Самое главное

До этого момента Хёнвон никогда всерьез не злился на Минхёка – иногда они уставали друг от друга, иногда могли чувствовать раздражение или обиду, но до реальной злости не доходило. Обычно это была прерогатива Кихёна – выводить Хёнвона из себя при этом жать до победного, пока ситуация не станет реально опасной. Однако этот случай был совсем другим. Когда они бывали у доктора, Минхёк всегда входил в кабинет один, оставляя Хёнвона ждать в коридоре, однако так было, когда они посещали только невропатолога. Теперь, когда им следовало ходить и по другим специалистам, Хёнвон настоял на своем праве присутствовать и узнавать все не от Минхёка, а напрямую от врача. И первый же визит принес ему самые неприятные открытия. Он ничего не сказал ни в клинике, ни по дороге домой, но уже в спальне, немного успокоившись, поинтересовался, почему Минхёк никогда не говорил, что его «хронические мигрени» были на самом деле настоящей артериальной гипертензией, при которой беременность была не противопоказана, но все-таки очень опасна. – Сейчас я еще могу родить, – усаживаясь на кровать со своей стороны, ответил Минхёк. – Но через пару-тройку лет это будет уже затруднительно. Гипертензия постоянно развивается, и чем старше я буду становиться, тем хуже будут обстоять дела. Невропатолог говорил мне об этом – о том, что если я хочу родить, то сейчас самое время. Потом такой возможности уже не будет. Я либо ослепну, либо умру от кровоизлияния. Хёнвон уселся рядом с ним. – Но ведь это не обязательно? – Что именно не обязательно? – напрягся Минхёк. – Слепнуть или умирать от кровоизлияния. Можно же следить за собой, правильно питаться, подбирать таблетки. Можно ведь? – А ребенок? – Ребенок в любом случае родится, но отныне ты должен будешь находиться на особом наблюдении, и прекратить работать. Любые нервные потрясения и стрессовые ситуации провоцируют головные боли, и теперь я знаю, с чем это связано. Почему ты раньше не сказал? – Ты бы не разрешил мне забеременеть, – ответил Минхёк. – И я всегда боюсь той твоей семьи. Не отца с матерью, если ты понимаешь меня правильно. В последних словах не было необходимости – Хёнвон и так все прекрасно понимал. – Мы женаты, – напомнил он, расправляя ладонь и показывая кольцо. – Разве это ничего не значит? – Значит. Но Хёбин всегда будет держать тебя. – Тебе не стоило так рисковать и беременеть только ради этого. – Я и сам всегда хотел родить. Это желание есть у каждого омеги. У каждого человека вообще, вне зависимости от пола. Кто-то может взять его под контроль, а кто-то нет. Я мог бы, правда. Убедить себя в том, что я могу прожить без ребенка, могу стать счастливым. Какое-то время я даже думал, что так будет лучше, ведь у тебя уже есть дочь, и ты не будешь настаивать. Но потом я понял, что тебе важно не только то, что Хёбин твоя дочь, но еще и то, что ее родил Кихён. Именно он. Я не знаю, что связывало вас в прошлом, но даже если сейчас из всего осталась только дочь, это все еще очень крепкая нить. Хёнвон подумал, что это было просто глупо – забеременеть по такой не вполне определенной причине. Тем более что он и так свел к минимуму общение с Кихёном, и это не могло не повлиять на его отношения с Хёбин. С тех пор, как они с Минхёком официально зарегистрировали отношения, прошло уже почти четыре месяца, и за это время он ни разу не виделся с Кихёном, а с Хёбин – всего три раза. Кихён все понял – он ни на чем не настаивал и никогда не звонил первым. Он не присылал фотографий Хёбин и не устраивал им сеансов видеосвязи, он вообще никак не давал о себе знать. Иногда Хёнвон обращался в банк и интересовался, как шли дела у его подопечного, на что ему отвечали, что выплаты шли по графику, и Ю Кихён никогда не запаздывал с платежами. Это все, что он позволял себе – узнавать, не нужна ли была помощь в выкупе жилья. Иногда он переводил солидные суммы на счет Кихёна, но тот никогда ничего не писал в ответ, и порой у Хёнвона складывалось впечатление, будто его деньги никуда не приходили или отправлялись на другой счет. Он знал, где находилась квартира, которую Кихён выбрал как постоянное место жительства, но никогда не ездил туда, стараясь отгородиться и боясь себя самого. Если он считал, что ему было тяжело полтора года назад, год назад, полгода назад, он ошибался. Больно ему было теперь. Нежность, которую он чувствовал к Минхёку, трепет сердца и тепло по отношению к растущему в его животе ребенку, беспокойство о будущем – все это было таким естественным и приятным, что казалось, будто он действительно находился сейчас на своем месте. Но стоило показаться хоть малейшей мелочи, напоминавшей о Кихёне и Хёбин, как все взрывалось к чертям. Хёнвон никогда не понимал людей, утверждавших, что умеют любить двоих или троих. Любовь может быть только единственной, иначе это уже что-то другое – более эгоистичное. Тогда что происходило с ним? Хёнвон не знал, как к себе относиться, не знал, как понять, что чувствовал. Он пытался проанализировать свои чувства к Минхёку, а потом бросал это дело, понимая, что все уже зашло слишком далеко, и было поздно. Но через какое-то время, проснувшись ночью от слишком реалистичного ощущения присутствия Кихёна, он поднимался с постели и вновь принимался копаться в своей голове. Хёнвон еще никогда в жизни не ненавидел себя так сильно – он испытывал к себе крайнее отвращение, поскольку понимал, что в любом случае оказывался мерзавцем. Если все, что он испытывал к Минхёку, было подделкой на уровне гормонов и природной совместимости, то ему не следовало давать этим отношениям шанс. Если то, что тянуло его к Кихёну, было просто похотью, то он был просто последним скотом, последовавшим за своим желанием и отказавшимся нести ответственность. Хёбин была реальной, она росла и взрослела без него. Что он наделал? Может быть, Кихён мог бы встретить другого и выйти замуж, родить детей уже в настоящем браке и стать счастливее? А теперь… Правда, от мысли, что Кихён мог быть с другим, его просто до костей пробирал холод, и он опускался еще ниже в собственных глазах. Как он мог ощущать подобное, когда сам делил постель с Минхёком и при этом ничем не мучился? Он постоянно думал о том, что мог теперь со всем этим сделать, и приходил к выводу, что, если уж последствия его глупости оказались настолько катастрофическими, дальше оставалось лишь остерегаться других ошибок. Поэтому он боролся со своими мыслями, стремился быть хорошим мужем и искренне заботился о Минхёке и их будущем ребенке. Когда они бывали рядом, для Хёнвона ничего не имело значения – он чувствовал себя свободным и не сомневался в том, что его жизнь была правильной. Однако в минуты, когда они разлучались – пусть даже на время сна – на него беспощадно набрасывались сомнения, норовившие съесть его изнутри. Решив отпустить Кихёна, он не отказывался от Хёбин – заглядывал на сайт детского сада, в который она ходила, просматривал видеозаписи и фотографии ее группы, слушал, как она рассказывала стихи и сказки, наблюдал за ее открытиями и достижениями. В свои два года она умела массу всего, и на взгляд Хёнвона, отлично справлялась с любыми задачами. Так что помимо денежных переводов Хёнвон старался участвовать в ее жизни должным образом, пусть даже и так незаметно. Через некоторое время его совесть слегка притихла, и он решил, что находился на правильном пути – перестал вмешиваться в жизнь Кихёна, поддерживал Хёбин и старался отдавать Минхёку и малышу все, что только мог. Правильная жизнь выматывала его, но Хёнвон надеялся, что так было только сейчас. Он не говорил об этом с родителями и не стремился поделиться своими мыслями и переживаниями с кем-то другим, но временами на него накатывало дикое желание выложить все Хосоку и признаться даже в том, что он скрывал от себя самого. В том, что ночами ему все еще снился Кихён – в основном сны были самыми обычными, и только очень редко эротическими. Во сне он мог поругаться с ним из-за вечной курицы на ужин, посмотреть его фотографии, послушать его рассказы о том, как Хёбин переворачивалась на животик и обратно на спинку. В этих снах он почему-то уносился в то время, когда Хёбин только родилась и проживала свои первые месяцы, они с Кихёном уже не спали вместе, но все еще общались как добрые друзья. Теперь казалось, что именно тогда они и были ближе всего. И это тоже было предательством, пусть и не зависело от него – уж сны-то свои он контролировать точно не мог. После таких снов он был особенно внимателен к Минхёку – словно пытаясь искупить свою вину, не отходил от него ни на шаг. Заглядывая в себя, Хёнвон понимал, что никто не заставлял его находиться рядом с мужем, никто не принуждал его к этому – он хотел заботиться и дарить себя, он был почти до небес счастлив, когда чувствовал, как под ладонью толкался малыш. Это счастье было настоящим. Хёнвон думал, что еще немного, и в его голове случится настоящий слом – когда он проведет четкую границу между тайной нереальной жизнью и той, что была в настоящем. И тогда его личность раздвоится. А потом, когда малышу в животе Минхёка исполнилось шесть месяцев, случилось нечто другое. Они с Хосоком впервые за пару последних лет остались после работы, потому что Минхёк гостил у своих родителей, а Хёнвон заканчивал важный проект и не мог к нему поехать. Однако все документы были подписаны раньше, чем он предполагал, и Хосок уговорил его остаться и отметить все в старом стиле – просто посидеть вдвоем в кабинете, выпроводив всех сотрудников. Разговорившись и расслабившись, Хосок заметил: – Ты постоянно говоришь о Минхёке и малыше. Это хорошо. Я уже боялся за тебя, но ты оказался гораздо сильнее. – Ну, да, – ухмыльнулся Хёнвон. – Видел бы ты меня изнутри. Там странная смесь из дерьма и крови, честно. Хосок сморщился: – Фу, ну и сравнения. – Это не сравнения, это правда. К тому же, много ли сил нужно трусам, прячущимся от своих детей? – Не неси хуйню, – фыркнул Хосок, делая глоток прямо из горлышка. – У них все хорошо, в том числе и благодаря тебе. Кихён вообще собрался машину купить на те деньги, которые ты ему перечисляешь постоянно. Он их не тратил, веришь? Теперь вот выбирает, спрашивает, что лучше. Я в маленьких машинах не очень разбираюсь, а он вообще ничего не знает. Так что я даже не знаю, что в итоге получится, но я ему присматриваю что-нибудь постоянно. Что-нибудь купим, конечно. – Только нормальную выбери, чтобы с ребенком можно было ездить. – Я ж не тупой. Точнее, тупой, но не настолько, – улыбнулся Хосок. – Я понимаю, что нельзя для ребенка выбирать что попало. Кихён тоже просто уже не может в общественном транспорте ездить. К нему постоянно всякое липнет. Ну, всякое, это… шея-то чистая, – зачем-то пояснил он. – И с ребенком. Все думают – вдовец или брошенка. Он, вообще-то, почти вдовец, но ребенок не от того альфы. А отбиваться он нормально не умеет – говорит гадости и людей злит. Те уже просто чисто из желания насолить ему продолжают напирать. Мда, с языком у Кихёна всегда был непорядок, Хёнвон это отлично помнил. – Тогда лучше купить побыстрее. Знаешь, ты выбери ему хорошую машину, подороже, а я денег еще добавлю. – И он узнает, что я тебе все рассказал о машине. Ты ж его знаешь – насмерть мозги затрахает. Такой он. – Но это все же лучше, чем если он будет ездить непонятно на чем. – Ну… может, я ему добавлю. А ты потом мне отдашь, если тебе так будет проще. – А у тебя он возьмет эти деньги? – засомневался Хёнвон. Не без оснований, конечно. Хосок усмехнулся, причем ему было реально смешно. – Возьмет, наверное. Это ж не метка, о которой он уже два раза говорил. Думаю, в третий раз он уже напрямую скажет, что не шутит. Что? Какая еще метка? – Не понял. – Он просит метку поставить, – пояснил Хосок, отпивая еще и облизывая губы. Как-то он умел пить из бутылки, чтобы потом не нужно было вытираться рукавом. – Все равно, говорит, уже с другим не свяжется и замуж не собирается, а с чистой шеей не только в автобусах хреново. Он же, как Хёбин в сад отправил, стал работать в галерее – композиции для выставок строит, у фотографов там на подхвате. И там тоже всякое случается. Все-таки он смазливый, да и голос приятный. И пахнет ничего так. – Вы совсем ебнулись? – выпрямляясь и встряхиваясь, спросил Хёнвон. – Это же на всю жизнь! И как вы после этого дружить собираетесь? – Да нормально все будет. Он же такой мужичок – если сказал, сделает. А он говорит, что ему только метка нужна и ничего больше. Он не кокетничает, я знаю. – Но… вот же блять, я думал, ты умнее. – Спасибо, хоть так. А я вот никогда не думал, что я умный. Хёнвон покосился на бутылку и, немного подумав, открыл еще одну. Этим вечером можно было и напиться.