Amor non est medicabilis herbis

Акт I

      Очередной день Сеул встретил дождём. Не тем мелким, что романтично струился по стеклу бизнес-центров, а противным, назойливым ливнем.       Хонджун мрачно смотрел в окно, размышляя, как его угнетает эта серая атмосфера и как бы поскорее добраться до дома, не промокнув до костей. А за его спиной разворачивалось настоящее театральное действо.       — О, великий Хонджун! Почему твой лик мрачнее грозовых туч? — Юнхо, завернувшись в белую штору, изображал то ли римского сенатора, то ли случайно ожившую гардину, трагически воздея руки к товарищу.       — Потому что я три часа слушаю, как ты пародируешь Шекспира, — сухо ответил Хонджун, смотря на юношу через отражение в стеклянной поверхности окна. — Сил моих больше нет, прекрати.       Но тот сделал вид, что не слышит, и продолжил уже с акцентом, который мог бы принадлежать кому угодно — от французского аристократа до слегка простуженного кота.       — Но как я могу, mon ami, когда душа моя стонет от неразделённой любви?       Хонджун соизволил повернуться и взглянуть на актёра, приподняв бровь. Из-за неба, заволочённого тучами, настроение было все ещё подавленным, но чужие дурачества, явно призванные развеять чужую тоску, сделали своё дело.       — К чему это?       — К искусству, — Юнхо театрально прижал руку к груди. — И к тебе. Немножко.       — Ты невозможен. — буркнул молодой человек, отворачиваясь, и уши его окрасились румянцем.       — Этим и незабываем, — парировали в ответ и, наконец, выпустили штору из объятий.       Тюль легко выскользнул из длинных пальцев и полетел на Хонджуна, приземляясь на его макушку. Юнхо прыснул от представшей перед ним картины, а потом нежно поправил ткань, открывая взор на хмурое лицо, но оставляя штору на голове словно фату.       — Ну-ну, невестушка, почему лицо такое кислое?       Хонджун закатил глаза и отмахнулся, уходя от окна и этого балагура.       — Ты когда-нибудь не превращаешь всё вокруг в комедийный спектакль?       Юнхо задумался на секунду, потом улыбнулся:       — Нет. Как иначе мне обращать твой взор на меня?

Акт II

      Холл театра встретил тишиной — пустые кресла, приглушённый свет, гардероб, где скучали уборщицы. Самое главное действо происходило на сцене — подготовка перед выступлением.       — Репетируем в последний раз, — громко оповестил всех режиссёр. — И, Юнхо, я тебя прошу: без импровизаций!       — Но искусство рождается в моменте! — возмутился тот.       — И умирает в нём же, когда с твоей лёгкой руки персонаж-евнух неожиданно спит со всеми в замке, — буркнул себе под нос Хонджун, отходя закулисы.       Ему повезло ровно столько же с ролью. Он играл монашку. Невысокого роста с хрупким телосложением и смазливым личиком ему часто доставались женские роли. Он не жаловался, но иногда ловил себя на мысли, что хотелось бы роли посолиднее. Как у Юнхо.       Он был воплощением амплуа: высокий, статный красавец с гибкой пластикой и харизмой. Мог быть и юным влюблённым, и грозным злодеем. Публика всегда верила ему, обвиняла его или смеялась над ним.       — «О, жестокая судьба!» — трагически взвыл Юнхо, падая на колени так выразительно, что пианист сбился с аккорда. — «За что ты отнимаешь у меня последнее — мою честь, мою любовь, мой… мой…»       Он замолчал, то ли забыв текст, то ли оставляя огромную паузу, чтобы выдать последнюю фразу с акцентом и придыханием. Но этого затишья было достаточно, чтобы Хонджун не сдержался и сказал:       — …мой член?       Произнесено было тихо, но каждый услышал. Труппа захихикала. Юнхо быстро повернулся к нему, сверкая глазами, а потом поспешно проговорил:       — Но одновременно я и благодарю тебя, жестокая судьба, за все невзгоды. Так я становлюсь стойким мужчиной.       Режиссёр опустил лицо в ладони. Он был рад, что видит зарождение чувств у своих актёров, а с другой стороны… Как маленькие, ей-богу.

Акт III

      Закулисье встретило запахами грима, пудры и старых костюмов. Хонджун сел перед зеркалом, дожидаясь своей очереди. Гримёры и художники по костюмам ходили туда-сюда, проверя последние росчерки кисточек и нитки. Все слегка нервничали перед началом, даже сами актёры были взволнованы: повторяли свои реплики или медитировали перед выходом. Кроме Юнхо. Тот с удобством развалился в стареньком потрепанном кресле, закинув ноги на подлокотники и листая что-то в телефоне.       — Ты понимаешь, что мы на премьере, да? — уточнил Хонджун, смотря на него сквозь зеркало.       — Понимаю, — небрежно отмахнулся парень. — Но с каждой репетицией я играю всё лучше, потому что всё больше вживаюсь в роль. Скоро публика падёт ниц только от одного моего взгляда.       — Публика падёт ниц скорее от твоего эго.       Юнхо поднялся, подошёл почти вплотную и, не обращая внимания на других людей в гримёрке, навис над ним, расставив руки по бокам.       — А ты падёшь ниц от меня?       Хонджун остался сидеть на месте, не позволив себе отшатнуться. Его серьёзный грозный взгляд встретился с насмешливым в упор в зеркальном отражении. Гримёры что-то зашептали: драма между актёрами в стенах театра была своего рода пьесой, что писалась прямо на глазах работников.       — Сломай себе шею, mon ami. — прошептали прямо в ухо.       Хонджун почувствовал, как от горячего шёпота по коже побежали мурашки, а все тело отозвалось лёгкой дрожью. Он резко выдохнул.       Юнхо усмехнулся и отодвинулся, и, прикладывая руку к сердцу, произнёс нарочито трагическим шёпотом: — Ах! Невинная дева, вы правда покраснели из-за меня?

Финал

      Премьера прошла блестяще — зал смеялся, плакал и аплодировал стоя. Юнхо вытягивал максимум из каждой сцены, а Хонджун, как бы он ни ворчал на свою роль, играл удивительно точно и тонко.       Он довольно подпевал какой-то популярной попсовой песенке, что играла из колонок в гримерке, смывая с себя макияж. Дверь тихо скрипнула — вошёл Юнхо. Актёр одарил его быстрым взглядом и продолжил своё занятие.       — Ты был очень хорош. Правда, опять сделал из трагедии комедию.       Юнхо сел рядом, демонстративно положил подбородок на его плечо и вздохнул. Он внимательно рассматривал, как Хонджун стирал ватным диском тени с глаз в отражении зеркала, и только потом заговорил:       — А что мне оставалось? Публике же нужно шоу… ну и мне тоже.       — Тебе-то зачем?       — Потому что всё это — повод быть рядом с тобой, — неожиданно признался. — Только, когда я строю из себя шута, ты смотришь на меня насмешливо и недовольно, хмуря брови и поджимая губы. Твой взгляд… В такие моменты ты такой грозный и невероятно милый. Каждый раз себя сдерживал, чтобы не подойти ещё ближе, наклониться чуть ниже, дать волю желаниям…       Хонджун замер, еле дыша. Юнхо взял его за подбородок и, нежно, но настойчиво, повернул к себе. Провёл большим пальцем по нижней губе, оттягивая. Поймал взгляд тёмных глаз с расширившимися зрачками и прошептал, приближаясь так, что губы почти касались его кожи:       — Позволь мне…       Ответ Хонджуна потерялся в пространстве между ними, потому что чужие губы накрыли его собственные. Это был не натиск, а медленное, почти вопрошающее прикосновение — мягкое, влажное, пахнущее ночным воздухом и чем-то неуловимо своим. Короткий поцелуй, но он успел отключить не только мысли, а будто и саму гравитацию. Мир сузился до точки соприкосновения, до тихого прерывистого вздоха, вырвавшегося у кого-то из них. Не театрально, не в образе — а так, будто это было первое и единственное правдивое прикосновение в их жизни.       Они отстранились одновременно, и наступила поразительная растерянность. Секунду они просто смотрели друг на друга, пытаясь осмыслить произошедшее. Они пускали неоднозначные шутки, нагнетали атмосферу, но дальше слов никто никогда не заходил.       — Ты… — Хонджун начал, но его прервал театральный восклик:       — О, небеса! Он не оттолкнул меня! Значит, свадьба назначена на завтра!       — Идиот, — фыркнули в ответ.       А потом Хонджун резко притянул Юнхо к себе уже сам — для глубокого, настоящего и долгого поцелуя.

Занавес