себе, но Танидзаки продолжает упрямо тянуть свои уголки губ от одного уха до другого с сомнительной целью заставить своего коллегу хоть призрачно улыбнуться. И это только немыслимо раздражает, как же его всё в этом дурацком альфе бесит. От этих растрёпанных и не знающих слова «расчёска» волос до этой мятой и не представляющей такого приспособления как «утюг» одежды. От этих непонятных заколок до нелепых серёжек. Он раздражал Накаджиму весь, и тот этого то ли не видел в упор, то ли не хотел видеть и игнорировал подобный факт, то ли не осознавал до конца, и по его фальшиво улыбающемуся лицу хотелось проехаться кулаком, чтобы перестал быть таким наглым. Но одновременно с тем Ацуши было так на него плевать. Этот парень как ему шёл, так и ехал со своими жалкими попытками привлечь внимание приглянувшемуся ему омеге. Блондину просто ничего не хотелось, и он был бы рад ему сказать, что просто не выспался, а кофе совершенно уже не справляется со своей задачей, и у него нет совершенно ни на что никакого настроения, и попросить дать ему спокойно работать дальше и больше никогда к нему не подходить без огромной на то необходимости. Но не было никакого желания раскрывать рот, двигать языком и губами, напрягать голосовые связки, чтобы сообщение дошло до этого неугомонного внешнего раздражителя. Омега просто перевёл взгляд обратно на свой отчёт, который ему нужно было сдать ещё позавчера, и оставил бестактную реплику Джуничиро без ответа, а его самого в полном замешательстве. Тот не ушёл, а продолжил лезть ещё активнее, и оставалось только молиться, чтобы тот предоставил ему возможность спокойно работать дальше. Как же Ацуши хотелось, чтобы тот просто оставил его в покое и свалил по своим делам. Только вот жить стало бы слишком просто, если бы его желания так просто исполнялись по щелчку пальцев, как бы ни хотелось, чтобы такое стало возможным. Молодой человек продолжал кружиться рядом и докапываться, а «не свободен ли случайно такой очаровательный омега сегодняшним вечером», а «не хочет ли он после тяжёлого и утомительного рабочего дня пропустить бокальчик-другой в баре неподалёку отсюда», или «не хочет ли такая лапочка зайти к ним с Наоки на кружечку кофе с пирожными». Эта трескотня и не давила на безразличное ко всему сознание, что так умело игнорировало это бесконечное щебетание, но и не давала полноценно сосредоточиться на тексте перед собой. И от этого становилось так тревожно, что Ацуши не мог уже сидеть на месте. Ему ведь нужно закончить этот отчёт, ему ещё половину дописать надо, а он даже на клавиатуре сосредоточиться не может, да что ж такое…

Хотелось сбежать от этого всего, далеко, в один спальный район, в дорогую и уютную квартиру одного чудесного существа, но у него нет даже ключей.

И Ацуши уже был готов от этой всепоглощающей нервозности, из-за которой он без конца крутил напульсники на руках, зарыдать, без особой на то причины, просто потому что ему так беспокойно, страшно и хотелось к Чуе, как никогда. Препятствий своей истерике он не видел. Он лишь спрятал лицо в ладонях, желая спрятаться хоть куда-то от этого энергичного идиота, не знающего совершенно ничего о такте и этикете. Танидзаки так растерялся, что закружился вокруг него с ещё больше силой и был похож на ураган, и его от него пришлось оттаскивать Куникиде, который был жутко недоволен и одним, и вторым. Но первого трогать было дальше опасно и не имело ровным счётом никакого смысла, и тот уж точно не был виноват в том, что его упрямое игнорирование не стало сигналом к тому, чтобы этот придурок Джуничиро отстал от него и вернулся в кои-то веки к своей собственной работе. И Ацуши было так стыдно за себя, было так плохо, так одиноко, как не было никогда, но он мог только продолжать тихо рыдать, уктнувшись лицом в сложенные на столе руки, мелко дрожа всем телом. Накаджима не представлял, как это можно остановить, как ему вообще можно успокоиться. Тревога заполняла всё сознание, беспокойство только росло, и его мысли и голоса в его платиновой голове никаким образом не могли способствовать спокойствию, которое представлялось несбыточной мечтой. Его никто не трогал и даже не думал трогать, чтобы не усугубить и без того плачевное состояние этого бедного молодого омеги. Если бы кто-то посмел влезть, то это бы только сильнее ухудшило ситуацию, и всё что могли сделать: позвать Йосано-сана, чтобы тот аккуратно отвёл Ацуши в их лазарет, где на него не будет давить окружающие вещи и люди, дать стакан воды, который с трудом выпьют маленькими глотками, и оставить на той койке, убежав за успокоительными. Ацуши не понимал, что он вообще должен чувствовать, его эмоции рвали и разрывали его сознание на части, которые невозможно было сосчитать, а крики в голове «Ничтожество!», «Когда же ты умрёшь?!», «Убей себя!» только усугубляли всё его состояние. Ему хотелось к Чуе, хотелось в его тёплые и нежные руки, хотелось прижаться к нему и никогда не отпускать, но тот был на важной миссии, и его отвлекать Накаджиме хотелось в последнюю очередь. Но было так плохо, что хотелось кричать во всю глотку, чтобы перебить все эти голоса. Что он и делал, сжимаясь калачиком ещё сильнее. Сколько это уже продолжается Ацуши не мог уже точно вспомнить, он забывал и без того элементарные вещи, у него были напоминания на пейджере и записи в дневнике воспоминаний обо всём, даже самом незначительном. Он не хотел ничего забывать, но положиться на свою память детектив уже не мог. Сколько он уже принимает те прописанные психотерапевтом таблетки? Год? Полтора? А сколько продолжаются эти припадки? Полгода? А какой по счёту раз он лежит здесь, свернувшись калачиком, кричит во всю глотку, ожидая, когда Йосано вернётся к нему с транквилизаторами? Тигр не смог бы точно ответить на этот вопрос, даже если бы он очень сильно захотел. Но это состояние было для него настолько же привычным, насколько абсолютно невыносимым. Это хотелось прекратить, не было уже никаких сил это терпеть, однако приходилось, снова и снова, раз за разом. Все врачи, как один, обещали, что всё будет хорошо, нужно всего лишь следовать схемам приёма таблеток, исправно посещать психиатра и проходить ещё кучу каких-то непонятных тестов и процедур, от которых легче не становилось ни на йоту, а их количество росло в геометрической прогрессии. Они ему даже не могли поставить точный диагноз, и у него в карточке под вопросами стояли СДВГ, ПРЛ, шизотипическое расстройство личности, клиническая депрессия и ещё пара непонятных диагнозов, которые он не мог ни прочитать нормально, ни тем более выговорить. Но, тем не менее, лекарства ему выписали, и блондин их почти исправно принимал. У него всегда была с собой таблетница, которую они украсили когда-то вместе с Чуей, у него всегда с собой была вода, у него всегда с собой был какой-нибудь антистресс, но не всегда он этим мог воспользоваться. Иногда на заданиях было не до перерывов на таблетки и снятие стресса, приходилось пропускать приём некоторых препаратов, чего было нельзя делать, но кто узнает, если за ним некому следить. Только все обещания всех этих врачей были лишь пустым звуком, и таблетки его никак не спасали. То ли Ацуши принимал их не по тому расписанию, то ли принимал недостаточное количество времени, то ли лекарства ему не подходили, то ли дозы были слишком маленькими, то ли он запивал их не той водой, то ли таблетница им не нравилась, но оно ему не помогало, хотя должно было. Было ли дело в том, что Ацуши их не принимал, как должно, и как ему подробно не раз объясняли, он думать не желал. Эффекта не было никакого. Накаджима говорил об этом Накахаре, они вместе говорили об этом лечащим врачам, они меняли препараты, меняли дозы, меняли схемы, меняли процедуры, меняли тесты, но это не давало никаких результатов. А если они и были, то такими незначительными, что Накаджима их и не чувствовал совершенно. Абсолютно всё было у него без изменений так же плохо, и хорошо было только с его милым и любимым Чуей, которого он от себя не отпускал каждую их встречу, обнимая и прижимаясь к нему без конца. И будто бы Исполнитель был против обнять своё солнце в ответ. Он сам его жал к себе и у него не было ровным счётом никакого желания отпускать своего Тигрёночка от себя хоть куда-либо, а прощаться было просто невыносимо, и расходились они оба со слезами. Возникало такое ощущение, будто один только Чуя и видел, как же его мальчик старается перебороть себя, перебороть всё, что с ним происходит, но у него просто не получалось. В то время как медбратья и некоторый другой медицинский персонал вкупе с другими пациентами обвиняли его за спиной в том, что он вообще ничего не делает, чтобы поправиться, и таблетки он за щёку заводит и потом выплёвывает, а коллеги на работе начинали шептаться за его спиной, что он конченый псих, и ему самое место в белой палате с мягкими стенами какой-нибудь психиатрической лечебницы, а наставник и напарник иногда поглядывали на него так, будто думали, что бы ему полегче такого дать, и ведь всё равно не справится, смысл ему что-то вообще давать. Вскоре ему и вовсе перестали давать какие-то сложные задания, сложнее задачи отнести что-то куда-то он и не получал, а если и получал, то ему приходилось эти задания буквально выпрашивать или просто вырывать из рук. Накаджима почти стал секретарём Рампо и везде за ним следил и выполнял любые его поручения, и это едва ли могло устраивать блондина, но у него не было больше выбора. Его не воспринимали всерьёз, все уже были в курсе о состоянии в его медицинской книжке, и это скрывать было не то что бесполезно, ведь всё было на лицо, это было для него уже опасно. Что-то вынимать из неё тоже было рискованно, и там были все комментарии и советы врачей, все сотрудники получили небольшие инструкции по обращению с ним, чтобы не было никаких проблем. Его считали неспособным ни на что душевнобольным, и это уже трудно было скрывать за учтивыми лицами, все ждали, когда же его окончательно положат на лечение в психбольницу. Это удручало, это приводило в ещё бóльшее отчаяние, это доводило до неконтролируемых истерик, это доводило до жутчайших конфликтов на ровном месте, это выбивало из колеи, в которую было так трудно вернуться обратно,и он не калечил себя лишь чудом, помня о каждом своём обещании своему милому.

Он не псих, у него всего лишь некоторые проблемы с головой, почему его не могут принять, как это делает Чуя?

А ведь Накахара делал для него всё, что только было в его силах, чтобы ему было хорошо и комфортно. Он старался устраивать такие восхитительные свидания, чтобы Ацуши их точно не мог забыть, и он после всё ещё чувствовал себя самым счастливым на свете, засыпая под мелодичное пение колыбельной, что записывал ему когда-то Чуя. Мафиози, как только мог, так сразу выбивал им отпуска и вёз его куда только тому захочется, только бы не сидеть на месте. Испания, Лас-Вегас, Санкт-Петербург, Германия, Индия, Сингапур, Бразилия, Египет – он был готов показать ему хоть весь мир и отвезти даже в Антарктику, лишь бы Ацуши туда хотел. И Накаджима был счастлив. Рядом с Чуей, купаясь в его любви, ласке и внимании, даря ему всё то же самое в ответ. Он никогда бы не забыл, как они бродили по Санкт-Петербургу в белые ночи, болтая обо всём на свете, признаваясь бесконечно друг другу в любви и обжимаясь по всевозможным углам, притягивая к себе любопытные взгляды и странные возгласы в свою сторону на непонятном грубом русском. Никогда бы не посмел забыть, как по дороге в Берлин у них кончился бензин, и им пришлось ждать хоть одну попутку, молясь, что их довезут на буксире, как они занялись просто бешеным сексом в той машине, что все окна запотели, и они почти сломали сидение. Он навсегда запомнит, как он попробовал испанскую паэлью и застонал на весь ресторан, и как же им было стыдно, и как они не могли остановить свою весёлую истерику. Ацуши никогда бы не посмел забыть те счастливые моменты в своей жизни, когда он был самым счастливым омегой на свете, и всё казалось таким незначительным, таким мелочным по сравнению с его личным и уж тем более в сравнении с их общим счастьем. Они проводили столько времени вместе, сколько не проводили никогда. Бесконечные свидания, ночёвки друг у друга, поездки за город и в близкие города на выходные. Они постоянно удивляли друг друга подарками, один милее другого, и это им не могло надоесть. Они были так счастливы друг с другом, что Ацуши уже плевать было, что о них там кто подумать может, когда он так любит своего восхитительного Чую, который светится ярче солнечных лучей, который сам как лучик солнца, только для него одного, а от одного «Чу-Чу» он расплывался в лужицу от этого умиления. Да, он всё ещё его смущался, и он будет его смущаться всегда из-за своей природной стеснительной натуры, но Накахара был в таком восторге от его красных щёчек, от его смущённых лепетаний с отведёнными куда-то в сторону глазами, он этому так умилялся, что у Ацуши самого сердце кровью обливалось от его умилённого «Ацу-чан, ты у меня такая лапочка, я не выдерживаю», и он не мог сдерживать милых улыбок ему. Возможно, эта стеснительность мешала экспериментам в постели, но Накахару всё, что между ними было за дверями спальни, номеров отелей и мотелей, машины, кабинок в туалете и подсобок более чем устраивало. Ацуши нравился ему весь, и Чуя был в восторге от его очаровательно прижимающихся к груди кулачков, когда тот пытается прикрыть обнажённую грудь, краснея, как в первый раз. Исполнитель был совершенно очарован этими коленками, которые сводились в попытке скрыть за сжатыми бёдрами и щиколотками с лодыжками пах, стыдливо отводя взгляд. И в глазах старшего омеги этот чудесный омега был лучшим, его широкие, не особо-то и стройные, но от этого прелестные бёдра, поджарые бочка, на которых были очаровательные складочки, его тонкие руки с выступающими косточками, его розовые губки, его ягодицы, которые не могли уместиться в руках, да этого и не требовалось, его аккуратный член, поджимающиеся от любого прикосновения к внутренней стороне бёдер яички, его тонкая шейка, на которой так чудно смотрелись все те следы, что оставлял он, а как же Чуе нравился его чудесный громкий и звонкий голосок, который он подавал от любого прикосновения к своим эрогенным зонам. Его мальчик был таким чувствительным, таким старательным, таким прекрасным везде и во всём, что Накахара бывало плакал, зацеловывая его нежно покрасневшее лицо, благодаря Ацуши за всё, что он ему дал, за всё, что он позволяет давать себе, за то, что его пушистый сладкий котёночек есть в его жизни. И Чуя так гордился своим бесценным солнышком, за каждый его успех, за каждое успешно пройденное лечение, за то, что Ацуши так старается всё преодолеть, пытается принять себя, справиться со своими проблемами и больше не игнорирует их, а изо всех сил пытается всё исправить. Мафиози прекрасно видел, как Накаджиме тяжело, как ему трудно даются эти разговоры по душам с ним, эти разговоры с психиатрами и психологами, но он пытался, он делал эти неловкие шаги, как будто ребёнок, который уже твёрдо сел и только учится стоять на ножках и делает свои первые шажки. Да, у него были взлёты, у него были падения, у него случались жуткие истерики, которые невозможно было остановить, да, у него были рецидивы, в которых он тут же сознавался и приползал извиняться на коленях, в слезах, с кровавыми запястьями или под кайфом. Но Чуя хотел помочь, он не желал ухудшений, он гордился одним фактом того, что Ацуши старается и делает всё, что в его силах, и он не держал на него никакого зла. Он успокаивал его, обнимал и продолжал осыпать поцелуями, плакал вместе с ним и говорил, что ничего страшного, рецидивы случаются, и даже несмотря на них, его Тигрёночек всё равно молодец, и они справятся со всем вместе, и он его никогда не бросит одного с его проблемами один на один, и тот может на него положиться во всём, ведь Чуя никогда не посмеет его осудить, никто даже не подумает об этом..

Чуя любил его так сильно, так трепетно, что он был готов сделать для Ацуши всё, только бы ему только стало легче, и он был счастлив.

Но, к их общему огромному сожалению, Чуя не мог быть с ним рядом двадцать четыре часа в сутки, как бы им не хотелось обратного. Накаджима это прекрасно понимал, возвращаясь изо дня в день в свою холодную квартиру, в которой было безумно плохо, которая пропахла просто насквозь кровью, пропиталась тем одиночеством, унынием и отчаянием своего хозяина, что в ней было попросту невозможно находиться, не сдерживая себя от приступа истерики. Это была его собственная квартира, где он не мог чувствовать себя как дома, которая никогда не была и так и не стала его домом. В ней было плохо, в ней было мерзко, в ней было одиноко, оттуда хотелось бежать и не возвращаться, и Накаджима не знал, что ему с этим делать. Детектив старался как мог устроить своё жилище поуютнее, там везде были мягкие уголки, бритв дома не было, да и зачем они ему были нужны, когда у него была запись в салон каждый месяц на депиляцию и ещё целый комплекс процедур в SPA, а ножом он пользовался только по острой необходимости и часто под присмотром возлюбленного. Везде были мягкие уютные подушки, игрушки, подаренные Чуей, в гостиной стоял такой удобный диван, а в спальне такая мягкая и чудесная постель, всё было таким светлым, таким воздушным, под стать ему, и вся эта воздушная «сахарная вата», которой он так старательно себя окружал не должна была вызывать у него тех приступов истерии, в которых Ацуши захлёбывался в одиночестве, в которых он изматывал себя до отключки, как только Чуя уезжал к себе. И он изо всех сил пытался обустроить свой собственный комфорт, но сил уже не оставалось даже подняться с той самой королевской кровати, в которой хотелось заснуть и никогда больше не проснуться. Накаджима, как только он мог, старался отвлекаться на всё, что только могло его отвлечь. Он ходил в зал с Чуей, ему надоело, и они пошли на йогу. Там ему не понравилось, да и график не совпадал, и они начали ходить на курсы по кулинарии, где им было так весело, что их смех было слышно по всей кухне, но курсы кончились, а готовить лучше они так и не научились, но узнали, что друг у друга изо рта клубника вкуснее. Накаджима пробовал вышивать, и у Чуи даже были связанные им шарф и шапка, которые он с огромной радостью носил и всем хвастался, что это ему подарил Ацу-чан. Но и это Ацуши надоело, когда он понавязал всем пледы, кому только можно было их связать. Он пробовал рисовать, но получалось плохо и требовало слишком много времени, и ему пришлось бросить. Блондин пробовал читать, но не был способен усидеть над текстом ни секунды, и приходилось и дальше слушать электронные варианты, да и те с трудом, ведь внимание рассеивалось слишком быстро. И он не мог ни с чем определиться и метался от занятия к занятию, пытаясь найти себя, найти то, что ему по душе и даст ему то спокойствие, о котором он мечтает уже который год подряд.

Ацуши старался изо всех сил достичь своей внутренней гармонии, и он изо всех сил лечился, только сам вскоре начал понимать, что это лечение его убивает.

Ацуши тщательно стал следить за приёмом своих лекарств, блондин послушно принимал их в назначенное время, не откладывая на потом, но эффектов не было совершенно никаких, и мириться с этим дальше он совершенно не желал, пусть и пил он их так всего пару дней. Врачи больше не хотели ничего менять, всё было подобрано просто идеально для него, и Накаджима решил взять всё в свои лапы и менять всё сам. Дозы начали увеличиваться, а таблетки приниматься почти без разбора, все в одной куче, порой доза была в три, а то и в пять раз больше положенной, и впервые за всё время этой терапии эффект был. Ему резко стало лучше, и это случилось так внезапно, что он даже не понял, что с ним происходит. Мир уже не казался таким серым, вокруг было всё таким радужным, как их с Чуей ориентация, он почувствовал себя в одночасье таким счастливым, каким чувствовал себя только рядом с его самым милым на всём белом и чёрном свете Чу-Чу. Да, клонило часто в сон, и он иногда засыпал прямо за написанием отчётов или принимая клиента, но это же было совсем не страшно. Всё снова было прекрасно, и для этого не было огромной необходимостью видеть и слышать Чую, быть в его объятиях, всё и так было прекрасно. Галлюцинации больше так не беспокоили, он спокойно спал, возможно, иногда больше, чем нужно, по шестнадцать часов в сутки, что аж его приходилось искать, а Чуе приезжать к нему на всех парах и на жутчайших нервах, чтобы найти его сладко видящим тридцатый сон в кровати в обнимку с любимой игрушкой-тигрёнком под трель будильника. Да, он вовсе не высыпался после столь продолжительного сна и просыпался выжатым лимоном, но это было не так важно. Был эффект, а всё остальное значения не имело.

Только вот ему не становилось лучше, а это всё был чёртов самообман, и он лишь убивал себя собственной глупостью.

Накаджима видел положительные результаты, закрывая глаза на рвоту, на пропадающий аппетит, на растущие с каждым днём тревожность и беспокойство. Он видел, что всё в ярких красках, и игнорировал тот факт, что это были галлюцинации. Блондин в упор не замечал, что те психотропные препараты ему больше не помогали, они изматывали его ещё больше, они уничтожали его организм, его сознание, и тот факт, что где-то хорошо не означал, что хорошо везде. Ацуши спихивал это на недосып при восемнадцати часах сна в сутки, на недостаточное количество выпитых препаратов, и он увеличивал дозу, делал её ещё больше. Некому было за ним следить, в больнице его не ждали, Чуя был всё больше занят, а больше до него не было никому никакого дела. Накаджима не останавливался сам, убеждая себя после каждого истерического припадка, что всё хорошо, плакать — это нормально, они проходили уже через это с Чуей, всё в порядке. И впервые детектив верил в свою правду настолько сильно, что даже постоянные кошмары, посаженные почки и тахикардия не убеждали его, что всё не просто плохо, а он умирает. Тигр внутри его ненавидел. Тигр внутри его презирал всеми фибрами своей звериной души. Тигр внутри настолько устал, настолько измотал все свои возможные силы, резервы, вычистил все свои резервуары энергии и соскрёб всё, что там только можно было соскрести, со стенок, что бороться с этим абсурдом у него больше не было никакой мочи. Внутренний зверь не желал мириться с тем, что из-за кретинизма своего Хозяина он и этот самый кретин-Хозяин умрут, но и поделать с этим он ничего больше не мог, пусть и очень сильно хотел. Ему хотелось жить, ему хотелось набраться хоть каких-то сил, ему хотелось появиться во всей своей красе перед тем милым и прекрасным Чуей, чтобы и ему внимание уделили, не только через уши и хвост, а прямо. Чтобы его нежные ласковые руки гладили по массивной тигриной голове, почесали под мордочкой, заобнимали и затискали, а его ласковые губы исцеловали и сказали лично, глядя в его жёлтые кошачьи глаза, какой он хороший мальчик. Но теперь это казалось Тигру его несбыточной мечтой. Он не получал никакой энергии, у Ацуши не было аппетита есть, он и не делал этого, а тем временем постоянный стресс и больное сознание изводило его, и он почти что вырывал собственный желудок, когда его настигали рвотные позывы. Это было невозможно терпеть, так было невозможно жить, и если бы Тигр только мог, то он бы попросил о помощи, но он больше не мог н и ч е г о. Но Накаджима улыбался. Искренне, когда были просветы, всем он нравился больше улыбающимся и почти счастливым, как когда-то, когда только вернулся, удовлетворяя этими улыбками эго Танидзаки, продолжающего так отчаянно завоёвывать его и пытаться «растопить его ледяное сердце». Хотя на деле он лишь хотел трахнуть его и разбежаться тут же как в море корабли, что было более чем ожидаемо от того, кто с возрастом начал действовать по дебильным советам Дазая, как завоевать любого омегу. Дался ему Ацуши? Очевидно, что он лишь пользовался его симпатией, ведь Джуничиро ради него носился за чем угодно, и скорее блондин бы его трахнул и бросил, но, на счастье того, Ацуши был нужен один только Чуя, и больше никто другой. Но Накаджима манипулировал, манипулировал так умело, что сам боялся, что заиграется и его обведут вокруг пальца. И так почти случилось, но ему повезло, что он ещё не совсем спятил и умеет постоять за себя. Чуе он об этом не рассказывал. А Накахара всё звонил, спрашивая, как там его солнце, каждый день, утро и вечер, а это самое солнце лгало ему и говорило, что всё прекрасно, когда задыхалось от бешено колотящегося в груди сердца, грозящего пробить ему рёбра и выскочить. А Накахара всё так же приезжал на выходные или забирал к себе, дарил Ацуши всего себя, своё внимание, заботу и ласку, доверял ему во всём и верил его «Я в полном порядке, тебе не о чем переживать», когда ему врали прямо в глаза и медленно умирали прямо в его руках, искренне говоря, что они всегда будут вместе. А Накахара любил своего котёночка так искренне, так пламенно, так страстно, когда как этот котёночек холодел и постепенно таял прямо на глазах.

— Душа моя, как ты смотришь на предложение.. съехаться? То есть.. жить вместе?

Такое предложение прозвучало как гром среди ясного неба. Ацуши почти подавился хлопьями, которые он в себя буквально пихал, чтобы было чем рваться, но смог удержаться, и только закашлялся. Это было слишком неожиданно, можно переиграть этот момент? Но такой возможности у него в кармане не было, и Накаджима только поднял неуверенный взгляд тусклых глаз на Накахару, немного не понимая, почему он решил поднять этот разговор именно сегодня, именно когда Ацуши отправил ложку в рот. И Чуя ему только виновато улыбался, неловко хихикая, вытирая салфеткой ему следы от молока над губами, чтобы хоть чем-то занять руки. Он не ожидал, что его Тигрёнка этот вопрос так перепугает, но откладывать на потом уже больше не мог. Чуя хотел семью, неофициальную, но это и не было обязательным, он лишь хотел быть со своим милым и дорогим сердцу Ацу-чаном и больше с ним не расставаться так надолго, не возить его через весь город и не носиться самому. Он больше не мог и не хотел от него отрываться.

— Я.. Я не знаю...

Такой ответ не испугал, только вызвал более тёплую и ласковую улыбку. Чуя, как и всегда, не давил, не гнал вперёд паровоза, и прекрасно его понимал. Это серьёзный шаг, и Ацуши нужно всё хорошо обдумать, не с размаху же ему отказываться или соглашаться от такого предложения, когда он так растерян? И ласковая рука Исполнителя аккуратно легла на худую руку молодого омеги, немного сжимая, но улыбка тут же пропала, стоило только нащупать аритмичный бешеный пульс, и едва ли дело было в волнении, вызванном подобными вопросами. И старший мог только поджать губы и опустить голову. Когда это уже, наконец, закончится? Когда ему перестанут врать прямо в глаза о своём состоянии, своих треволнениях, обо всём, что так важно для них? Стакан полетел на пол так стремительно, что у Накаджимы почти остановилось сердце, а он чуть не закричал, но сумел сдержаться и только зажмуриться и вжаться в стул. Что… Что это только что вообще было? А Накахара просто медленно, но верно закипал, и ещё немного и Ацуши смог бы услышать скрежет его зубов, если бы не бросился порывисто обнимать и целовать Чую, ни с того ни с сего, разволновавшись так сильно, что счёл это единственным вариантом просьб о прощении. Они уже понимали всё без слов, и Чуе не надо было никаких слов. Если бы Ацуши сейчас говорил, было бы ещё хуже. И Накаджима молчал, только крепко обнимал, рыдая, захлёбываясь в своей истерике, расцеловывал бледные щёки, разглаженный лоб, прикрытые сапфировые глаза, розоватые губы, куда только попадал, и ему снова было стыдно. Нет, это было больше, чем стыд, больше, чем разочарование в себе и ненависть к самому себе, больше, чем сожаление.

Это было раскаяние.

Накаджима никогда не каялся в содеянном. Да, он признавался, да, ему было до слёз, до безумия жаль, да, ему было стыдно, да, он винил во всё весь мир, но он никогда, в самом деле, не чувствовал своей вины, и уж тем более никогда не каялся в своих промахах и ошибках. Ему не было по сути своей жаль, он был виноват. И он чувствовал это каждой клеточкой своего дрожащего тела, каждым натянутым, как струна, нервом, каждой фиброй своей изломленной и поистине жалкой души. Ацуши был виноват, и он больше не бежал от осознания этого, но он совершенно не знал, что делать дальше, как предотвратить это разрушение их общего творения которое они строили совместными усилиями долгие пять лет, на которое было затрачено столько ресурсов, что не сосчитать. Ацуши не умел просить прощения, и младший мог только упасть перед Накахарой на колени, зацеловывая его руки пламенными, но горькими поцелуями. Руками, губами, глазами, льющимися из них бурным потоком слезами, он каждым своим сокращением мышц, жестом, движением, взглядом молил о прощении, о втором шансе, о любви, о принятии его таким, каким он есть, он молил обо всём, о чём он только мог умолять. Ацуши мог сейчас в который раз наговорить тысячу фраз, как ему жаль, как он виноват, и как он хочет исправиться, как он хочет всё это прекратить. Как ему плохо, как ему больно, как он умирает от собственной глупости, которую он не признавал никогда и не признаёт до сих пор, как ему тяжело, и как он устал от всего этого дерьма, что он создаёт сам, своими же руками. Как он любит Чую, и как он не хочет, чтобы тот бросил его прямо здесь и сейчас, как он хочет съехаться, но боится, что он не справится с переходом на ещё более высокую ступень их отношений. Но Ацуши молчал. Только всхлипывал, издавал чмокающие звуки поцелуев, почти выл и рыдал в голос, но всё ещё держал в себе свой вой и громкие истерические рыдания. Это было его самое мудрое решение за последнее время, и он впервые вёл себя достойно, а не продолжал унижать себя, и он не унижался перед Чуей, он с достоинством вымаливал о том, что ему было жизненно необходимо, как воздух или его таблетки. Чуя молчал. Чуя молча смотрел куда-то мимо Ацуши и не думал о чём-либо вообще. Чуя ровно дышал, и в его голове всё ещё стоял звон стекла, бьющегося об кафель. Он не забирал у Накаджимы руки. Не отворачивался от него и не отбивался от рук. Накахара был почти что спокоен после секундной вспышки гнева, но в сущности спокоен совершенно он не был. Ему хотелось и дальше сделать что-то резкое, что-то грубое с Ацуши, чтобы он перестал рыдать перед ним на коленях. Чтобы не видеть его жалкого лица, жалких рук, жалких поцелуев, жалкого Накаджиму Ацуши с его жалким раскаянием. Накахара всегда видел, насколько Ацуши жалок. Насколько он слаб, насколько он немощен, насколько он сломан и вывернут наизнанку. Накаджима не отличался особой стойкостью никогда. Он был пластичен и подстраивался, почти что стелился под практически всех окружающих людей и не умел ими правильно вертеть, не умел с ними подобающе взаимодействовать. Ацуши застрял в своём футляре из стереотипов, завышенных и двойных стандартов к самому себе. Он был в рамках, и у него с ними была абьюзивная любовь. Накаджима не умел выходить за них, его картина мира была настолько узкой, что иногда становилось смешно, от того, насколько этот парень просто и ограниченно смотрит на необъятные просторы Вселенной.

Накаджима Ацуши вызывал жалость и был поистине жалок. Но это не мешало Чуе его любить, обожать и желать спасти и вытащить из его футляра. Но сейчас он был в бешенстве, и он ничего не мог с собой поделать, а Ацуши его ни в чём не смел бы винить.

Чуя схватил его за руки так резко, что Ацуши вскрикнул от неожиданности, не ожидая ни того, что его притянут к себе, сжимая руки так сильно, что было невыносимо больно, ни того, что его будут так грубо целовать и почти что вытягивать через рот его душу. Накахара никогда не был так груб, не хватал, не кусал до крови, старался быть мягким и чутким, но у всего есть свой предел. У Чуи больше не было терпения, и он не особо старался осознавать свои действия, насилуя рот Ацуши, порыкивая от гнева. Чуя не делал никаких усилий, чтобы успокоиться, чтобы перестать делать то, что он делал. Он не волновался о том, что Ацуши было жутко больно, и он громко хныкал от боли в затылке, когда ударился головой об стол, на который его так беспардонно кинули с пола. Его не волновала разбитая тарелка и растёкшееся по полу молоко с хлопьями. Он просто брал. А Ацуши просто нравилось. Накаджима никого не винил. Он подставлялся, жался, обнимал и позволял всё что угодно. Да, это было грязно, да, это было так грубо, да, это было больно, да, его почти что били, да, с ним обращались до невозможности неаккуратно, но он не был против, и ему нравилось это. Со стороны это выглядело так мерзко, так отвратительно, так ужасно, но ему было всё равно, их никто не видел, не слышал его громких стонов и рычания Чуи, никто не видел, как ему было хорошо от той резкости и грубости, которые так щедро дарил ему Накахара. Да, у Ацуши болела голова, болели руки, которые гравитация в итоге прижала к столу над его головой, у него болели и ныли ноги, раздвинутые так широко, что становилось страшно, что он сейчас растянет все мышцы, да, у него текла кровь из губ, и его царапали, кусали и сжимали до синяков, но он не чувствовал себя плохо, ему было слишком хорошо. Он довёл Накахару, вывел из себя совершенно, но Чуя любил его, Чуя хотел его, Чуя брал его, здесь и сейчас, на этом самом столе, нетерпеливо, болезненно, грубо. Он любил его как заправскую шлюху, и ему не было стыдно. А Ацуши нравилось, и он кричал «Ещё», надеясь быть услышанным.

Чуя прощал его. По-своему, грязно, беспардонно, непростительно пóшло, но прощал. Ацуши чувствовал это. И Ацуши был счастлив.

Накаджима чувствовал гнев Исполнителя каждой клеточкой напряжённого тела, он принимал его и не мешал его выпускать. Чуе была нужна разрядка, была нужна эта пошлость, эта грязь, эта жёсткость, и Ацуши ему это разрешал. Накахара не винил Накаджиму, а Накаджима не винил его, и они оба принимали все пороки и недостатки друг друга. Сейчас была не та ситуация, когда кому-либо из них нужно успокоение. Когда кого-то нужно обнимать, а кому-то наговаривать миллион успокаивающих слов поддержки. Они оба слышали их и говорили сами по миллиону раз, они уже слышали их у себя в голове, и им не нужно было повторять это. Не сейчас.

Сейчас им нужно было просто выпустить пар, дать друг другу сделать это так, как они того хотят, и эта форма не была в сущности своей такой уж отвратительной. Это было нужно им двоим.

Чуя закончил так же резко и неожиданно, как и начал, сделав последний рывок вперёд, резко втягивая Накаджиму в очередной бешеный поцелуй. Они не раздевались полностью, Ацуши был грязный, потный и весь в собственной плазме, в порванной местами или оттянутой до максимума одежде, и ему не было стыдно. Он лишь отвечал, отвечал в той же манере, так же грубо кусал и тянул зубами чужие губы. И Чуя успокаивался. Целовал всё менее настойчиво, всё аккуратнее и нежнее, пока не замедлился совсем и не начал зализывать оставленные ранки, укусы и синяки. Накаджима мог ему только смущённо улыбаться, как обычно, подставляться под его ласковые губы и руки, переплетая с Накахарой пальцы.

Им не нужны были слова. Они могли прощать друг друга и без них.

Не было слёз, не было истерик. Была порывистая животная страсть, было желание обладать тем, что принадлежит только им двоим и никому больше. Не было никакого сожаления, не было вины. Была ласка, была нежная искренняя любовь. Они не идеальные. Чуя грубый, импульсивный, фактически бешеный, настойчивый, он как порох или бомба замедленного действия. Но он чуткий и нежный, он любящий и заботливый, он искренний и надёжный. Ацуши депрессивный, жалкий, футлярный, стереотипный, скрытный, забитый и загнанный в угол самим же собой, он последний лжец и лицемер. Но он старательный и аккуратный, он самоотверженный и отзывчивый, он ласковый и милый. И они принимают друг друга такими, какие они есть, и они любят друг в друге всё, что в них только может быть. — Ацу-чан, — Чуя такой измученный, такой уставший, но такой мягкий и тёплый, что по телу бегут мурашки, а из щемящей нежностью груди вырывается судорожный вздох, — пообещай мне, нет, поклянись, что ты больше не будешь от меня скрывать своих переживаний. Что ты будешь искренним со мной, что ты не будешь врать. Умоляю, я устал от этого, я хочу тебе помочь, но, душа моя, способствуй этому. Я не умею читать мысли, у меня нет волшебного зеркала, как в том мультфильме, я не могу следить за тобой двадцать четыре на семь. Ты можешь доверять мне, я никогда тебя не предам, ты можешь мне верить. Ацуши не был растерян. Не был зол на такие откровения. И он мог только сжать своего самого лучшего омегу на свете и прижаться к нему, ища тепла, которое ему сейчас было необходимо. И ему давали. Ему готовы были дать что угодно. Чуя только поправил на Ацуши порванные домашние бриджи, не подлежащие реанимации, ведь ширинка была сорвана полностью, а самому блондину не было до этого никакого дела. Он только гладил Чую по шее, плечам, голове и спине и шептал ему, что он клянётся сделать для него всё, что он только попросит, что он даст тому полное шефство над собой, что он весь его, с макушки до пят со всеми переживаниями, если только Накахара будет с ним так же искренен и никогда ему не соврёт, будет делиться с ним всем, любой мелочью. Что ещё оставалось Чуе? Он мог только клясться в ответ, сжимая Ацуши в своих объятиях, и выслушивать дальше от своего милого, что с ним всё это время происходило. Как к нему лез Танидзаки, как Накаджима им пользовался, как Джуничиро его домогался и получил за это по лицу, как Ацуши всё это время мотало, как он убивал себя таблетками. Накахара не мог спокойно слушать, но не перебивал и только жал своего Тигрёночка к себе поближе. Ацуши не нужна была сейчас словесная поддержка. Ему нужно было быть услышанным, и ему хватало и той тактильной поддержки, что он получал.

— Давай всё уберём, я приведу тебя в порядок, сделаю тебе горячий шоколад, и мы сядем искать нам квартиру? — Давай.