Самое главное

Возникало много вопросов – к самому себе, к врачам и Минхёку. Найти ответы было невозможно, но даже так Хёнвон не мог себя остановить и постоянно размышлял над причинами произошедшего. Мог ли он что-то изменить? Получалось, что он был плохим мужем, потому что почти ничего не знал. Слишком поздно узнал о хронической гипертензии. Не задумался о стационарном наблюдении, пока не наступил критический момент. Слишком мало знал о том, что за процессы происходили в организме Минхёка, и насколько опасными они были. Немного позже врач, наблюдавший за Минхёком, показал документ с подписью, в котором Минхёк полностью брал на себя ответственность за свою жизнь в случае возникновения осложнений. Он придерживался этого мнения до последнего и не передумал даже в момент, когда стало совсем плохо – даже за десять минут до своей смерти он продолжал твердить, что хотел оставить ребенка. Хёнвон был слишком измотан самыми разными чувствами и не мог напрямую обвинить врача в том, что этот документ не показали ему, что его мнения не спросили и даже не поинтересовались, что он думал обо всей этой ситуации. Врач и без того сказал, что пока пациент находится в сознании, согласно законодательству Кореи, только он сам может принимать решения, связанные с его жизнью. И хотя Хёнвон был официально назначен человеком, которому Минхёк доверял дальнейшие решения в случае, если бы он впал в кому или утратил дееспособность, его мнение не было решающим до самого конца. Потому что Минхёк потерял сознание только когда стало слишком поздно. Минхёк боялся потерять ребенка. К тому же, его состояние было слишком нестабильным – оно то выравнивалось, то резко ухудшалось. При наличии подписанного документа и подобном течении беременности врачи не могли совершить прерывание в принудительном порядке. Хёнвон понимал, что его слово тоже ничего бы не значило. Минхёк воспринимал эту беременность как первый и последний шанс родить ребенка, и возможно, он был прав. Он уже слишком привык к малышу и не представлял своей дальнейшей жизни без него. И так уж получилось, что они ушли вместе, а Хёнвон остался. Он спрашивал себя, почему в тот момент, когда Минхёк мучился от головных болей и приступов одышки, он находился где-то далеко? Почему не почувствовал опасности? События той ночи размылись, и он помнил лишь страх – настолько сильный, что его почти парализовало от этого чувства. Но он не мог уточнить, возник ли этот страх до звонка из больницы или уже после него. В любом случае, почему телефон поднял его с постели? Неужели Хёнвон был настолько плох, что не сумел ощутить настоящей опасности? Чего стоили тогда его чувства? Они что – были подделкой? Хёнвон винил себя за то, что звонок не застал его за рулем или хотя бы собирающимся в дорогу. Он должен был, он был обязан почувствовать все и отправиться в больницу прежде, чем чужие люди ткнули его носом в эту необходимость. Он вновь и вновь прокручивал в голове момент их прощания, когда они виделись в последний раз, и находил в нем множество деталей – неправильностей, искаженностей, всего, что было лишним. Оставшись в одиночестве, он почти утратил связь с миром и держался только на работе. Поздняя осень сменилась зимой, и он все продолжал работать и принимать новые проекты, даже если Хосоку приходилось делать перерывы. Ему хотелось сгореть на работе, полностью истощиться, чтобы не оставалось ни сил, ни времени на мысли и бесполезные вопросы, которые все равно ничего не решали. Хосок жил с ним целый месяц, но потом им все равно пришлось разъехаться, потому что у Хосока заболел отец. Хёнвон и не почувствовал особой разницы – он настолько глубоко уходил в себя, что для него присутствие друга в доме не играло серьезной роли. Он часами просиживал в комнате, глядя в одну точку и замыкаясь в своей боли, от которой, казалось, не было совершенно никакого спасения. Почему этого не происходило при жизни Минхёка? Теперь, когда его не стало, Хёнвон не видел снов с Кихёном. Почему нельзя было раньше начать жить именно так? Он, наверное, умер бы от голода, но Хосок по-своему заботился о нем. Поскольку Хёнвон перестал покидать офис в обеденный перерыв, Хосок уходил один, но через несколько минут после его ухода в кабинет обязательно стучал курьер с коробочкой или контейнером – доставка еды была единственным способом что-то в него впихнуть. Его немного раздражало то, с какой настойчивостью Хосок заказывал ему еду, но до его возвращения Хёнвон просто забывал, что хотел поговорить об этом. Так повторялось изо дня в день, и даже когда он хотел поработать в выходные, которые Хосок проводил со своими родителями или друзьями, коробочка с обедом стабильно появлялась в кабинете. Впрочем, такие выходные случались почти каждую неделю, потому что Хёнвон просто не знал, чем занять себя в течение дня. Он все время напоминал себе поговорить с Хосоком и запретить ему покупать еду с доставкой, но каждый раз что-нибудь случалось, и он или откладывал этот разговор или вовсе забывал о нем. Прошло три или четыре месяца, и за это время Хёнвон успел попробовать все, включая уличную еду, к которой никогда в жизни не притрагивался. Поскольку он был воспитан строгими родителями, он не мог выбрасывать еду и потому съедал практически все, что ему приносили – хорошо еще, что еды обычно было не очень много. Со временем он почти смирился с этим и догадался списать телефонный номер с одной коробочки, чтобы оформлять заказы самому. Это было уже весной, и Хёнвон подумал, что вот таким интересным образом его приучили обедать вовремя, и только благодаря этой настойчивости он не умер от голода. Время не лечило, но он сумел смириться с произошедшим, понимая, что иного выбора все равно не оставалось. Постепенно эти обеды и стали каким-то маячком в его однообразных днях, в которых не было будней и выходных, а был один распорядок на все календарные клетки. Единственным, что вносило разнообразие, стали эти коробочки с едой – иногда в них были корн-доги с сухариками, иногда какие-то странные токпокки, больше походившие на очень толстую лапшу. Он понял, что в его городе готовили черт знает сколько разных блюд, а он и не подозревал об этом. Он попробовал стеклянную лапшу в черном соусе, курицу в остро-сладкой панировке и еще много чего другого. Уже помимо сознания он начинал ждать каждого следующего обеда, чтобы посмотреть, что принесет курьер сегодня. Однако он не мог заставлять Хосока заботиться о себе вечно, и в момент, когда почувствовал, что обрел достаточно сил, чтобы самостоятельно выбирать себе еду, он решил, наконец, поговорить об этой странной, но оказавшейся столь полезной для него традиции. Наверное, это было к лучшему, что он не завел разговор с самого начала, поскольку в первые недели он всерьез хотел отругать Хосока, а сейчас ему не оставалось ничего другого кроме как поблагодарить. – Спасибо, что позаботился обо мне, – сказал он в конце очередного рабочего дня. – Я взял телефонный номер этой компании по доставке еды, так что теперь сам смогу заказывать. Хосок, который уже надевал легкое пальто, чтобы выйти на улицу, замер и повернулся, глядя на него как на сумасшедшего. – То есть… а до этого кто все заказывал? – спросил он. В общем, если и был на свете вопрос, который мог разом пошатнуть уверенность Хёнвона в том, что он все-таки не двинулся мозгами и не поехал в диссоциативное расстройство, то Хосок именно его и задал. Потому что всего за секунду Хёнвона накрыла такая паника, что он даже не смог ее скрыть или даже попытаться это сделать. Неужели он действительно все заказывал сам? У него что – раздвоение личности? Что за херня? – Эй… эй, не надо делать такое лицо! Теперь испугался уже Хосок. Он оставил шарф на столе и подошел к Хёнвону. – Значит, это не ты заказывал? – поднимая на него взгляд, уточнил Хёнвон. – Я, кажется, совсем уже… Хосок схватил его за плечи, и Хёнвон даже через несколько слоев ткани почувствовал, как сильно тот испугался – наверное, так же сильно, как и он сам. – Телефон, говоришь? Ну, давай позвоним и спросим! Если приносили каждый день, то, вполне возможно, кто-то оформил типа абонемента, и тогда информацию быстро найдут. Не спеши откидываться, дружище, я же просто сказал, что это не… а, черт с ним, давай сюда свой номер быстрее! Хёнвон вытащил из кармана пиджака листочек с номером и отдал ему, продолжая думать о том, что все действительно было слишком уж складным. Вот, скажем, несколько раз он приходил в офис в воскресенье, не предупредив Хосока. Откуда тогда Хосок должен был знать, что ему нужен был обед? И вообще… Только откуда бралась незнакомая еда? Он что – заказывал что попало, лишь бы что-нибудь? Или как там вообще все происходило? – Алло? Добрый вечер, я звоню вам из… Хосок сжимал его плечо все время, пока разговаривал с оператором, принимающим заказы, и только чувствуя почти болезненную хватку, Хёнвон еще не уплыл в водоворот своих мыслей. – Хорошо, я понял, вы не можете назвать имя клиента. Да, это профессиональная этика, я все понимаю. Да, конечно. Нет, я не настаиваю. Нет, не нужно никому звонить. Я просто хочу спросить – заказывавший еду… его зовут не Че Хёнвон? Просто скажите мне – да или нет? Мне больше ничего не нужно, и не нужно называть имя, я просто хочу знать, это Че Хёнвон или кто-то другой? А, так все-таки кто-то другой… да. Да, пожалуйста. Меня зовут Ли Хосок. Да, если вам не сложно. Да, я буду на связи. Большое спасибо, я вам обязан. Хосок отключился, а потом бухнулся в свое кресло и отложил телефон на подставку под клавиатуру. – Значит, все-таки не я? – вздыхая с облегчением, спросил Хёнвон. – Я уж думал, я совсем съехал… черт, так испугался. Не хотелось бы в психоневрологический диспансер отправиться… господи, я чуть не обосрался. А кто тогда, если не ты и не я? – Сейчас и узнаем, не беспокойся, – улыбнулся ему Хосок, явно желая подбодрить. – Они сейчас позвонят тому, кто оформил подписку, скажут, что некий Ли Хосок проявил интерес и решил отменить подписку. И дадут ему мой номер телефона. И он позвонит мне. Если захочет. Я подожду, мне спешить некуда. – Ну… может, это мама. Или отец. Просто они могли не говорить мне об этом. Я почему-то только сейчас подумал, что это могли быть они. Они просто никогда ничего подобного не делали. Они хорошо меня знают – какой я капризный. – А мои отцы меня знают по-разному. Вот, кстати, пока ждем. Я давно хотел сказать тебе, но не мог вытащить на разговор, так что, пользуясь случаем, хочу поделиться кое-чем. Из своего детства. Ты же знаешь, что мои родители – истинные альфа и омега? – Да. Говорить на эту тему не хотелось, поскольку для Хосока она всегда была болезненной. – И ты знаешь, что отец всю жизнь любил другую женщину – тоже омегу? – Да. – Он никогда не пытался этого скрыть или как-то облегчить участь папы. У них всегда были скандалы на этой почве, и я всякого наслушался еще ребенком. Это был ад кромешный, уж поверь. Хреново дерьмо, честно. Я все-таки недолюбливаю своего отца-альфу. Потому что папа очень сильно страдал из-за него, но всю жизнь был несвободен, потому что… потому что ты это понимаешь лучше меня. – Ну, может и понимаю. А может, я вообще ничего не понимаю. – Понимаешь. И гораздо больше, чем думаешь. Я о том, что отец… отец вел себя как свинья – постоянно оскорблял своего омегу и моего папу. Ездил к той своей женщине. Я ее тоже ненавидел подростком. Сейчас, правда, уже нормально отношусь. Это ведь то, что я все равно не могу изменить, верно? Папа до сих пор страдает, я же вижу. В общем… ты не такой, как мой отец. И я смотрю на тебя, и думаю – почему ты винишь во всем себя? Почему ты докапываешься до мелочей в своем поведении и выискиваешь повод пожрать себя покрепче, в то время, как человек вроде моего родителя поганит жизнь своему истинному много лет и ничего не чувствует? Я знаю, говорить о своем отце такое – просто охуеть как плохо, но я просто не могу по-другому все это оформить. Я к тому, что ты сделал все. Ты сделал Минхёка счастливым, ты во всем себе отказывал и жил так, чтобы дарить счастье. И тебе удалось, понимаешь? Он же счастлив был, Хёнвон-а. Да если бы мой папа хоть день такой жизнью пожил, он бы умер без сожалений на следующее же утро. А ты отдал ему все свое время, сколько вам было отведено. И мне больно, что ты продолжаешь казнить себя, хотя вообще ни в чем не виноват. Хёнвон опустил взгляд на свои руки и вздохнул. Ответить было нечего. Что он мог сказать? Ему требовалось время, чтобы все обдумать. Пожалуй, сейчас он мог только поблагодарить за то, что Хосок хотя бы попытался как-то его утешить, и сделал это с такой жертвой – рассказав о том, о чем предпочитал молчать столько лет. Он даже открыл рот и вдохнул, чтобы начать, когда телефон Хосока запиликал, и тот выставил руку, как бы прося Хёнвона немного подождать. – Да? Да, это я. Ты чо, ты серьезно? Охренеть, ты с ума сошел? Да я… да ты что? Я просто… нет, правда? Ну-ка, повтори! Нет, я не верю! И сколько это стоило? А знаешь, еще вот назови-ка адрес нашего офиса, на который ты оформил подписку. Надо же… нет, я все равно не верю. Охуеть, это ты. А ну-ка еще раз словами скажи нормально. Хосок посмотрел на него, приложил палец к губам и перешел на громкую связь. Из динамика полился сердитый голос Кихёна. – Да блять! Сколько раз можно говорить? Это я, это я заказывал ему еду! Я боялся, что он сдохнет от голода, ну убей меня за это! Хосок перевел связь обратно, и отвернулся к своей стене. А Хёнвон почувствовал себя так, словно его душа покинула тело и вылетела через окно прямо в небо. В тусклое весеннее небо с красноватыми облаками.