Самое главное

Сложно было сказать, началось ли это после празднования дня рождения или так было всегда, но Хёнвон стал замечать, что его родители довольно часто ездили к Кихёну или приглашали его к себе вместе с Хёбин. Они выбирали для этого специальные дни, чтобы не пересекаться с ним и Минхёком. Его это озадачивало, хотя он и понимал, что для них общение с внучкой было вполне естественным. Его родители словно проживали две жизни – одну они посвящали своему сыну, а вторую своей внучке. В конце лета, когда Хёбин уже научилась хорошо ходить без поддержки, Хёнвон заехал к родителям без предупреждения. Такое случалось и раньше, и его всегда заверяли, что в этом доме ему были рады в любое время, так что он не видел в этом ничего плохого. Минхёк был в отъезде, и Хёнвон решил не оставаться в доме в одиночестве. Наверное, им стоило пожениться, но никто из них еще не говорил об этом всерьез. Они будто зависли в этом странном состоянии, когда сближение, которое до этого продвигалось вперед довольно быстро, неожиданно остановилось. Хёнвон думал, что в этом могла быть и его вина, но спросить у Минхёка напрямую не решался. Во всяком случае, Минхёк мог и не ответить прямо – иногда он мягко, но эффективно уходил от тем, которые казались ему неприятными. Отец, встретивший его во дворе, предупредил, что в доме были Кихён и Хёбин, которых уговорили остаться на ночь. – Ты можешь уехать, если тебе так будет легче, – сказал отец. Хёнвон был очень осторожен во всем, что было связано с Кихёном, и родители прекрасно об этом знали. Ему всегда казалось, что, позволь он себе хоть что-то лишнее, это расценивалось бы как измена. В таком случае он бы слопал себя собственной совестью, чего ему категорически не хотелось. Однако еще меньше хотелось сейчас уезжать – после рабочего дня и почти часа за рулем. Поэтому Хёнвон попросил отца не говорить Кихёну о том, что он приехал, и просто позволить ему переночевать в старой комнате. Насколько он помнил, Кихён и Хёбин всегда останавливались в другой части дома, где они не могли разбудить родителей посреди ночи – иногда Хёбин начинала капризничать, и Кихёну приходилось укачивать ее или ходить по комнате, не спуская ее с рук. Он оставил машину в гараже, чтобы Кихён не увидел ее из окна, поужинал в своей комнате и решил уехать как можно раньше утром. Благополучно избежав столкновения, Хёнвон успокоился. Он уже собирался лечь спать, когда в его комнату постучался отец. – Я хотел тебе сказать, что твоя мама и Кихён довольно часто гуляют по саду ночью. Они не обязательно будут гулять и сегодня, просто я решил предупредить тебя на всякий случай. Ты так стараешься избежать встречи с ним, не хотелось бы, чтобы все пошло прахом. Хотя, на мой взгляд, такие предосторожности излишни. Хёнвон и сам понимал, что доходил до глупого в своем стремлении изолировать себя от Кихёна и всего, что было с ним связано. Наверное, оторваться было бы куда проще, если бы у них не родилась Хёбин, но он никогда не допускал мысли о том, что мог бы жить без нее. Хёбин была самым важным человеком в его жизни, и только насчет нее у него никогда не было никаких сомнений. Возможно, он и не подумал бы выходить в сад, но отец своим предупреждением добился противоположного эффекта. Промаявшись полночи, Хёнвон решил просто выйти в коридор и посмотреть из окна, выходившего в сторону сада, не было ли там кого-нибудь. Он помнил, что мама любила ходить по саду в одиночестве, и пару раз видел, как она гуляла в ночное время, когда ее никто не тревожил. Ей вообще нравилась темнота – она любила слушать музыку, погасив свет, а с появлением смартфонов и планшетов перестала читать при верхнем свете, хотя это и сказывалось на ее зрении. Он подумал, что если Кихён был сейчас с ней, то на кого он оставил Хёбин, но потом успокоил себя тем, что Кихёну было виднее. Тем более, что Хёбин спала очень крепко, причем с самого младенчества, да и Кихён никогда не укладывал ее в своей кровати, чтобы она не просыпалась одновременно с ним – она всегда лежала в своей колыбели, а он на своей постели, и между ними оставалось какое-то расстояние. Это было необходимо, поскольку Кихён часто поднимался посреди ночи и работал, либо занимался чем-нибудь еще. Тот парковый участок, который был виден через окно, оставался пустым, и Хёнвон зачем-то потащился из дома, чтобы оглядеться получше. Стоя перед окном и глядя из дома на залитые тусклым лунным светом дорожки, он впервые почувствовал, что мог понять страсть своей мамы к прогулкам в темноте. Очевидно, что Кихён уже понимал всю прелесть таких вот странных развлечений. В конце парка находилась беседка открытого типа с резными колоннами, и, несмотря на полумрак и приличное расстояние, Хёнвон увидел силуэт матери – она сидела спиной к нему. Возможно, она наслаждалась своим уединением, но он решил, что мог бы немного посидеть с ней – по крайней мере, это было бы справедливо, поскольку весь вечер он провел у себя и даже не показался ей на глаза. Однако уже подходя ближе, он заметил, что на деревянном полу беседки сидел Кихён, рядом с которым была старомодная коляска на низких колесах. В этой самой коляске возили Хёнвона, когда он был маленьким – ее купили специально для прогулок по территории дома. Она все еще была в отличном состоянии, и мама нашла ей хорошее применение. Хёнвон подошел еще на несколько шагов, стараясь быть как можно тише, чтобы не потревожить их. В детстве он умел ходить практически бесшумно, поскольку мечтал стать каким-нибудь черепашкой ниндзя. Правда, получилось стать только черепахой, а про ниндзя пришлось забыть. Теперь от этих неожиданно всплывших воспоминаний стало смешно. Интересно, будет ли Хёбин мечтать о чем-то подобном, когда начнет смотреть мультфильмы? Это было идиотизмом – так отчаянно скрываться и прилагать все силы к тому, чтобы избежать встречи, а теперь подбираться в темноте, надеясь хоть немного побыть рядом. Пусть даже и незаметно. Он уселся прямо на траву под беседкой – фундамент на деревянных сваях поднимался достаточно высоко, так что он мог не бояться, что кто-то его заметит, пока он будет сидеть внизу. Потом, немного подумав, перебрался к ступенькам, чтобы спрятаться в углу между перилами и опорной колонной, уходившей в грунт – оттуда можно было легко пролезть под пол, если бы они собрались уйти и подошли слишком близко. Хёнвон не делал этого уже лет двадцать – не прятался и не просчитывал варианты как малолетнее хулиганье, поэтому сейчас ему было очень смешно от собственной глупости. Если бы рядом был Хосок, было бы еще веселее. Со всей этой возней он даже не сразу понял, что Кихён и его мама о чем-то говорили. Поэтому, когда он успокоился и перевел дыхание, его почти удивил звук материнского голоса. – А что твоя бабушка сказала? – К этому времени ее уже не было. Ох, не нужно, я в порядке. Это было давно. Кажется, что совсем давно, лет сто назад. Я и сам порой себя чувствую древним старцем. Мама рассмеялась, и Хёнвон представил, как она положила ладонь на плечо Кихёна – она всегда так делала в подобные моменты. – Ну, что ты! Тебе всего тридцать, ты еще даже половину жизни не прожил. – Говорят, что с возрастом время ощущается иначе, и годы как будто летят вперед, но я ничего подобного не чувствую. – А я вот чувствую, – сказала мама. – Со временем, когда ты привыкнешь к своей нынешней жизни, дни станут пролетать мимо, не задевая тебя. Это словно ходить по одной и той же дороге – с каждым разом она становится будто все короче, хотя на самом деле остается такой же. Просто ты уже хорошо ее знаешь, и ничему не удивляешься. Так и с жизнью. – Сомневаюсь, что смогу к этому привыкнуть, – вздохнул Кихён. – Сейчас все так сложно. Да и Хёбин растет очень быстро, я каждый день замечаю в ней что-то новое. – Хорошо, что ты ценишь эти годы. Они будут одними из самых лучших. – Думаю, они будут самыми лучшими. – Нет-нет. Со счастьем, как и с болью, нет предела. Нет дна. Его не измерить и не найти. Мама редко говорила с кем-то так проникновенно и без стеснения. Хёнвон знал, что она могла быть почти поэтичной в своих рассуждениях, но трезвый ум отца часто не позволял ей вести подобные разговоры. А с Кихёном она была другой. Кихён и сам был другим рядом с ней. – Вы меня пугаете, – смеясь, ответил Кихён. – Когда он умер, я подумал, что хуже быть уже не может. Все было так неожиданно. Если бы он болел, я бы очень страдал вместе с ним, но успел бы хоть как-то настроиться. А тут… я знаю, на дорогах под колесами пьяных водителей умирают тысячи людей, и наша с ним жизнь не единственная, которую сломал этот мир, но тогда мне показалось, что не осталось совсем ничего. Может быть, я просто слишком серьезно к себе относился. Да и сейчас отношусь. – Нет. Тогда ты беспокоился не только о себе. – К сожалению. Я не рассказывал вам, что было дальше? Точнее, наверное, нужно рассказать то, что было до его смерти. До того, как я его потерял… в общем, ему не нравилось, когда я фотографировал или пел. Все это связано с людьми – в одном случае нужно проявлять к ним личное внимание, а во втором нужно дарить себя со сцены. Так что я ушел из фотосалона и перестал выступать в клубе. К тому же, я все еще не хотел метку, и другие, видя чистую шею, начинали… делать шаги. Его это раздражало. В общем, я сидел дома и занимался тем, что записывал песенки для детских центров или писал фонограмму для кого-то еще. Зарабатывал, но не очень много. А потом случилось все это… и его не стало. Кихён очень тяжело вздохнул, а потом Хёнвон услышал нервный смешок. Когда он заговорил снова, его голос едва заметно дрожал. – С квартиры пришлось съехать. Пойти было не к кому. Друзья, конечно, были, но я же не мог жить у них. И потом… ребенок. В общем, тогда как раз разрешили аборты, и я решил… Хёнвон зажал рот ладонью и уставился вперед, на ровный ряд свай под фундаментом. Он знал, что у Кихёна было какое-то страшное прошлое, но всегда предполагал, что оно было связано только с его жизнью в борделе. О том, что всему этому предшествовало, он даже не догадывался – по крайней мере, он всегда боялся мысли, что Кихён мог пройти через процедуру аборта, и усердно отгонял ее от себя. – Если ты не хочешь говорить… – Нет, простите, но я должен. Даже если вам тяжело это выслушать, я прошу простить меня, но сейчас самое время. Вы должны знать, что за человек является родителем Хёбин. – Мне не тяжело, все в порядке. Я хочу узнать. Последовал еще один еще более тяжелый вздох, и Кихён продолжил: – Я даже не представлял, как это будет. Совсем. Я не думал о том, что увижу его – еще не похожего на человека, просто темно-бордовый кусочек плоти, но… но, господи, это ведь мой ребенок! Я помню его форму, помню цвет клеток – некоторые были темнее, другие почему-то светлыми. Помню окружавшую его кровь. На таком сроке он еще не считался человеком, и мне даже не отдали его. Сказали – биомасса. Я даже не знаю, куда его дели. Выбросили вместе с вырезанными желчными пузырями и аппендиксами, наверное. Я хочу перестать об этом думать, но не могу. Даже сейчас. Он взял паузу, чтобы отдышаться, и Хёнвон, наконец, вдохнул – передышка требовалась и ему. – Будто этого было мало, потом я понял и еще кое-что. Да, я спас его от нищеты, и он не стал расти в бедности и унижениях. Я знаю, что это такое – когда ты растешь изгоем, и не знаешь, сможешь ли поесть, когда вернешься из школы. Я знаю, что такое оставаться вместе с бабушкой на улице посреди ночи, когда пьяный домовладелец вдруг вспоминает, что вы не оплатили аренду за текущий месяц. Я не хотел этого своему ребенку и подумал, что лучше пусть он вообще не рождается, чем живет вот так, но знаете… когда все случилось, я почему-то подумал, что ведь и в моей жизни случались светлые моменты. Что я был счастлив с ним, с тем, кто оставил мне ребенка. Что мы были счастливы и любимы. Я спас его и одновременно лишил всего. Имел ли я на это право? Мне было двадцать два, что я мог знать… я был идиотом. – Не вини себя. Знаю, мне легко говорить, но тогда ты, возможно, сделал правильный выбор. Я против убийства детей, но ты должен был иметь право решать, как распоряжаться своей жизнью. Не забывай – ты омега. Не меченый, не замужний. Что с тобой могло случиться? – Я думал об этом, когда пошел на убийство. А когда оно уже свершилось, я стал думать о другом. О том, что сам умертвил ребенка, в котором жил человек, которого я любил. Убил своего альфу во второй раз, своими собственными руками. Чувство вины почти убило меня тогда, и это продолжалось целый год. Потом я вспомнил, что в детстве мы с бабушкой ходили в церковь, и решил, что пора было попросить прощения – если я не мог упасть на колени перед любимым человеком или перед ребенком, то хотя бы перед господом, наверное, мог. Хёнвон никогда не замечал, чтобы Кихён молился, читал Библию, упоминал что-то о религии или делал что-либо подобное. Так что его слова стали еще одним открытием. – В Сеуле так много церквей, я даже не смог найти ту, в которую мы ходили тогда. И пошел в первую попавшуюся. Мне показалось, что все равно, куда идти, бог должен выслушивать всех. В той церкви… – Кихён сделал еще одну довольно длинную паузу. – Мне помогли в той церкви. Я встретил людей, переживших потери, по сравнению с которыми мои просто казались пустяками. Кто-то терял взрослых детей и винил себя в их смерти. Чьи-то дети совершали самоубийство и оставляли обвинительные письма. В мире столько боли. Столько мерзавцев проживает свои жизни – в аду уже нет места. Если ад, конечно, существует. В общем, я остался там. Я серьезно думал, что по-другому сойду с ума – если не буду молиться со всеми, если не буду слушать эти проповеди о прощении грехов и каяться. Это давало хоть какое-то успокоение – я не просто впустую корил себя, а целенаправленно вымаливал прощение, и мне давали надежду на то, что, возможно, если я буду прилежен, они услышат меня. Те, кого я люблю, услышат и простят. Это было жестоко – даже просто слыша эти слова, Хёнвон испытывал желание найти эту церковь и спалить ее дотла. Разве не жестоко вот так манипулировать чувствами людей? Он не знал ничего о том, чему там учили в христианстве, но откуда-то у него была уверенность в том, что милосердие не имело ничего общего с этим бесконечным культом вины. Этим священникам или как там их, им разве не следовало поднять Кихёна и сказать ему, что все будет хорошо? Если бог такой добрый, почему получить прощение, даже испытывая такую боль, настолько тяжело? – В общем, я уже не помню, как долго я там пробыл. Казалось, я обрел смысл жизни. Потом молодых людей вроде меня собрали за городом, чтобы провести несколько дней в уединении и молитвах… или я уже даже не помню, что нам обещали. На входе мы сдали свои вещи, чтобы ничего нас не отвлекало. Мы не задавали вопросов, потому что доверяли этим людям. Весь день мы действительно молились и читали, а на следующее утро я проснулся уже в борделе. Меня продали. А ту церковь закрыли через месяц – лидера посадили в тюрьму, и я был рад, что другие дураки, такие как я, больше не попадутся на его удочку. Но для меня было поздно. Со мной, правда, были проблемы – я же никому не сказал, что со времен аборта у меня прекратились течки. Так что в борделе карьера тоже не сложилась. Последнюю часть своего рассказа Кихён совсем скомкал, и Хёнвон даже был ему за это благодарен – сейчас он не выдержал бы подробностей. Через некоторое время мама спросила, как Кихён выбрался из борделя, и при чем здесь Хосок, но Хёнвон уже не слушал дальше. Все равно остальное было ему более или менее известно. Двигаться никуда не хотелось. Кихён наверху говорил и говорил, и его голос звучал уже спокойнее, без искусственной веселости или иронии, а Хёнвон сидел внизу и вспоминал детали. Вспоминал, как Кихён настаивал на своей самостоятельной жизни, как отказывался от денег и помощи, как хотел сам оплачивать свою еду. Как работал в парке, чтобы найти клиентов и найти хоть какой-то доход. Как злился, когда Хёнвон его повязал. Он думал довольно долго, и эти мысли увлекли его настолько, что он едва успел нырнуть под лестницу, когда Кихён с мамой собрались уйти. – Я побуду здесь еще немного, – остановившись у самого основания лестницы, сказал Кихён. – Спасибо, что выслушали. – Не говори так, – тепло и искренне сказала мама. – Я очень хотела, чтобы ты со мной поделился. Я надеялась, что когда-то ты откроешься мне. Так что это тебе спасибо, что сделал меня счастливой и позволил мне гордиться собой – заслужить твое доверие было непросто. Кихён тихонько засмеялся – явно смутился от таких слов. – Не задерживайся, хорошо? Хёбин, конечно, вся укутанная, но ты и сам можешь заболеть. – Хорошо. Доброй ночи. Ее шаги стихли, и Хёнвон подумал, что осталось дождаться, когда Кихён решит уйти к себе. Он порядком замерз, но теперь у него уже не оставалось иного выбора – нужно было досидеть. – Я надеюсь, ты не разочаровался во мне, – сказал Кихён, явно обращаясь к нему. – Спасибо, что выслушал. Во второй раз я уже не смогу этого рассказать, но ты все равно должен был узнать. «Я люблю тебя любым, черт возьми, о чем ты говоришь? Я люблю тебя. Теперь еще сильнее». Кихён поправил что-то в коляске, а потом ушел к дому, не дожидаясь ответа.