Самое главное

– Ты специально, да? Ты, черт возьми, специально! Кихён старался сладить со своим гневом, но получалось у него очень плохо, и Хёнвону приходилось держать его, обхватив обеими руками, чтобы он в приступе злости не забыл о положении, в котором находился. Маленький, но твердый кулак впечатался в его плечо, и Хёнвон поморщился – у Кихёна была тяжеленькая ручка, и он уже успел ударить несколько раз в одно и то же место. До конца сцепки оставалось еще минут десять. – Как ты мог? Я же просил, ты же обещал… – Я не обещал, – осторожно напомнил Хёнвон, зажмуриваясь заранее и получая вполне ожидаемый тычок в свое многострадальное плечо. – Так ты специально? Нахуя, а? Зачем? – Я не знаю. Так получилось. – «Так получается» когда у тебя гон, а не когда у меня течка! Как ты мог забыть? Ну, зачем, зачем, черт бы тебя подрал?! Да чтоб ты… Хёнвон отпустил одну руку и зажал ему рот ладонью, пока Кихён не сказал еще чего-нибудь интересного. – Не дергайся, иначе поранишься. – И тебе заодно член оторву, – глухо, через ладонь, сказал Кихён, прежде чем мотнуть головой, высвобождая свое лицо. – Ну, зачем… а если я забеременею? Тебе же все равно, конечно, не тебе же под наркоз ложиться, не тебе же смотреть, как его выбрасывают в ведро… не тебе же это сниться ночами будет потом, не тебя будет совесть жрать годами, блять, просто годами сжирать изнутри за то, что ребенка убил… ну, как так, ну зачем… – «Убил»? Кихён-а, ты о чем сейчас? Ты думаешь сделать аборт? Кихён зыркнул на него так, словно надеялся расстрелять взглядом, а потом отвернулся. – А что еще остается? Как я могу сейчас родить? Как ни крути, в моей жизни никогда не бывает подходящего времени. У меня нет ни дома, ни нормальной работы пока еще… я не потяну ребенка. Не сейчас. – Но я же здесь. – Тебя слишком много «здесь», – вредно вставил Кихён. – Лучше бы тебя «здесь» не было сейчас. – Ты понял, что я хотел сказать. У тебя есть дом, ты же не живешь на улице. И работа – да черт с ней, моих денег хватит. – Но замуж же я не могу за тебя выйти! Сука ты, Хёнвон, – уже со снижающимся градусом агрессии подытожил Кихён. – Какая же ты сволочь. Скотина. Говнюк. – Ладно, называй, как хочешь. – Надо было уже месяц назад перестать трахаться с тобой, как ты начал кожу на моей шее прикусывать. Надо было уже тогда понять, что ты выкинешь какую-нибудь поебень в один прекрасный день. Я не твой омега, Хёнвон, у тебя другой будет. Не привязывайся ко мне. Потому что страдать я буду, не ты. – Но сейчас здесь только мы с тобой, – опять перехватывая его обеими руками, напомнил Хёнвон. – И я возьму на себя… – Вот блять только этого не надо! – А чего ты хочешь от меня? – поинтересовался Хёнвон, уже начиная злиться и страшно желая, чтобы сцепка, наконец, закончилась. – Что я сейчас должен сказать? Что бы я ни говорил, тебя все злит! – Да поздно уже что-то говорить, думать лучше нужно было! Как ты мог не заметить? Как можно было вот настолько опоздать и не вытащить, что теперь… – А нахрен ты спрашиваешь меня тогда, зачем я это сделал? Все равно уже все случилось, Кихён, хватит кричать! – Легко тебе, – утыкаясь носом в его порядком избитое плечо, уже гораздо тише сказал Кихён. – И ты тоже сейчас орешь. – Потому что ты не успокаиваешься по-другому. Они пролежали так до самого конца, но не разлепились, даже когда появилась такая возможность. Кихён притих и теперь просто лежал, все еще зарывшись носом в его плечо. Хёнвон знал, что он не спал, но заговорить решился только значительно позже, когда начало темнеть. – Прости меня, Кихён-а. Я не буду говорить, что не нарочно, потому что это глупо. И мне не жаль, честно. – Сука. – Я это уже слышал. – Долбоеб. – А это новое. – Сволочь… – Расширяй лексикон. – Иди на хуй. – Не могу. Кихён все-таки засмеялся. – Самое плохое… знаешь, что самое плохое? Что ты потом пожалеешь, – сделав ударение на слове «потом», сказал Кихён. – Я уже сейчас это вижу. А мне ты выбора не оставил. Сейчас у тебя хуйня какая-то в голове, я честно, не знаю, что там у тебя, да и ты тоже, наверное, не знаешь сам. А еще хуже, что до конца течки еще долбанные сутки, и я в ближайшее время все равно не смогу без тебя жить. Я даже как следует обидеться не могу, потому что ты мне нужен. * Хёнвон не стал рассказывать об этом Хосоку, поскольку этот его промах не обязательно должен был вылиться в беременность, но именно это и произошло. Уже после его гона, выждав достаточно времени, Кихён сообщил, что его худшие ожидания оправдались. Они как раз пили чай – это уже превратилось в традицию, которую они соблюдали после каждой течки или гона. Кихён сидел и жевал печенье, задумчиво глядя в окно – свет они не зажигали и просто ждали, когда стемнеет. Сидеть при тусклом ночном свете тоже было привычкой, появившейся в последнее время. Со стороны их дом, наверное, выглядел пустым. Хотя именно сейчас он и был живым на сто процентов – как никогда прежде. – Все-таки он здесь, – положив руку на живот и вздохнув, сказал Кихён. – Я проверился еще до твоего гона. Не стал говорить, чтобы ты не мучился, а то ты и так страдать горазд. Хёнвон даже не поверил с первого раза – почему-то показалось, что Кихён решил постебаться таким жестоким образом. – Чего молчишь? – буркнул Кихён. – Скажи уже что-нибудь. Например, что дашь денег на операцию. Я сейчас не смогу ее оплатить. И вот что мне делать? – Родить, – ответил Хёнвон, предполагая, что сейчас Кихён попытается надеть на его голову какую-нибудь кастрюлю или даже еще не совсем остывший чайник. Вопреки его ожиданиям Кихён просто ухмыльнулся. – «Родить»? А дальше что? Я не могу притащить в этот мир кого-то просто так. Только придурки так поступают – приводят сюда детей, а потом не могут нормально их воспитать и обеспечить. – Я уже сказал тебе тогда. Ты останешься здесь, никуда не уйдешь. – А твой гон? Что в следующий раз будешь делать? Если я оставлю его, то тебе уже нельзя будет так со мной обращаться – повязывать по надобности и без. – Врач сказал, что уже можно пить средние по силе блокирующие. Сейчас это безопасно. Все альфы так делают, когда их омеги носят детей. – «Их омеги»… эх, что ж делать-то… господи… – Хватит об этом, пожалуйста. – Ты ненавидишь эти разговоры, знаю, – поворачиваясь к нему, кивнул Кихён. – Но что я сейчас могу? Хёнвон подумал, что Кихён, наверное, не хотел рожать от него – не хотел вынашивать его ребенка. Он ведь помнил, каково это – знать истинного и любить его, спать с ним, быть с ним. А Хёнвону и сравнить было не с чем. Может быть, то, что он пытался отдавать Кихёну – может быть, все это было просто смешным по сравнению с тем, что делал тот парень? Вспомнились эти горькие слова из старого фильма «Мужчина и женщина» - еще того, снятого Лелушем. «Что бы я ни сделал, мне никогда не побить его. Он умер и навсегда остался идеалом». Все это он знал еще до того, как по дурости повязал течного Кихёна. Знал и все равно сделал по-своему. Хотя сейчас он даже не совсем понимал, действительно ли сделал это осознанно или просто поддался своему горячему желанию, которое глушил, но не убивал в течение последнего года. Нужно было придушить эту искру – погасить ее, как только она появилась. Но нет, ему казалось, что он держал ее под контролем, и она в один прекрасный момент просто вспыхнула и сожгла его. И Кихёна тоже, наверное. – Не смей его обижать. Не смей даже думать, что сделаешь с ним что-нибудь, никогда не называй его лишним, – опуская взгляд на свои руки, контуры которых уже начали расплываться в полумраке, сказал Хёнвон. – Он и мой тоже – настолько же, насколько и твой. Я бы… я бы сейчас его у тебя забрал, если ты его не хочешь. Но потерпи еще немного. – Не говори таких вещей. Конечно, я не буду его травить или делать что-нибудь такое. Кто я, по-твоему? Изверг какой-то? – Кихён даже засмеялся. – Ты сможешь полюбить его? Ты же не хотел, это я тебя обманул. – Но растить его в себе буду я. Это мой дар, как омеги. Мне жаль, что ты не почувствуешь этого – что он живет внутри тебя. – Мне достаточно того, что он живет внутри тебя. * Той же ночью он все-таки рассказал обо всем Хосоку. Правда, уже выболтав, задним числом подумал, что нужно было спросить у Кихёна, как он к этому относился, но потом успокоился – все равно Хосок об этом бы узнал. Он приходил по выходным и видел Кихёна почти каждую неделю. – Вот ты… ну ты даешь… ты реально специально что ли? – Я уже не знаю. Я забыл в тот самый момент, когда он начал меня лупить. Из памяти вышибло. Хосок гоготнул в трубку, но смешно ему не было. – Вот серьезнее давай, это тебе не игрушки. Это на всю жизнь. Ты уже никогда не сможешь забыть о том, что у тебя есть ребенок и никогда не отмотаешь время назад. – Да, сонсэнним, я запомню. А не пошел бы ты?! Я и так знаю. Мне вот, Кихён забыть не дает. Но даже если бы этого не произошло, я все равно бы помнил. Кихёна одного, без ребенка. Но теперь он есть – ребенок есть. Он не появится, и не «будет», как говорят другие родители, он уже живет. – Ты… ты его хотя бы любишь? – Да. – Дурак, я про ребенка спрашиваю. Ты уже его любишь? Это важно. Полюбить прежде, чем увидишь. Прежде чем живот даже расти начнет. Это очень важно. Желанные дети красивее и счастливее. Хосок знал об этой жизни куда больше, чем можно было подумать. Знал ниоткуда – просто потому, что был внимательным и не пытался отгородиться от жизни своим умом, как это делал Кихён. Хосок был открыт для того, что ему давала судьба, и отсюда бралась его мудрость, распространявшаяся на все. Даже на то, чего с ним никогда не происходило. – Я… я тоже про ребенка. Конечно, он ведь мой. – Тогда дерзай. И думай о них. Что бы ни случилось, да? – Да.