Самое главное

После предоставления документов и специальной регистрации воспитатели согласились отпускать Хёбин вместе с Хёнвоном, и с лета он стал забирать ее из садика два или три раза в неделю, если Кихён задерживался в галерее. Он не рассказывал о причинах удлинившегося рабочего дня, и Хёнвон не задавал вопросов, потому что… потому что Кихён тоже ни о чем не спрашивал. У них была немая договоренность, согласно которой они не пересекали проведенную ими же черту – не интересовались личной жизнью друг друга, не давали советов и вообще никаким образом друг другу не докучали. Оставаться и ночевать в маленькой квартирке стало для Хёнвона чем-то обычным – такое случалось по выходным и иногда среди недели. Хёбин быстро к нему привыкла – она хвасталась своим подругам в садике, что теперь ее иногда забирал «оппа», и что дома они с ним танцуют, играют и читают всякие умные книжки. Кихён пытался как-то умерить ее энтузиазм, но на нее все это действовало недолго. Поначалу Хёнвон думал, что она была столь доверчива ко всем взрослым, но позже понял, что с соседями, продавцами и прочими малознакомыми людьми Хёбин была крайне осторожна. Кихён учил ее быть вежливой, но сохранять дистанцию и не быть чрезмерно приветливой или милой со всеми подряд, поэтому совсем уж незнакомым людям она даже не улыбалась. Как-то раз он решил поговорить об этом с Кихёном, и услышал довольно интересный ответ. – Она всегда так делала. С самого внутриутробного развития. Хосок мог сколько угодно обниматься с животом, но она так ни разу ему и не ответила. А когда подходил ты – пожалуйста. Даже если рядом сидел. Она… многое понимает без подсказок, просто потому, что ты ее отец. – Это тоже своего рода связь, верно? – заметил Хёнвон, откидывая голову на сидение дивана. Он сидел внизу, на ковре, а Кихён смотрел на него сверху, полулежа на самом диване. Так что макушкой Хёнвон упирался в его бедро, и в этом контакте было что-то приятное – Кихён не позволил бы кому попало вот так прижиматься к его бедру, но при этом они все еще не касались друг друга руками. Хёнвон всегда спал в кресле, а Кихён на диване, и при этом им приходилось убирать столик к самому окну, поскольку их постели занимали почти всю гостиную, но никто не жаловался. Хёнвон вообще никогда не жил в таких маленьких домах – родительский дом всегда был большим, да и он, несмотря на то, чтобы был одинок, все-таки купил себе просторную недвижимость. Он и прежде думал, что в квартире было тесно, но теперь он понимал, что был неправ. В этой квартире можно было счастливо жить втроем. Постепенно некоторые его вещи переехали к Кихёну и Хёбин, так что периодически они появлялись на бельевых веревках, что интересовало соседей. Правда, никто прямых вопросов не задавал – только пожилая женщина, которую Хёнвон уже знал, как-то раз с улыбкой спросила, нашел ли он способ вернуть свое счастье. И поскольку Хёнвон мог с уверенностью сказать, что был счастлив проводить рядом со своей семьей столько времени, он ответил утвердительно. Так что разговоры о связи вовсе не были пустыми – Кихён впустил его в их с Хёбин жизнь, не задумываясь и не сомневаясь. – Ну, да, связь, – согласился Кихён. – Меня она тоже чувствует, но это понятно. С самого ее рождения я всегда рядом с ней. А вот тебя она выделяет неспроста. Меня всегда это удивляло. И голос твой любит – не только, когда ты поешь, когда просто читаешь тоже. – А с тобой этой связи нет? Я просто… иногда кажется, как будто тоже знаю, где ты и что с тобой происходит. Или просто кажется? – Не знаю. Ответ был ожидаемым – что еще Кихён мог ответить на такие вопросы? Хёнвон даже улыбнулся, слегка поворачивая голову и протираясь по его бедру. Кихён не отстранился и даже не пошевелил ногой, что тоже было замечательно. – Когда я сидел под лестницей беседки… как ты понял, что я там? Кихён отложил журнал, который до этого держал в руках, и совсем сполз, уложив голову на круглый и низкий подлокотник. Теперь голова Хёнвона находилась где-то в районе его талии – пришлось слегка приподняться, чтобы снова упереться в него макушкой. Кихён сделал вид, что не заметил. – По запаху. – Не обманывай. – Это правда. Хёнвон приподнял брови и слегка повернул голову в его сторону. – Я пахну древесиной, как ты мог учуять меня, сидя в новенькой деревянной беседке, из которой даже запах не выветрился? – Ты пахнешь как свежий распил ствола магнолии, – уточнил Кихён. – Это очень странный запах. – И все-таки он древесный. – Ну и пофиг. Чего ты от меня хочешь? – Скажи, как ты понял, что я там был. Кихён с силой выдохнул, но не пошевелился. Значит, собирался что-то сказать. – У меня никаких идей, – через некоторое время признался он. – Это отличается от того, что я чувствовал к своему альфе, но все-таки… да я даже не знаю, как это можно объяснить! Честно, не знаю. Просто я понял, что ты там находился. У меня не колотилось сердце, и ничего в голове не щелкало. – Этого достаточно. Они оба были в каком-то роде вдовцами. Хёнвон до сих пор не знал, был ли Кихён официально замужем за тем своим альфой, но они оба знали, каково это – терять того, с кем связан на всю жизнь. Может быть, поэтому Хёнвон не почувствовал ревности, когда Кихён упомянул «своего альфу», хотя раньше его раздражали такие разговоры. Теперь он относился ко всему спокойнее и не пытался как-то разобраться в себе или поторопить события. Наверное, пора самокопаний прошла, и он, хоть и не понял ничего конкретного, но кое-чему научился – осознанному терпению. Не просто пустому ожиданию, а настоящему терпению – способности давать чему-то или кому-то время. Даже самому себе. – Ты все-таки… – начал Кихён, но оборвал себя на полуслове и замолчал. – Да, – ответил Хёнвон, которому и не нужно было слышать конец фразы. * Примерно к июлю Хёнвон стал забирать Хёбин почти каждый день, и это стало его тревожить. Он был рад ездить с ней на машине, болтать о том, о сем, слушать ее песенки или смешные рассуждения об одноклассниках, но ему все-таки было интересно, почему Кихён стал так часто задерживаться. Еще сложнее стало, когда Кихён начал приходить настолько поздно, что Хёнвону приходилось самому ужинать с Хёбин. В такие вечера она начинала расстраиваться – хмурилась, капризничала или даже скандалила за столом, а потом еще долго обижалась на Кихёна, когда он приходил домой. В этом возрасте с ней было и сложно и интересно одновременно – она осваивала навыки общения и налаживала отношения со всеми вокруг, и если в младенчестве мир для нее был простым, то теперь он казался сложнее. Незнакомые эмоции и чувства приводили ее в замешательство, и Хёбин не понимала, как ей следовало жить с этим. Она впервые всерьез обижалась на Кихёна, с которым до этого у нее были почти идеальные отношения. Чувство брошенности, возникавшее от его частых опозданий, также было для нее новым. Конечно, до конца вечера Кихёну удавалось ее успокоить – он много разговаривал с ней, слушал ее и учил не держать в себе обиду, а высказывать свои мысли, но при этом без грубости. Хёнвона удивляло, как сильно Кихён менялся, когда говорил с ней – он мог часами терпеливо уговаривать ее, рисовать вместе с ней разные картинки или ждать, пока она сама решит поговорить. Он приходил домой усталым, но счастливым, а когда видел ее, ко всему этому прибавлялась еще и любовь – очень теплая и сильная. Может быть, Хёбин и выделяла Хёнвона, чувствуя в нем родного человека, но плакать она позволяла себе только на руках у Кихёна. Для Хёнвона это было неким показателем доверия, и он часто думал, что день, когда она заплачет на его груди, будет одним из самых счастливых в его жизни. Кихён хотел, чтобы она рассказывала о том, что чувствует и доносила свои мысли человеческим языком, не стараясь задеть или причинить боль в ответ, но сам он почему-то ничего не выдавал. Хёнвон даже не мог предположить, что за дела были в галерее, что ему приходилось вот настолько задерживаться, и поэтому, когда он уловил слабый, но совершенно точно незнакомый запах от его одежды, он подумал, что хоть немного начал понимать Хёбин. Однако в отличие от Хёбин он уже был взрослым и его манера общения полностью сформировалась. Так уж вышло, что Хёнвон или начинал разговор в лоб или просто сидел и молчал, пока его не прорывало на всякую дичь. Примерно к августу случилось именно последнее – по крайней мере, по мнению Кихёна. Уложив Хёбин спать, он вернулся в гостиную и немного посидел на диване, отдыхая. Хёнвон наблюдал за ним, сидя на кресле, которое еще не успел разложить, хотя в душе он уже побывал и мог бы заснуть, даже не дожидаясь хозяина. Они настолько обжились вдвоем в этой гостиной, что для них подобное не было в новинку – иногда Хёнвон гасил свет, если он мешал ему спать, и тогда Кихён пробирался к своему дивану в темноте, подсвечивая путь телефоном. Многое изменилось – теперь Хёнвон чувствовал, что с Кихёном ему не нужно было стараться вести себя хорошо или правильно, не нужно было беспокоиться, что его не так поймут. Такого просто не происходило – Кихён, хоть и сварливил в своей манере, но всегда все понимал, быстро остывал и ничего не требовал. Такой свободы Хёнвон не чувствовал никогда – ни с родителями, ни с Хосоком, ни с Минхёком. За мысли о последнем ему порой становилось стыдно, но теперь, когда он понимал, что Кихён жил практически с тем же грузом, он научился вспоминать о своем истинном без прежней жгучей вины. С Кихёном ему было нечего стыдиться – он мог показаться ему раздраженным или нервным от воздействия таблеток, он мог рассказать о чем угодно, не боясь, что его осудят. В конце концов, Кихён уже видел его всяким – и в состоянии самого жуткого гона, и пьяным, и в страшном гневе. Кихён все это знал, но все равно не боялся оставаться с ним и доверять его рукам дочь. Это подкупало. Однако некоторых вещей от него не ожидал даже Кихён. По крайней мере, когда Хёнвон подошел к нему со спины, Кихён замер, будто испугавшись. Он как раз собирался пойти в ванную – стоял у полки и снимал с запястья часы. Хёнвон остановился прямо за ним и провел носом по его затылку, а потом спустился чуть ниже. – Эй, от меня воняет, как от свиньи, – отстраняясь, запротестовал Кихён. – Чей это запах? – втягивая носом воздух, спросил Хёнвон. – Даже не могу понять точно, чем именно пахнет, он слишком смешался с твоим, но я чувствую его уже примерно неделю в таком виде. Или ты позволил кому-то поставить метку? Кихён повернулся к нему, поднимая глаза. – Это запах дизайнера, с которым я работаю в галерее. – Альфа? Резковатый. – Да, альфа. – Женатый? – Нет. – А почему раньше я его не чувствовал? – А зачем ты вообще спрашиваешь? Мы давно с ним работаем, просто сейчас… сейчас в силу некоторых обстоятельств проводим больше времени вместе. – Ты с ним спишь? – спросил Хёнвон, удивляясь собственному спокойствию. – Нет. – А в будущем собираешься? – Нет, не собираюсь. И почему я сейчас перед тобой отчитываюсь? – Не знаю точно, но есть мысль, что ты стараешься ради единственной дочери – не хочешь ссориться с ее родным отцом. Кихён обошел его и направился к двери, но на пороге слегка задержался. – Думаю, ты прав. Но я и без тебя помню, что у нас общий ребенок.