Sinister

ПП: Автор советует включить Keane - A Bad Dream. Сон – это как, своего рода, смерть без обязательств. Заснув, ты на самом деле никогда не знаешь, когда проснешься. Малое количество осязаемых деталей все равно не дает поверить в совершенную реальность того, что ты спишь; в особенности это касается тех, кому вовсе не снятся сны, или тех, кто лишен способности их запоминать. Именно поэтому Луи хотел умереть во сне – так бы он никогда об этом не узнал. Он бы просто канул в небытие, предаваясь забвению, но единственное отличие между сном и смертью, – это пульс. И пока Луи спит, он точно не может сказать, спит он или уже умер. Его разум не показывает ничего, никаких животрепещущих сновидений, состоящих в основном из стеклышек воспоминаний – а только глубокую черноту подсознания. Он слышит что-то, и этот шум сбивает тонкую неясную грань между сном и смертью. Мягкий осторожный голос говорит с ним – или точнее сказать – ему, неторопливые слова, которые как-то спутываются на пути от уха к мозгу. Наверное, он мертв, а эти разорванные слова будут путаться в голове мужчины всю его оставшуюся несуществующую жизнь. Если во сне или смерти нельзя надеяться, то Луи делает как раз наоборот. Он странным образом верит, что все путаные слова вдруг станут кристально четкими, вместо неизменного шума, разносящимся по всем закоулкам темного, бесконечного простора сна или смерти. Время бежит быстро, и сильные шумы уменьшаются до простых, слегка раздражительных. Но они по-прежнему продолжают свое звучание, и вдруг внезапно опускают Луи на землю. Бип, бип, бип, бип. Звук продолжается, неожиданно становясь таким громким, что Луи вздрагивает – не собой, а подсознанием. Бип, бип, бип, бип. Маслянистый черный цвет пересекается тончайшей линией серого – горизонтальной линией, взявшей начало у края мрака. Она несколько расширяется, становится более белой, прозрачной. Расширяется еще больше, начиная всасывать в себя темноту. Постоянно присутствующий шум резко меняется на один, продолжительный, писклявый, громкий звук. Он заглушает все остальное, абсолютно все, что там было, белый цвет теперь простирается через всю его психику. Этот пронзительный звук продолжает звучать, но за ним можно услышать и другое: страшный, ужасный, полный пустоты шум, от которого сердце хочет разорваться на тысячи кусков. И он становится настолько громким, что заглушает тот самый нескончаемый писк, и теперь это – все, что Луи слышит. Этот неприятный до дрожи крик, эти отчаянные рыдания, рвущие в клочья даже самые закаленные души. Крик того, кто сейчас теряет единственного человека, ради которого держался словно все свое время. Шум неожиданно стал ясен. «Луи… Кто-нибудь, СДЕЛАЙТЕ что-нибудь… Пожалуйста, останься… Не делай этого со мной, не покидай меня, не уходи от меня. ЛУИ». Мантра из этих слов воспевается в его сыром мозге, разбитый плач перерывает всякий шум, и именно в этот переломный момент тончайший звук прерывается, меняясь на тот же, старый, неприятный, но странно оттеняющий надеждой. Внезапно Луи довольно точно ощущает, что он мертв, – это как пощечина бьет его в лицо, и белый свет больше не светит – он поселяется в теле мужчины под шум на заднем фоне и словно разряды электрического тока, бегущие по венам. Барьер тьмы так же сломали. Мозг Луи теперь эхом окликал все те шумы, звуки, плач. «Это все, вот так выглядит смерть?» – думает что-то, или может быть говорит, Томлинсон и понятия не имеет. И ты собираешься сдаться вот так? После всего, что случилось, ты просто оставишь его? Без прощаний, без попыток выяснить, что произошло, без восстановленной справедливости? Он не продержится без тебя слишком долго. Поэтому борись, гребанный дебил. Борись за свою жизнь, он боролся за нее, теперь дерзай сам. - Такое ощущение, что Бог взял и обернул тело Луи своими руками, выжимая любой осадок смерти прямо из его костей. Его грудь дергалась от все тех же ударов электрическим током, проходящих от головы до пальцев ног, и он распахнул глаза под шум приборов. Бип, бип, бип, бип. Луи смотрел прямо в лица двух людей, которых никогда не видел прежде, один из них держал дефибриллятор, а другая, женщина, ничего, но она как-то облегченно улыбалась, и даже пустила слезу. – Добро пожаловать обратно, мистер Томлинсон, – радостно заявляет доктор, но Луи услышав это, не ответив, тут же потерял сознание. . . . . . . . На этот раз он проснулся не от очередного электрического разряда, а по собственной воле, точнее сказать, из-за мягких прикосновений. Луи с трудом открыл закисшие от неизвестного количества сна глаза. Первое, на чем он сфокусировался, это на картине пляжа, висящей на стене перед ним, а потом – на лице, которое думал, что потерял. Нужна была лишь одна минутка, чтобы Луи пробило дрожью, и боль в горле закрыла выход словам и эмоциям. Он попытался слабо улыбнуться, от чего под глазами сразу появились морщинки, а на глазах – слезы. Гарри был здесь, и выглядел он так, будто вся его жизнь до сегодняшнего дня была дерьмом. Его глаза опухли, он тоже плакал и сжимал руку Луи, на что тот медленно сжал ее в ответ. – Парень, я рад тебя видеть, – не торопясь, прохрипел Луи сквозь солнечную улыбку. Гарри засмеялся, наклонив голову в сторону, и сморщивая подбородок. Он наклонился и прижал мокрые от слез губы к руке Луи. Луи даже не пытался отвести глаз от своего мальчика, чья улыбка именно сейчас была такой красивой и искренней, ведь врач думал, что потерял его, но нет, он здесь, сидит и ухмыляется прямо перед ним, демонстрируя ямочки. Они притягивают взгляд, а Гарри просто продолжает усмехаться сквозь слезы, делающие его глаза похожими на две зеленые водянистые ямы. Он так сильно любит его. Время идет, пока они сидят в такой уютной тишине, но в воздухе витает миллион один вопрос, умоляющий дать на себя ответ. Поэтому Луи ждет своей готовности, и открывает рот, глубоко вдыхая: – Что случилось? Гарри застывает, неловко ерзая, и смотрит вниз на пальцы, которые они переплели друг с другом, и тоже вздыхает: – Я… – парень проглотил слово, подавляя желание зарыдать, но все равно улыбнулся и покачал головой. – Тем утром ты ушел на работу… и я ждал тебя… Я тогда так устал, и был измучен, и у меня было такое чувство… ну, знаешь, – выдыхает он, ерзая снова, – Потом в течение ночи ты не пришел домой, и я подумал, что ты бросил меня, – его голос ломается, повышаясь на октаву. Луи сжимает рукой и прочищает свое горло. – Прошла неделя, и я совершенно не знал, что делать, у меня были приступы паники, и я-я слишком боялся выйти на улицу к людям, потому что они бы арестовали меня. После двух недель кто-то позвонил на домашний телефон, а я ответил, потому что мне больше ничего не оставалось… Я знаю, ты говорил мне никогда не брать трубки, но… Луи перебивает его своим печальным смехом, а у Гарри от слез дрожат губы. – О, дорогой, пожалуйста, прости.. – Это был твой друг Зейн, он звонил тебе на мобильный, но тот был выключен всю неделю, и Зейн ничего от тебя не слышал примерно столько же… И когда.. когда я сказал ему, что ты пропал, он точно знал, где ты был… – Гарри прикрыл глаза, тяжело дыша. – Она морила тебя голодом, ты потерял двадцать фунтов (пп: 9 кг), у тебя было обезвоживание, и-и я просто думал, что потерял тебя, Луи.. Ты потерял много крови, потому что эта сука вонзила в тебя нож. Из-за всей этой дряни твое сердце остановилось… но ты вернулся. У тебя была клиническая смерть в течение полных двух минут. Гарри положил голову на живот Луи, громко рыдая и сжимая в руках одеяло, а Луи слабо поднял руку, чтобы погладить через кудри голову Гарри. – Я люблю тебя, Гарри, – вдруг спокойно говорит Луи, так же спокойно плача. Парень приподнял голову, все его лицо покраснело от потока слез, пока он открывал и закрывал рот, но из-за рыдания не смог ничего сказать. – Ты спас мою жизнь… – Луи не веря качает головой. Два года назад он боялся, что Гарри заберет его жизнь. И прежде, чем он даже понимает это, Гарри целует его, настолько мягко, что заставляет все тело Луи покрыться мурашками, и резко такое наболевшее рыдание достигает его горла, но ему плевать – он оборачивает обе руки вокруг шеи парня, притягивая его ближе. Их губы соединены вместе, и Луи чувствует это, чувствует, как отделившиеся друг от друга прядки памяти пытаются сплестись вновь воедино. Гарри отпрянул, но совсем немного, только для того, чтобы были слышны слова: – Я люблю тебя, – и он закрепляет это поцелуем, а затем еще и еще. – Я люблю тебя, Луи. Я блять так сильно люблю тебя, что сделаю для тебя абсолютно все. Луи закрывает глаза, снова притягивая к себе Гарри, чтобы их лбы прислонились друг к другу, пока парни пытались восстановить дыхание. Гарри пододвигается немного к нему, и мужчина сам хочет, чтобы его любимый прилег рядом с ним, что он и делает, обнимая врача своими длинным руками. Луи утыкается носом в его грудь, тихонько плача от ощущения этого тепла вокруг, и держится за тот факт, что да, он и правда с ним. Парень оставляет поцелуи на лбу шатена один за другим до тех пор, пока слезы не прекращаются, и пара спокойно продолжает лежать в желаемых объятиях друг друга. хХх Когда Луи просыпается, все его тело ломит, и в нем присутствует страх того, что Гарри не здесь, но открыв глаза, он видит, что его мальчик никуда не ушел, что он все еще обнимает своего любимого и томно дышит в его затылок. Луи слабо улыбнулся, отодвигаясь, дабы изучить подзабытый вид спящего парнишки, в особенности его приоткрытые губы и то, как слегка подергиваются глаза кудрявого, но на этот раз причина этому определенно не снящийся кошмар. Луи некоторое время смотрел на него, прежде чем снова положить голову под подбородком Стайлса, вдыхая аромат ностальгии. Он закрывает глаза, прислушиваясь к тихому сопению и повторяющимся звуковым сигналам кардиомонитора. Луи лежит, «шагая» на границе сна, но лучи реальности все равно пробиваются в его сознание, отталкивая сон, и заставляя его побродить по своей памяти, чтобы найти рваные куски того дня, когда он приехал к Миранде. Луи хотел знать, где закончилась реальность и началась наркотическая ложь. Он вспоминает, смутно, как сидел на диване женщины, попивая вино, которое она ему предложила, и как высказал ей все. Мужчина помнит, как бежал по дороге… – нет – это неправда. Врач возвращается обратно через эти мысли, словно бы шагая в обратную сторону, в попытках зацепиться за утерянный клочок памяти. Стараясь успокоить дыхание, он думает над этим снова и снова. Диван, вино, разговор, выход. Диван, вино, разговор, выход. Диван, вино… Все его тело напряглось, когда пазл начал складываться, и он что-то вспомнил. Вино. Луи ощущал себя пьяным, после того, что сказал ей, видя тот злой блеск в ее глазах, когда пытался пробраться к двери, но рухнул, сделав несколько шагов. Она накинулась на него, а он слабо оказывал сопротивление. Томлинсон вздрогнул, сжимая пальцами рубашку Гарри, в то время как воспоминания внезапно прекращаются и он начинает задыхаться от того, что хочет знать и все остальное. И вдруг это с ясностью ударяет его. То, как она тащила его к двери подвала; то, как он кричал, будто резанный, пытался сопротивляться; как она засмеялась и ударила его по голове, кричала ему заткнуться, кричала, что заставит его платить. То, как она тащила его, впиваясь своими отвратительными ногтями в его подмышки, вниз по лестнице; то, как его испуганные крики становились все слабее и слабее, прежде чем он потерял сознание из-за каких-то наркотиков, которые она добавила ему в вино. Луи дрожал в руках Гарри, дрожал так сильно, что парень проснулся с беспокойством на сердце. – Луи, – его голос медленный и уставший, и он крепче обнимает шатена. – Луи, все хорошо? – спрашивает он с чрезмерным беспокойством в голосе. – Я начинаю вспоминать… – прошептал Луи, качая головой. – Я не могу, я не могу сделать этого, Гарри, я не хочу вспоминать, – его голос ломается от рваного дыхания. Стайлс съезжает вниз, чтобы их глаза были на уровне, берет подбородок партнера в ладонь и с обнадеживающей улыбкой произносит: – Не волнуйся, с ней все покончено, Луи. Она не может больше причинить вреда, ни мне, ни тебе. Да и к тому же, мы позвонили полицейским по дороге в больницу, так что она сядет на очень долгое время. – …Но нам все равно придется идти в суд, что если… что если они будут судить нас, а не ее… Гарри, я не могу потерять тебя снова… Гарри сильнее сжимает его подбородок, заставляя сосредоточить взгляд на себе. – Ты не потеряешь меня, понял? – он сглотнул от внезапного чувства вины, и вдруг на Луи свалилась, словно тонна кирпичей – Гарри же все еще не знал. Луи начинает: – Гарри, тебя подставили. Ты… – Я знаю, я вспомнил, – он торжественно улыбнулся, и Луи снова всхлипнул, но уже от надежды, охватившей его целиком, и врач – точнее, пациент – кое-как прижал колени к груди, не обращая внимания на тупую боль в животе. – Осторожно, а то разойдутся швы, – тихо проговаривает Гарри, мягко двигая колени Луи вниз. Вновь наступает молчание, пока Луи пытается собраться с мыслями. Он сглатывает громко, понимая, что Миранда просто-напросто сидела перед ним и убеждала в том, что его парень покончил жизнь самоубийством, а затем воображение Луи само заполняло детали. Но как ты так четко представил Джемму? Холодок пробежался по его спине. Миранда, должно быть, видела ее, в то время как начинала вести свои дела с их отцом, и описала ему. Это было до ужаса поразительно, что у женщины не было предельной точки, что она не могла остановиться, когда внедрялась в Луи, заставляла его страдать, с какой щедростью вводила ему тиопентал натрия одну дозу за другой, пока вся его реальность не была в ее полном распоряжении. И пока Луи сидел в этом трансе из воспоминаний, заставляющих все его существо сжиматься, он вспомнил еще кое-что пугающее. Мужчина проанализировал свои мысли еще раз, но из всего, что он помнил, Миранда никогда не говорила про поле; поле Гарри. Луи только воображал его – это было единственным утешением, который смог придумать для себя его сломанный мозг. Он представлял это поле, чтобы облегчить всю ту боль и страдания, которые лила на него Миранда. В конце концов, во всех иллюзиях, спроектированных Мирандой, спокойствие он находил только в поле. И затем Томлинсон вспоминает, как она кричала на него, пока курила, как прижимала к нему сигареты, чтобы только услышать от мужчины, как же он нашел ее, и, узнав она о существовании Зейна, тут же использовала его друга в качестве дополнительного рычага для создания более правдоподобной иллюзии. «Ты будешь страдать, а потом Гарри будет страдать без тебя. Я разобью всю твою жизнь на части, и после брошу тебя камнем обратно в это жалкое подобие жизни, и ты сойдешь с ума. Ты сойдешь с ума и будешь таким же, как и твой тупой маленький мальчик-шизофреник». Луи настолько погрузился в свои воспоминания, что не заметил, как его начинает трясти. – Луи, эй, Луи, – быстро говорит Гарри, двигаясь, чтобы увидеть леденящий страх на лице мужчины. – Луи, что случилось? Скажи что-нибудь, – он стал на колени, начиная трясти Томлинсона за плечи так осторожно, как только мог. Рот Луи никак не мог закрыться от рваных вздохов, и он смотрел не на Гарри, а сквозь него, как ненормальный. Его пульс хаотично учащался, о чем свидетельствовал кардиомонитор, паника Гарри так же возрастала, пока он снова и снова тряс Луи за плечи. – Не делай этого со мной опять! – кричит парень, и внезапно он останавливается. Взгляд Луи приковался к беспокойному лицу Гарри, и его больше не трясло, но когда он понял, что произошло, то глубоко задышал. – Обещай, что никогда вновь не причинишь мне боль, – резко выдал Луи, чем шокировал Гарри, и он отстранился. Парень открыл рот, но оттуда ничего не вышло, никаких слов, никаких звуков, – страх украл все это. В палате повисает затяжная пауза, пока Луи наблюдает за почти суровым выражением лица Стайлса. Гарри очень хочет сказать «Да, я обещаю», но что-то останавливает его. Он очень хочет сдержать это обещание, но его расстройства могут этому ой как помешать. А затем брюнет думает, а по его телу пробегают мурашки, что он не сможет вновь причинить Луи боль, даже если попытается. – Я обещаю.