Мир вымышленных грёз

Тишина после ухода безумца в цилиндре не принесла облегчения. Она была тяжелой, как ватное одеяло, которым накрывают с головой. Я осталась стоять, сжимая в руке мертвые часы. Их стекло впивалось в ладонь, но боли не было — только тупое давление где-то на периферии чувств. Мир вокруг моргнул. Это случилось без предупреждения. Болотная жижа под ногами вдруг потеряла вязкость, серый туман сгустился в плоские, белые стены. Запах гнили сменился стерильным, металлическим привкусом лекарств и пыли. Я знала это место. Я ненавидела это место больше, чем смерть. Это был коридор. Свет лампы гудел, как насекомое. Дверь передо мной была приоткрыта, и оттуда лились голоса. Они звучали глухо, словно сквозь толщу воды, но каждое слово падало в меня тяжелым камнем. — …она как будто пустая, — женский голос, дрожащий от сдерживаемых слез. Мама. — Я смотрю в её глаза и не вижу там никого. — Это диагноз, — мужской голос, сухой, уставший. Отец. — Врач сказал: тяжелая депрессивная эпизодическая апатия. Это химия мозга. — Нет, это не химия! — голос матери сорвался на шепот. — Она больше не… она не та, кем была. Все планы сломались. Она просто перестала быть. — Она стала обузой, — жестко отрезал отец. — Мы лечим её, но толку мало. Я стояла в коридоре, и мне хотелось закричать, но губы слиплись. Я хотела сказать им, что я здесь, за дверью, что я все слышу. Но я не могла. Потому что они были правы. Я чувствовала, как мое тело становится прозрачным, как я исчезаю, растворяюсь в этом стерильном свете. Я — пустое место. Я — ноша на их плечах. — Кто она теперь? — спросила мама. — Никто, — ответил отец. Резкая, острая судорога пронзила грудь. Страх — холодный, липкий, настоящий — ударил меня под дых. Страх не смерти, а исчезновения. Ужас от того, что я действительно никто. Мир снова моргнул. Белые стены лопнули и осыпались грязными хлопьями. Я рухнула на колени, снова ощутив под собой мокрый, чавкающий ил. Болото вернулось, но теперь оно вибрировало. Мое дыхание вырывалось хриплыми толчками. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. И я по-настоящему испугалась. И тут земля передо мной вздыбилась. Грязь треснула с влажным звуком, и из черной жижи, прямо там, где упали мои слезы, что-то рванулось вверх. Это не был цветок. Это было нечто острое, хищное, сверкающее. Тонкий, но невероятно твердый росток пробил гниль. Он светился. Это был не цвет весенней травы, а глубокий, насыщенный, почти ядовитый изумрудный свет. Он пульсировал в такт моему бешеному сердцебиению. Он был красивым, но эта красота пугала — она была слишком живой для этого мертвого места. Я отшатнулась, глядя на странный росток. Он вырос из моего страха. Он питался моим ужасом. — Ты… пробуждаешь землю, — раздался голос, похожий на звон хрусталя. Голос не прозвучал в воздухе. Он возник прямо внутри моего черепа — холодный, звенящий, как удар льдинки о стекло. Звук без источника. Я вскинула голову. Метрах в десяти от меня, среди покосившихся черных деревьев, стояла фигура. Она светилась в полумраке болота белым, болезненным сиянием. На ней было пышное платье, когда-то, вероятно, великолепное, но сейчас оно висело на ней, как на вешалке, застывшее жесткими, ледяными складками. Она не двигалась, как будто вросла в это место. Я поднялась, ноги дрожали. Шаг. Другой. Хруст под ногами сменился странным звоном, будто грязь превращалась в стекло. — Кто вы? — спросила я, мой голос все еще был слабым, но в нем появилось любопытство. Фигура не ответила. Она стояла, сложив руки на груди, в позе, выражающей бесконечное ожидание. Я подошла ближе, вглядываясь в её лицо, надеясь увидеть хоть кого-то, кто объяснит мне правила этой игры. И я замерла, почувствовав, как холод продирает до костей. У неё не было лица. Там, где должны были быть глаза, губы, нос, была лишь гладкая, перламутровая поверхность. Белая маска, сросшаяся с кожей. Она была слепа и нема. Тот голос, что я слышала секунду назад — это было лишь эхо в моем сознании, фантом, который она не могла произнести вслух. Идеальное отражение моей собственной немоты, моей собственной замороженности. Она медленно, с ужасающим скрипом, похожим на треск льда, протянула ко мне руку. Её пальцы были белыми и длинными, но они не сгибались. Она хотела коснуться меня, но жест оборвался. Я поняла: она пытается найти меня на ощупь, интуитивно. Но как она может найти меня, если я сама не знаю, кто я? — Я не могу тебе помочь, — прошептала я пустому овалу лица. — Я такая же пустая, как и ты.