Самое главное

Кихён не отказался от него и не бросил. Это было, наверное, самым главным. Значит, у Хёнвона все-таки оставались люди, ради которых стоило жить – помимо родителей, конечно. До этого момента он думал, что не должен был пытаться связаться с Кихёном и Хёбин, потому что считал, что предал их, когда решил практически оборвать все связи. Конечно, он все еще отправлял Кихёну деньги и следил за планом его кредитных выплат, но дальше этого его действия в последние месяцы не заходили. А Кихён сделал для него так много – и нашел же способ помочь, не навещая и не прикасаясь. С того вечера у Хёнвона появилась новая привычка – ездить к дому Кихёна, парковать машину где-то у дома напротив и просто сидеть, смотреть в светившиеся окна. Когда свет гас, он уезжал домой и спал до утра как убитый. Почему-то эти одинокие и почти маниакальные вечера вошли в привычку. Правда, одна пожилая женщина как-то подошла к его машине и спросила, зачем он постоянно приезжает, и он ответил, что в доме напротив есть квартира, с которой связаны прекрасные воспоминания его жизни, становящиеся ярче, когда он смотрит в знакомые окна. В общем, он не солгал, но женщина все равно поняла его неправильно – она посоветовала ему прекратить и начать искать что-то новое. Но Хёнвон не хотел ничего нового. Кихён ездил на хорошем минивэне с дорогим детским сидением. Он приезжал в половине шестого, выносил Хёбин из машины, опускал ее на землю и принимался вытаскивать с пассажирского сидения пакеты – иногда со знаком продуктового магазина в соседнем квартале, иногда с логотипом супермаркета. Хёбин обязательно просила себе что-нибудь, и Кихён обычно давал ей какой-нибудь небольшой пакетик. Судя по всему, Хёбин любила поговорить, и была веселой девочкой – она чаще всего двигалась вприпрыжку, активно жестикулировала и много, очень много улыбалась. Они выглядели счастливыми. Глядя на них, счастливым становился и Хёнвон. Иногда Кихён слегка задерживался у двери своей машины, и тогда Хёнвон начинал беспокоиться о том, что та пожилая женщина могла как-то догадаться, к кому именно он приезжал и рассказать об этом другим. Если бы Кихён узнал, что он караулил их окна по несколько часов в день, он бы точно не обрадовался. Терять возможность видеть их и наблюдать за их жизнью с расстояния Хёнвону не хотелось, поэтому он даже подумывал сменить машину или вообще купить себе маленькую квартирку в доме напротив, чтобы уже со спокойной душой проветриваться в этом дворе. Он приезжал постоянно, и сам не заметил, как Хёбин стукнуло три года. В этот день Кихён и Хёбин приехали попозже, а потом долго вынимали из салона подарки, которые им принесли родители из группы и другие детишки. Хёнвон смотрел на них и улыбался, теперь точно зная, что его дочь любима в коллективе. Да разве могло быть иначе? Никакого чувства одиночества, отверженности или потери – только счастье видеть, что те, кого он любил, наслаждались жизнью. Хёнвон совсем не думал о том, что был лишен чего-то, ему было достаточно просто быть где-то поблизости и знать наверняка, что с ними все в порядке. Даже это воспринималось как незаслуженная роскошь. Как обычно, он не стал уезжать сразу же, как только «проводил» их до дома. Он проследил за тем, как в окнах зажегся свет, отметил, как уже переодетая в домашнее Хёбин, отмечая свой ежедневный ритуал, вскарабкалась на подоконник и прилипла носиком к стеклу, дождался, пока Кихён с боем снял ее оттуда и плотнее задернул шторы. Уезжать не хотелось, и он просто сидел, положив руки на руль и глядя в окно гостиной – теперь светилось только оно. Наверное, Кихён и Хёбин открывали подарки. Потом они, возможно должны были отправиться в кухню и на время пропасть из виду – кухонные окна были в другой стене. Телефон в его кармане зазвонил так неожиданно, что он даже подпрыгнул и замешкался, прежде чем ответить. Этот номер был записан в его контактах, но он ни разу им не воспользовался, и уж тем более не принимал с него никаких звонков. Да и вообще, на дисплее его смартфона имя «Кихён-а» появилось впервые, если не считать момента, когда он сохранял контакт. Конечно, он ответил. – От долгого сидения на заднице развивается геморрой, – без предисловия начал Кихён. – Так что тащи ее сюда. Хёбин сейчас в своей комнате, разглядывает новые заколки, а потом она хочет потанцевать. Из меня танцор аховый, а вот тебе не помешает немного размяться. – И давно ты знаешь, что я здесь? – спросил Хёнвон, открывая дверцу и выставляя ногу на асфальт. – Ну… примерно с двадцатого марта. Я все ждал, когда у тебя отрастут яйца, и ты подойдешь, но сегодня, когда ты перечислил нам пять тысяч долларов на день рождения, я подумал, что так и не дождусь. И оказался прав. Хёнвон захлопнул дверцу и положил ключ в карман пиджака – было уже тепло, и даже ночью вполне можно было пройтись без плаща. Он даже сам не заметил, как оказался на месте – с бешено колотящимся сердцем и абсолютно пустой головой. Хорошо, что не пришлось стучаться – Кихён сам открыл дверь и кивнул ему, отходя внутрь квартиры. – Хёбин-а, у нас гость, – глядя на Хёнвона, но слегка поворачивая голову, позвал Кихён. – Выйди, поздоровайся. – Что за гость? Хосок-оппа? Хёбин вышла из гостиной, и Хёнвон едва не упал – пришлось прислониться спиной к двери, которую он, слава богу, успел закрыть за секунду до этого. По случаю праздника Кихён нарядил ее в красивое голубое платье с бахромой по подолу и заплел ее уже довольно длинные волосы в красивую косу с цветами. На ее ножках были белые колготки, из-за которых крошечные ступни в темно-синих домашних тапочках казались совсем уж смешными и милыми. – Нет, это… а вот сам и познакомься, у тебя же есть язык, – поворачиваясь к нему, сказал Кихён. – Привет, Хёбин-а, – опускаясь на корточки, чтобы не смотреть на нее сверху вниз, с трудом улыбнулся Хёнвон. – Меня зовут Хёнвон. Мы встречались раньше, но ты меня не помнишь. – Не помню, – согласилась Хёбин. – Хёнвон-самчон? – спросила она, как бы уточняя, как к нему обращаться. – Нет-нет, самчон – это неженатый младший дядя, – поправил ее Кихён. – Лучше просто оппа, если тебе так будет проще, – сказал Хёнвон. – Хорошо. Хёнвон-самчон, – наклонив голову набок, и словно пробуя имя на язык, протянула Хёбин. – Мы будем пить чай с пироженками-мороженками. Хёнвон-оппа будет с нами? Кихён очень быстро, почти незаметно, закатил глаза и вернул их на место, отчего Хёнвону стало еще смешнее. – Хёбин-а, приглашай вежливо. – Ой… – Хёбин явно смутилась. – Хёнвон-оппа, пожалуйста, приходи к нам пить чай с вкусняшками. Мы будем рады. И мне сегодня три годика. Я уже большая! К чему было такое странное завершение, Хёнвон так и не понял, но сейчас это не имело никакого значения. – А потом мы будем танцевать, – сообщила Хёбин. – Песенку акулы знаешь? Малыш акула, папа акула, мама акула, бабушка акула… знаешь? Умеешь? Хёнвон не знал, но был готов научиться. Кихён, шедший позади него, прыснул в кулак. – Ну, она тебе еще покажет, – предупредил он, подталкивая его, когда Хёнвон задержался на пороге. У Хёбин были глазки-вишенки и густые брови, почти как у ее папочки. А еще смешные пальчики с крупными ногтями, похожие на пальцы Хёнвона. Сейчас еще было сложно судить, но ростом она, скорее всего, пошла в Кихёна – Хёнвон вспомнил последние записи с сайта детского сада, на которых она была заметно ниже большинства других детишек. Однако, как и Кихён, она компенсировала это активностью. Под вкусняшками и пироженками-мороженками подразумевался небольшой торт-мороженое, который Кихён привез еще утром – Хёнвон этого не видел, но догадался по упаковке из цельного пенопласта с регулятором температуры и номером заказа на крышке. Пока Кихён вытаскивал торт из коробки, Хёбин стояла на коленках у низкого столика и заглядывала так, что ее голова была практически между носом Кихёна и самой коробкой, так что папочка ожидаемо попросил ее чуть-чуть отодвинуться, поскольку она загораживала весь вид. Хёбин кивнула и перенаправила свое внимание на Хёнвона, сидевшего рядом с ней на полу. – Какие у тебя любимые вкусняшки? – глядя на него с неподдельным интересом, спросила она. – Никакие, – честно ответил Хёнвон. – Не люблю сладкое. Лицо Хёбин почти вытянулось, и Кихён фыркнул, даже не глядя на нее – он наверняка знал, какой была ее реакция. – Как не любишь? – Ну, могу сладкий кофе выпить. – А вот это будешь? – указывая пальчиком на все-таки вынутый из коробки торт, спросила она. – У меня есть суп с капустой… – Нет, свой суп с капустой Хёбин-а съест сама, – отозвался Кихён со своего места. – Хёнвон-оппа только свинину признает. – Ну, не только… я много чего могу съесть, – поправил его Хёнвон. Было такое ощущение, будто он вернулся домой после долгого отсутствия. В комнате почти ничего не изменилось, разве что на стене появились и другие фотографии Хёбин, сделанные в парке детских увеселений, в ботаническом саду и аквариуме. Они не говорили о доставке еды и вообще о том, что их связывало все эти месяцы, пока они не виделись. Хёбин довольно быстро расправилась со своим кусочком торта – Кихён специально отрезал поменьше – и перешла к танцам. Хитрюга Кихён так и не присоединился к ним, так что пришлось отдуваться самому. Хёбин почти взвизгивала от восторга, когда Хёнвон показывал, как по его мнению должен был выглядеть малыш акула, а потом вся его семья по очереди. Когда дошло до дедушки, Хёбин даже захлопала в ладоши. – Оппа лучше всех показывает дедушку! В садике никто так не умеет. – Потому что оппа сам в душе дедушка, – вставил Кихён, который нахохотался, наверное, на два года вперед. Потом Кихён отвел ее в ванную, и сказал Хёнвону, что он может никуда не торопиться. И Хёнвон решил остаться, потому что не мог заставить себя сдвинуться с места. Искупавшаяся и переодетая в пижаму с черепашками Хёбин пришла пожелать ему спокойной ночи, но почему-то так и осталась. Кихён, который пришел чуть позже, даже не удивился, когда увидел, как Хёнвон качал ее на своих коленях. – Спой ей, – усаживаясь рядом, попросил Кихён. – Она любит слушать. Хёнвон не пел уже лет сто, наверное, но уговаривать его не пришлось. Еще совсем не сонная Хёбин смотрела на него с интересом и ожиданием, и Хёнвон поцеловал ее в лоб, прежде чем запеть старую песенку из своего детства – про человека, уходящего в море на долгое время и надеющегося вернуться домой. Вообще, он только сейчас и понял, что эта песенка была слишком тоскливой для детей, но он сам впервые услышал ее в садике. Он гладил Хёбин по волосам и тихонько напевал, воскрешая в памяти старые строчки, которые, как ни странно, не потерялись и теперь с легкостью оживали. Хёбин старалась не засыпать и смотрела на него очень внимательно, но на третьем куплете все-таки сдалась – ее веки начали тяжелеть, она стала медленнее моргать, а ее тело расслабилось. Он никогда – никогда! – не укладывал ее спать. Тогда почему все вышло так просто? Тяжесть ее тела была самым приятным ощущением, какое только можно было представить, и Хёнвон старался запомнить каждый миг, каждый ее вздох и каждое движение ресниц. Его ресниц. К концу песни Хёбин уже заснула и засопела, уткнувшись носом в его грудь. Кихён тоже когда-то засыпал почти так же. Когда-то очень давно. – Я покажу, куда ее отнести, – сказал Кихён, осторожно поднимаясь с дивана. Он провел Хёнвона к ее комнате и показал кроватку, а потом зажег ночник в форме бутылки кетчупа, вызвавший особенное умиление. У Хёбин были странные вещи с совершенно неожиданным дизайном. Закрывая дверь ее спаленки, Кихён улыбался – почти мечтательно и нежно. – Она помнит. Ты пел ей эту песню в те времена, когда мы с тобой еще не могли ее увидеть. Под мои колыбельные она не засыпала, а под твои… – Кихён коротко вздохнул, словно приходя в себя, а потом поднял глаза на него. – Уже поздно. Останешься на ночь? Кресло раскладывается почти на два метра, можешь поспать в нем. Отказать двум сразу – и ему, и себе – Хёнвон не мог.