Самое главное

Кихён перестал задерживаться на работе, а Хёнвон так и не узнал, что именно вынуждало его опаздывать все это время. Хёбин стала уходить из садика под ручку со своим «милым папочкой» три дня в неделю, а остальные три дня доставались «красивому папочке» – именно так их называли в садике. Хотя Хёнвон подозревал, что на самом деле их должны были называть «маленький папочка» и «долговязый папочка», но детки проявляли неожиданную тактичность. Прошло две недели, и Хосок неожиданно открыл ему тайну такой авральной работы Кихёна в течение всего лета. Как и большинство поступков Хосока, это было сделано случайно и без злого умысла. – А ты уже был на выставке? – Какой еще выставке? – складывая вещи в портфель, спросил Хёнвон. – Мне сейчас немного не до выставок. – Ну… даже не до тех, которые устроила твоя будущая жена? Хёнвон вначале даже не понял, о ком сейчас говорил Хосок, но потом до него дошло, что речь шла о Кихёне. По крайней мере, кто еще среди их знакомых мог устроить выставку? Когда-то давно, еще миллион лет назад Кихён говорил о том, что хотел провести выставку онлайн. Значит, ему довелось исполнить собственную мечту, только уже в реальности, в самой настоящей галерее. Это радовало. Конечно, радости было бы куда больше, если бы Кихён не забыл предупредить об этом Хёнвона или хотя бы как-то намекнуть. Но нет, он молчал все это время как ополченец, и теперь Хёнвон узнал обо всем от другого человека. С другой стороны, рассчитывать на что-то было бессмысленно, они ведь сами очертили странные границы. Хёнвон даже не мог возмутиться и высказать что-то Кихёну, поскольку тот мог ответить: «Ты тоже ничего мне не рассказываешь о своей работе». – Сходи. Там красиво. – Ты уже был? – спросил Хёнвон, хотя уже и так понял, что Хосок не посоветовал бы подобного, если бы сам своими глазами всего не видел. – Ну, да, был. – Тебя он, наверное, на открытие пригласил, да? – спросил Хёнвон, улыбаясь и радуясь тому, что в этот вечер ему не нужно было идти за Хёбин и видеться с Кихёном вообще. Вот как он умудрялся все испортить? У Кихёна явно был талант обижать людей – напрямую или исподтишка. И вот с таким человеком Хёнвон связал свою жизнь до самой смерти, подумать только. Хосок кивнул – он уже понял, что Хёнвон ничего о выставке не знал и уж тем более его не приглашали. Ни на открытие, ни в обычный день. – Сколько она еще продлится? Хосок посмотрел на календарь, стоявший на его столе, и ответил: – Еще два дня. Сходи завтра. Там интересно. Думаю, он не пригласил тебя, потому что не хотел с тобой там встречаться и что-то объяснять. Теперь его там уже не бывает – только запись голоса. Сам он уже с неделю работает над следующей выставкой. Хёнвон кивнул. Можно было бы, конечно, заделаться гордецом и никуда не пойти, но ему все-таки было любопытно. Столько людей посмотрело на мир глазами Кихёна через эту выставку, чем он был хуже? * Галерея действительно была необычной. В выставочном комплексе было несколько помещений с темно-бежевыми стенами, а снимки были преимущественно в какой-то киношной обработке – Хёнвон даже не знал, как это назвать. Просто они выглядели как кадры из старых фильмов или что-то вроде того. Называлась выставка «Самое главное», и это было вполне по уровню эго Кихёна – на меньшее он, наверное, не согласился бы. На входе можно было получить наушники и проигрыватель, чтобы Кихён сопровождал каждого гостя всю дорогу. Сотрудник протер все дезинфицирующим средством, вручил Хёнвону, проследил, чтобы тот правильно все надел, а потом включил запись и отправил к первому снимку. Кихён в наушниках говорил то шепотом, то вполголоса, и Хёнвону показалось, что это очень походило на АСМР, только не преследовало цели уложить кого-то спать. Шепот был очень близким, даже показалось, что Кихён кое-где касался ветрозащиты губами. Хёнвон обвел глазами зал и заметил, что таких людей в наушниках было большинство – все хотели пройти путь вместе с автором экспозиции. И всем Кихён шептал на ушко. Решив не портить себе все впечатление, Хёнвон двинулся дальше, пытаясь успокоить свою ревность. Кихён объяснял историю каждого снимка, где-то смеялся и задавал риторические вопросы, как бы рассуждая со слушателем. Черт знает, сколько времени ушло на написание этого сценария, но Хёнвон был уверен, что Кихён сделал все сам – речь явно была сложена его лексиконом. Он каким-то образом обходился без конкретики, не указывая гостю, что именно он должен видеть за каждым снимком, но рассуждая легко и понятно, как бы направляя и задавая настроение. Все фото выставки были без лиц. Кихён фотографировал руки, ступни, плечи или объятия, не показывая лиц своих моделей. Некоторые были сделаны в парке – Хёнвон узнавал антураж. Другие были относительно новыми. Модели целиком не встречались нигде, даже отдаленно. Вообще, такое построение кадра было за пределами логики и канонов искусства фотографии, но Кихёну каким-то образом удалось донести нужные мысли именно в такой ограниченности и скупости визуального материала. К середине выставки Хёнвон понял, что хотел сказать Кихён, и в чем он был прав – выражать эмоции можно без слов, взгляда или мимики. По телу и жестам можно прочесть столько же и даже больше, как если бы ты слушал человека напрямую. Комментарии не были пространными, но голос Кихёна был неотъемлемой частью экспозиции, и Хёнвон думал о том, что посетители, даже найдя позже эти снимки в сети, все равно будут говорить об этой выставке как о чем-то уникальном – о том, что невозможно встретить и пережить где-то еще. Все фото были размещены на уровне человеческого роста и имели оптимальный размер, и сила их выразительности менялась постепенно, как и степень сложности. Возле некоторых снимков нужно было постоять подольше, но Хёнвон не чувствовал усталости. Кихён уделил внимание каждой фотографии, указывая на какие-то детали – цвет обработки, зернистость кадра, размытие контуров, освещение, центровку. Все это позволяло смотреть в нужном направлении и мыслить примерно как автор. Однако два снимка Кихён все-таки обошел. Они были размещены довольно высоко – оставались одними из немногих, что были помещены над другими фотографиями, и заметить их было довольно сложно. К тому же, хитрый автор поместил их ближе к концу, когда внимание уже несколько утомленных посетителей начинало рассеиваться. Хёнвон думал о том, что критики, должно быть, обратили внимание на эти снимки – они выглядели лишними и выбивались из общей картины. Потому что на снимках был запечатлен человек почти в полный рост. На одном даже весьма смело – на контрастном фоне и в темной одежде, хоть и со спины. На втором – в профиль, при относительно тусклом освещении. Поработав с фильтрами, Кихён добился нужного эффекта, и Хёнвона на этих снимках никто не узнал, но вот сам Хёнвон, конечно, сразу понял, что за модель поработала для этих образчиков. Правда, это было небольшим нарушением прав, и если бы Хёнвон решил как-то насолить Кихёну, то обратился бы в полицию – в Корее снимать человека без разрешения, да еще и демонстрировать эти фото другим строго запрещено. На взгляд Хёнвона эти фото почти ничего не выражали. Возможно, Кихён добавил их для композиции, заполняя пустоту. Хотя думать так было просто глупо – уж у такого активного человека, как Кихён, должны были найтись фотографии подходящих размеров. Он просто добавил их, не спрашивая разрешения и даже не предупредив. О, можно было бы долго обманываться и спасать себя от лишней боли, но Хёнвон подумал, что название выставки, наверное, как-то было связано с этими фотографиями, оказавшимися здесь далеко не по ошибке. Потому что поначалу он всерьез ждал, когда среди снимков мелькнут хотя бы пальчики или ноготки Хёбин, но детских изображений вообще не было. Из знакомого и осязаемого для Кихёна здесь присутствовал только он. К тому же, Кихён не мог «нечаянно» забыть пригласить Хёнвона на выставку. Он просто что-то скрывал. То, что теперь было найдено и раскрыто. * Хёнвон не рассказал об увиденном ни через неделю, ни позже. Он сидел в своем мире почти месяц и пропустил весь сентябрь. Конечно, Кихён заметил его задумчивость, но по их негласной договоренности избегал вопросов. Стремясь избежать погружения в бесконечные мысли и догадки, Хёнвон стал больше спать. Он укладывался пораньше, даже когда оставался в квартире с Кихёном и Хёбин, а вставал на полчаса позже. Ему было страшно падать в яму собственных размышлений и находить там что-то новое, а поскольку Кихён, по всей видимости, собирался хранить свой секрет вечно, надежды на то, что в ближайшее время появится какая-то ясность, не было. Однажды Хёнвон заснул на диване, не дождавшись возвращения Кихёна и даже не погасив свет. Он проснулся посреди ночи – просто так, без причины. Ему не снились кошмары, он не задыхался. Наверное, просто настал нужный момент. Кихён спал в разложенном кресле, накрывшись одеялом до подбородка. Хёнвон опустил руку на обивку дивана, проводя по ней ладонью – поскольку заснул он, даже не раздевшись, застелить сидение не удалось. Когда-то он прижал к этому сидению Кихёна, намереваясь его укусить. До этого момента восстановить все детали той ночи не удавалось, но сейчас Хёнвон многое вспомнил – будто кто-то открыл сейф, в котором хранились слова, которые они с Кихёном произносили в ту ночь. * – Почему Хосок? Почему не я? Почему не я, Кихён? Тебе же все равно, чью метку носить, ты даже готов попросить об этом друга, почему ты не сказал мне? – А обо мне ты подумал? Я же… как я жить буду с твоим запахом? Ты не оставишь мне возможности разлюбить, если сделаешь это сейчас. Я буду носить тебя с собой везде и чувствовать тебя постоянно, и буду мучиться до старости, а ты будешь жить счастливо с кем-то другим. Это справедливо? Справедливо? – Почему не я твой истинный… почему все так несправедливо… Я даже… даже не могу сделать это сейчас, хотя вот твоя шея, прямо передо мной. Но ты даже этого не позволяешь. – Я тебе уже сказал. Никогда не прощу, если ты сейчас это сделаешь. И буду ненавидеть так же сильно, как люблю сейчас. Этого хочешь? – Не хочу. Иди. Иди в комнату и закрой дверь изнутри. * Кихён все еще спал, и не видел, как Хёнвон уселся на диване, сотрясаясь в беззвучном смехе. Как он мог говорить о метке так, будто это было чем-то легким и временным? «Ты даже этого не позволяешь». Фактически: «Разве я так много прошу? Просто позволь мне оставить на тебе шрам, который будешь носить всю жизнь и смешать свой запах с твоим, изменив твое тело навсегда». Ну, и Кихён не лучше. Можно же было сказать раньше? И не так: «Буду ненавидеть так же сильно, как люблю сейчас». Без угроз и всяких «ненавистей». Просто сказать «люблю».