Самое главное

Даже если бы Кихён не предупредил его, что нужно что-то придумать, Хёнвон все равно не стал бы выкладывать Минхёку всю правду и калечить его своими неуместными признаниями. В конце концов, этот его срыв ни к чему не привел, а можно сказать, сделал только хуже, хотя до этого Хёнвон искренне верил, что все и так было до предела плохо. Однако с Кихёном было по-прежнему очень сложно, и его упрямство делало общение невозможным. Хёнвон решил больше не страдать и не мучиться. Он решил продолжать жить так же, как и до этого, и дать себе шанс быть счастливым. Он дал себе слово, что в первый и последний раз обманывает Минхёка и накладывает эту тень на их совместную жизнь. Заезжая в сауну, отмокая в ванне, покупая новый костюм и выбирая кондитерскую, он думал только о том, что больше никогда не позволит себе быть настолько отвратительным. Потому что сейчас он не был похож на человека, заметающего следы преступления – он был этим самым человеком по-настоящему. В нем все еще бушевала злость, и ванна нисколько не помогла, хотя раньше он мог прийти в относительное равновесие после посещения сауны. Его раздражал новый костюм с блестящей тканью, суливший новые вопросы от Минхёка – тот помнил все костюмы Хёнвона и должен был в любом случае заметить то, чего еще ни разу не встречал в их общем гардеробе. Он злился на себя, когда выбирал пару пирожных в кондитерской, чтобы оправдать застрявшие остатки природного запаха Кихёна, которые могли бы теоретически где-нибудь задержаться – в портфеле, например. Особенно сильным этот запах был во время течки, но Хёнвон чувствовал его и в обычное время, а, судя по тому, как возросла чувствительность Минхёка во время беременности, он тоже вполне мог все это заметить. Он приехал домой, встретился с мужем, и намеренно солгал, сказав, что сразу после того, как они с Хосоком разошлись, он поехал в сауну, где случайно уснул. Выручило то, что ходить в сауну он действительно любил, но делать это вместе с Минхёком в последние месяцы не мог ввиду его интересного положения. Так что Минхёк не стал больше задавать вопросов и даже пропустил мимо новый костюм, но при этом обрадовался пирожным и благополучно обо всем забыл. Или заставил себя забыть. А может быть, притворился. Утешало только то, что это был последний раз, когда Хёнвон пошел на это варварство в отношениях. Он знал точно, что больше подобного в их браке не будет. * Он и до этого считал, что принял вполне твердое решение, однако после знаменательной ночи, когда он чуть не поставил метку Кихёну, жизнь действительно приобрела определенность. С его угрызениями совести ничего не случилось, и он все еще чувствовал вину перед Хёбин, которую в то утро впервые увидел так близко, но теперь она была единственным человеком, по отношению к которому Хёнвон поступал нехорошо. Кихён ясно дал понять, чего он хотел или не хотел от него, а для Минхёка Хёнвон делал все, что было в его силах. Он перестал грызть себя за то, что не чувствовал того самого бешеного желания по отношению к своему мужу – того, что иногда просыпалось в нем, когда они жили с Кихёном, причем такое случалось даже когда до гона оставались еще целые недели. Он перестал задавать себе глупые и ни к чему не ведущие вопросы. Увидев перед собой свою жизнь – развернув ее одним полотном и не пряча в складках ничего другого, Хёнвон понял, как ему следовало поступать. Он чувствовал благодарность к Кихёну, за то, что тот ни разу не сказал, что появление Хёбин на этом свете было целиком инициативой Хёнвона, который теперь пропал из их жизни и бросил ребенка, которого «притащил в этот мир». Возможно, им двоим было лучше без него. Возможно, Кихён вообще ненавидел его все это время. Память не возвращала никаких подробностей, и Хёнвон перестал пытаться выудить что-то еще из той ночи, когда держал Кихёна, прижав к дивану. Если сознание выбросило какие-то детали, значит, они были просто неважны. Ему было удобнее так считать. Нельзя прожить жизнь в черновике, а потом переписать без ошибок. Хорошо судить себя самого из прошлого – сейчас, когда знаешь, что делал не так, и чем оно прилетело. Гораздо сложнее сразу же принимать решения. Да, Хёнвон должен был знать, что повязывать Кихёна было отвратительной идеей, но даже сейчас, возвращаясь к себе прежнему, он понимал, что не мог остановиться. Желание иметь с этим человеком нечто большее, чем просто совместные ни к чему не обязывающие ночи, было слишком сильным. Оно и сейчас не умирало. Хотя об этом лучше было не думать. Он брал внеплановые выходные, откладывал проекты и высвобождал время всеми возможными способами, чтобы проводить его с Минхёком. Они часами лежали в постели и говорили о разном, а когда ребенок начинал шевелиться, слушали его вместе. Хёнвон не позволял себе вспоминать, как пел Хёбин, пока та еще была в животе у Кихёна – эти воспоминания были под запретом, потому что тянули за собой другие. Поэтому Хёнвон запретил себе чувствовать вину за эту свою трусость, и жил настоящим. Вроде, получалось. В день, когда Минхёк передал ему дужки стетоскопа, держа при этом головку прижатой к животу в показанном доктором месте, Хёнвон впервые подумал, что от чужого сердцебиения вполне может наступить остановка другого сердца. Его собственный пульс действительно едва не прекратился от восторга, нахлынувшего на него неожиданно и безжалостно, когда он услышал биение сердца ребенка. Они намеренно не узнавали его пол, поскольку не хотели облучать малыша почем зря, но послушать его сердце могли вот таким простым способом. Минхёк поделился с ним этой радостью, и это было бесценно. Все приобретало какую-то определенную форму, и в мире, где в последний год существовали лишь пустые оболочки, начали появляться предметы, имевшие реальную ценность и вес. Хёнвон был рад этому ощущению и не уставал благодарить за это Минхёка. А Минхёк был счастлив, и не скрывал этого. Хёнвон наблюдал за ним каждый день и видел, как тот постепенно становился спокойнее – он стал намного чаще улыбаться и смеяться, проявлял больше интереса к творчеству, начал много рисовать и слушать музыку. До прямой встречи с малышом оставался месяц. Их жизнь можно было назвать идеальной, если бы не пара обстоятельств. Одно из них было всего лишь неприятным, но не опасным – Хёнвон не мог оставить метку, пока Минхёк вынашивал ребенка. В это время его тело и без того подвергалось солидным гормональным нагрузкам, так что появление метки и вживление запаха альфы стало бы настоящим потрясением. Это было категорически запрещено, и здесь появлялся второй фактор – состояние здоровья. До этого Минхёк периодически принимал разжижающие кровь препараты, поскольку они шли в комплексе с теми, что снижали артериальное давление. Однако с наступлением беременности все изменилось, и теперь препараты, воздействовавшие на кровь, пить было нельзя. При этом его организм постоянно нагружался – иногда ему становилось больно спать на спине, и тогда он переходил в кресло. Живот давил на него, и хотя Минхёк не имел привычки жаловаться, Хёнвон все равно все понимал и чувствовал. Он знал, что Минхёку было тяжело дышать, что он порой страдал от бессонницы и головных болей, которые на последнем триместре стали просто невыносимыми. Поэтому Хёнвон мысленно поторапливал счастливое время беременности, несмотря на то, что оно дарило столько позитива и приятных мгновений. Хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Конец и наступил – без предупреждения. До этого врач объяснял, что ребенок мог не двигаться два или три дня и при этом быть в порядке – это было нормально. Иногда малыши уходили в режим молчания по разным причинам – если родитель чувствовал утомление или стресс. Поэтому в самом начале они не испытывали особого беспокойства из-за того, что малыш перестал шевелиться и тревожить их. Однако на четвертый день им все-таки пришлось обратиться к врачу. Дальше все происходило очень быстро, и Хёнвон даже не всегда понимал, что именно случилось, и кто из врачей навещал Минхёка. Говорили об отслойке плаценты и еще каких-то других условиях, выносили длинные списки лекарств, которые он покупал в аптеке, работавшей при клинике. Минхёка не выпускали из палаты, за ним присматривали круглыми сутками, но Хёнвону в больнице находиться постоянно не разрешали. На ночь приходилось уезжать и ложиться спать – чувствуя связь с ним, Минхёк не мог успокоиться, если Хёнвон оставался в больнице. Очередной ночью ему позвонили, и он сразу вскочил с постели, принимая вызов. Он не спал, и, может быть, поэтому ему не нужно было слушать то, что говорили в трубку – он знал суть произошедшего еще до того, как услышал голос доктора. Никого не осталось. В это было очень сложно поверить, но Минхёк и малыш, оказавшийся мальчиком, ушли из его жизни одновременно, не попрощавшись. Хёнвон не звонил и не сообщал никому об этом еще несколько часов – он просто ходил по больнице и делал то, что ему говорили. Если бы кто-то взял часть этих дел на себя и оставил бы ему свободное время, он сошел бы с ума.