Самое главное

Ему было не наплевать на доль и на традицию годовалого юбилея в целом. Хёнвон был воспитан в почтении к традициям и наследию предков, и понимал, как много этот день значил для родителей. Поэтому ему хотелось присутствовать там, но… Но поскольку доль ставили в узком кругу, в котором не было места для Минхёка, все приобретало иной смысл. Он не мог принудить Кихёна принять Минхёка – Кихён выносил Хёбин, он ее родил, он не спал с ней ночами, он делал все для нее и из кожи вон лез, чтобы всем ее обеспечить, не отдавая при этом нянечкам. Он имел все права отпраздновать этот день так, как ему хотелось, но он позволил Хёнвону забрать Хёбин на несколько часов, и это уже было счастьем. Но Хёнвон также не мог приехать без Минхёка – по крайней мере, не мог участвовать во всем без него. «Я поеду к своим родителям, потому что они накрывают доль для Хёбин, но тебе туда нельзя, так что не мог бы ты посидеть дома один?» Можно было бы просить о подобном, если бы они были вместе чуть дольше – хотя бы пару лет. Тогда они могли бы безраздельно друг другу доверять и отпускать с закрытыми глазами, но сейчас Хёнвон не мог настолько ранить Минхёка и наплевать на его чувства – Минхёк и так никогда не показывал, что его задевали эти постоянные контакты с Кихёном. А ведь его задевал тот факт, что Кихён съехал уже после того, как они с Хёнвоном встретились, потому что это означало, что они так и жили бы вместе, если бы он сам не появился в пределах видимости. Этого было достаточно. Поэтому Хёнвон решил поехать к родителям посмотреть видео и вернуться домой. И ничего не скрывать, если Минхёк спросит его об этом. Но это оказалось до смерти тяжело. * Когда Хёнвон приехал, Кихён уже был на месте – у парадной двери стояла коляска. Он вошел с черного хода, добрался до комнаты с экраном и уселся в подготовленное мамой кресло. Она и сама вошла уже через минуту. – Дорогой, – целуя его в лоб, совсем как в детстве, вздохнула она. – Милый мой мальчик, который так старается никому не причинить вреда. Ну, что ты? Это всего минутка, ты никому не изменяешь. Это ведь твоя дочь, верно? Минхёк поймет. – В том и дело, мама, – перехватывая ее руку и осторожно сжимая в своей, возразил Хёнвон. – Ему слишком много всего приходится понимать. И потом… Кихён, наверное, не хочет меня видеть. Он не приглашал меня. – Это твой дом, – напомнила она. – Ты отец Хёбин. Что еще нужно? – Нет… я ведь действительно во многом виноват перед ними, так что не буду лезть и усложнять. Он сказал ей то, о чем даже сам боялся думать, и теперь ему стало легче. «Кихён не хочет меня видеть». – Хорошо, как хочешь, – согласилась она. Мама никогда ни к чему его не обязывала, и в этом заключалась ее сила. Наверное, потому и отец перед ней не устоял – Хёнвон представлял, сколько свободных омег было вокруг него после того, как он овдовел, но отец выбрал бету. Не потому, что она была красива – а в этом ей тоже нельзя было отказать – а потому, что выбрал ее сердцем, полюбив в ней эту мягкость, за которой скрывалась стальная выдержка. Хёнвон тоже любил в ней это. Она ушла, и уже минут через пять появилась в кадре. Еще чуть позже появился отец. Столик уже поставили, причем так, чтобы Хёнвон мог все хорошо рассмотреть – почти прямо перед камерой. Осталось только навести объектив и приблизить картинку. Отец даже установил специальный микрофон, чтобы Хёнвон мог все хорошо слышать – для звука велась отдельная трансляция. Кихён и Хёбин появились чуть позже. По такому случаю Хёбин нарядили в крошечный светло-голубой ханбок с блестящей лентой на груди, и выглядела она просто уморительно. Хёнвон уложил локти на стол и приблизил лицо к монитору. Хотелось заметить и записать каждую деталь – собственными глазами. Кихён был одет в просторную розовую рубашку навыпуск и черные брюки, и Хёнвон мысленно похвалил его за это – для дочери он выбрал женские цвета, для себя все-таки мужские. Хотя церемония и проводилась только в кругу семьи, Кихён решил соблюсти все приличия. Конечно, Кихён не спускал ее с рук, поскольку в широкой юбке она могла запросто запутаться – она ведь и ходить начала всего за пару дней до своего первого юбилея. Правда, когда они подошли к столику, ему пришлось все-таки ее оставить. Кихён поставил ее на ножки, проследив, чтобы она взялась за столешницу обеими руками, а потом отошел назад. Ее тонкие еще младенческие волосы красиво завивались на затылке, и когда она в растерянности повернулась к нему, ища взглядом папочку, эти кудряшки миленько качнулись, отчего у Хёнвона защемило сердце. – Хёбин-а, смотри на столик, – ласково попросил ее Кихён. Он никогда и ни с кем не говорил таким голосом. Только с ней. Но Хёбин потянулась к нему одной рукой и несколько раз сжала и разжала пальчики, пытаясь дотянуться до него. – Хёбин-а, посмотри, сколько здесь всего интересного, – обратилась к ней бабушка, подходя чуть ближе. – Посмотри, дорогая, выбери, что тебе нравится. Хёбин ничего не нравилось, она смотрела на своего папочку и звала его, продолжая двигать пальчиками так, словно хотела схватить его в кулак. Кихён широко улыбался ей со своего места, и от его улыбки становилось еще больнее. – Хёбин-а, ну пожалуйста. Это же твоя судьба. Хёбин, наконец, надоело, и она с размаху уселась на пол, собираясь заплакать – даже сделала очень глубокий вдох. Голос у нее был басистым, что всегда умиляло Хёнвона – если бы Кихён не повесил ей сережки, все считали бы ее мальчиком. Папочка тут же оказался рядом, Хёнвон даже не понял, как это произошло, и Хёбин вцепилась в его рукава, обиженно сопя, но уже начиная успокаиваться. – Милая, обнимашек будет сколько хочешь, только вначале выбери что-нибудь со столика, – уговаривал ее Кихён, перетягивая к себе и легонько похлопывая по попе. – Это твое первое в жизни задание, а ты ведь у меня умница, так что справишься обязательно. Отец, наблюдавший за этой сценой достаточно долго, решил, наконец, вмешаться. – Кихён-а, тебе придется сесть за стол, – сказал он. Хёнвон и не знал, что теперь его родители обращались к Кихёну настолько неформально. – Сядь, не бойся, просто ничего не трогай. Да, трогать вещи на столе категорически запрещено. Ребенок должен сам решить, что взять в руки, не ориентируясь на мать или кого-то другого. Кихён кивнул так глубоко, что почти поклонился, а потом и вправду перебрался к столику и уселся, держа Хёбин на коленях. – Ты еще не оформил кредит? – спросил отец, когда Хёбин успокоилась. – Нет, – вздохнул Кихён. – Это тяжело. У меня нет официального трудоустройства, и при таких делах не обойтись без поручителя. Думаю, что если не найду подходящий вариант, мне придется просить Хёнвона, чтобы подписался где нужно. – Ты еще этого не сделал? – с явным осуждением спросил отец, и в этом его чувства совпадали с тем, что ощущал Хёнвон. Это было просто возмутительно – Кихён не хотел просить о таком пустяке и поэтому жил на съемной квартире, когда мог уже давно купить свою. Конечно, когда Хёнвон предложил ему купить квартиру, он наотрез отказался, и это было обидно, но ожидаемо. Но что не так с поручительством? Захотелось прибежать в эту комнату, схватить его за шкирку и хорошенько встряхнуть. Кихён со своей гордостью переходил уже всякие границы. – Я все еще думаю об этом. Фотографии хорошо продаются, и я работаю с несколькими сайтами недвижимости, чтобы обрабатывать снимки для них, так что, возможно, если сумею оплатить первый взнос по самому верхнему порогу, все получится и без поручителя. – Тебе все равно нужна помощь Хёнвона. Зачем ты так топчешься по его гордости? – прямо спросил отец. – Ты можешь обижаться сколько угодно, но позволь ему хотя бы так помочь тебе. Это нужно не только тебе, но и Хёбин. Кихён кивнул, не поднимая глаз. Правда, Хёнвон не мог понять, был ли он согласен с этими словами или просто соблюдал приличия. Повисла пауза, и Хёнвон решил поразглядывать стол, чтобы не думать о том, что только что услышал. На квадратной полированной столешнице были разложены разные вещи – игрушечные ножницы без лезвий и с тупыми концами, чашка с сухим рисом, ложка, бумага и ручка, стопка наличных денег мелочью, детская книга и еще много чего. Он подумал, что, возможно, этот же самый стол собрали и для него. От этой мысли стало теплее – его дочь сидела за тем же столиком, и ее судьба решалась именно так. Хёбин подняла голову и посмотрела на задумавшегося Кихёна, а потом поднялась на ножки и схватилась за край столешницы сама. Все в комнате заметно напряглись, да и Хёнвон выпрямился, ожидая, что же она сделает. Она повозила пальчиками по бумаге, сбила стопку денег, но ничего не взяла, а потом остановилась у катушки с нитками. Иглу ради безопасности, конечно, не воткнули, и она без труда вытянула свободный конец, разматывая нить и явно веселясь – на ее лице зажглась улыбка, и она развернулась к Кихёну, протягивая ему уже порядком запутанную нить. Кихён поднял взгляд на родителей и спросил так, что Хёнвон едва его расслышал: – Это же считается? Мама с готовностью закивала и, уже не скрываясь, вытерла слезы. Кихён тоже плакал, когда принимал нить из рук довольной Хёбин. Что там делал отец, разглядеть не удалось – Хёнвон и сам залился слезами. – Станет модельером или портнихой, – заключил отец, первым подавая голос. – Или будет плести судьбы. Нить можно толковать по-разному. Это очень гибкий выбор. Отличная работа, Хёбин. Столик уже успели убрать, и комната опустела – наверное, родители забрали Кихёна и Хёбин в столовую, чтобы поужинать всем вместе, а Хёнвон все сидел и смотрел в монитор. Перед глазами все еще стоял этот момент – его дочь выбрала свою судьбу и протянула ее Кихёну, желая разделить с ним этот момент и показать, что она нашла на столе. Они были так счастливы вдвоем. Без него. Черт знает, сколько времени прошло, когда отец заглянул в комнату, чтобы остановить и забрать запись, и только тогда Хёнвон отмер и поднялся с кресла. С того момента отец больше ни разу не поднимал эту тему – тему его ошибочного отцовства.