Complete Maximum

Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой. О. Уайльд

Мин Юнги всегда был одиноким. Всегда. Наверное, с тех пор, как родился. И до тех пор пока не встретил Чонгука. Юнги не знал никогда особо, куда и почему делись его родители. По словам тёти и дяди, которые его «воспитывали», мама бросила его ещё при рождении, потому что была слишком молодой, глупой и боялась взять ответственность. Оставив малыша на отца, такого же молодого маргинального типа, который жил от бутылки до бутылки и пропал без вести ещё тогда, когда маленький Мин ничего толком не понимал. Так он и свалился на плечи старшей сестры отца, чему она была совершенно не рада. Собственных детей у неё с мужем не было, да они и не хотели их никогда. Эта женщина знала, что такое настоящий бизнес, что такое зарабатывать деньги, получать удовольствие от жизни, путешествовать, но понятия не имела о том, что такое материнский инстинкт. Поэтому, когда ей на шею в расцвете сил и карьеры свалился годовалый ребёнок от пропавшего алкаша-брата, не сумевшего смириться с успехом сестры, была максимально раздосадована. Под давлением семьи мужа и общественного мнения ребёнка пришлось взять под опеку. Досада её была настолько велика, что она не чуралась напоминать Юнги о том, что он отнял лучшие её годы, каждый день, с тех пор, сколько Мин себя помнил. У него всегда были деньги на хорошую одежду, на еду, на новые телефоны и всякие классные штуки, которые так любят подростки, но не было совершенно ничего, что могло бы напоминать здоровую семейную атмосферу. В девять он окончательно понял, что пытаться достучаться до родственников и вытребовать любовь не получится. Деньги — да. Игрушки — да. Гувернантки — да. Остальное —увольте, выживай, как хочешь, обживайся в социуме, как хочешь. И в целом, Юнги быстро всему научился. Он просто жил тихо. Делал то, что ему хотелось, старался не доставлять тётке проблем, ходил в школу и не привлекал внимания. В десять лет он увлёкся компьютерными играми, доступ к которым ему никто не ограничивал, к двенадцати годам подсел на аниме и начал учиться программированию, покупая курсы, на деньги, оставленные на карманные расходы. Но знаете, как это бывает: находишь себе новые классные занятия, тратишь сутки напролёт, отвлекаясь лишь на школу, на то, чтобы совершенствоваться. И в конечном итоге осознаёшь — ты ушёл далеко от своих сверстников. Они всё бегают с сопливыми носами, дерутся, пинают бесполезный мяч сутками, дёргают девчонок за волосы, тупят на уроках и обсуждают, в какой компьютерный клуб пойти, чтоб поиграть в какую-нибудь игру, как последние нубасы, потому что только учатся. А тебе тринадцать и ты уже можешь сам написать игру. Не новую версию ГТА, конечно, но тоже что-то неплохое сообразить вполне в состоянии. Вот примерно так себя ощущал тринадцатилетний Мин Юнги. Мин Юнги, у которого не было особо друзей, в тот период устал быть невидимкой и внезапно понял, что очень хочет выделяться. В тринадцать он впервые покрасил волосы. Ярко-синие. Юнги не хотел общаться особо ни с кем из сверстников, не находил интересными никого в своём классе, а больше ни на кого в школе не смотрел, старался уйти оттуда побыстрее. Он хотел просто выделяться из общей массы, чтобы если люди не просились с ним дружить, то хотя бы понимали, что он, Мин Юнги, есть. Присутствует. Каждый день на уроках. Хотя бы потому что в глаза будут бросаться его волосы. Но дети — существа, как известно, жестокие. Юнги, и правда, начали замечать. Даже более чем. Некоторые ребята и даже девчонки пытались общаться, кто-то просто стал обращать внимание чуть больше, чем ничего. Это могло бы увенчаться успехом. Но лишенный родительской любви и не особо интегрированный в социальную среду Юнги своей ершистостью отпугивал всех, и вскоре его начали замечать ещё больше. А потом, ожидаемо, стали задирать. Абсолютно все, кому не лень. Они цеплялись к его волосам, называли педиком, тыкали его тем, что он из богатой семьи, не зная, что этой семьи, как таковой, у него по факту не было, называли высокомерным идиотом, не подумав о том, что он просто не умеет общаться. Они ведь никогда его не видели, не замечали, не разговаривали, откуда они могли знать, какой он человек? Откуда могли знать, что бьют по самому больному? Они не хотели разбираться, они просто задирали, а Юнги им не отвечал. Просто не знал, что ответить. А когда наконец понял, что нужно говорить, когда к тебе пристают, его впервые избили. Ему было больно и морально, и физически, он банально не понимал, почему его бьют. Почему обзывают. Он не понимал, почему ему никто не может помочь. Почему дома всем плевать, что ребёнок пришёл избитый. Единственное, что было понятно, — он прав. Правильно, что он отвечает. Он не может бить их, потому что один против толпы, а он сам по себе слабый. И он отвечал, словами, дерзил, отвечал каждый раз, зная, что за это будут бить ещё сильнее. Но не плакал. Синяки стали постоянным украшением, идеально сочетающимся с синими волосами. Внешне он оставался непоколебимым, показывал сверстникам, что ему наплевать, что не сломается. А внутри продолжал рушиться. Крошиться по кусочкам и каждый день жалел о том, что когда-то решил выделиться. Но обратного пути ведь уже не было. А потом в его жизни появился Чон Чонгук. Маленькое симпатичное солнышко с очаровательной улыбкой. Он помог ему тогда, вытащил из всего этого дерьма, что вокруг скопилось, но не из жалости, получив при этом сам. У него были самые понимающие глаза на свете и слова о том, что не нужно на это обращать внимания, что все вокруг говнюки и он всегда вообще-то хотел с ним подружиться, казались самыми искренними, когда Чонгук помогал ему смывать с щёк и волос кровь. Ему было плевать на его внешний вид, на его репутацию высокомерного странного паренька, на то, что его не любил никто, и популярности Чонгуку общение с ним не прибавит. Он залепил ему пластырем рассеченную бровь, а потом потащил к своим друзьям: Намджуну и Хосоку, которые жили с ним в одном дворе, были постарше, дружили с ним и оберегали его, как младшего брата. Чонгук привёл его избитого за руку, сам с фингалом под глазом, долго разговаривал о чем-то с Намджуном, и на следующий день в коридорах Юнги помимо своего увидел ещё парочку лиц с фингалами, и никто ему больше слова не сказал. За спиной шептались, но в открытую не подходили. Потом к нему подошёл Чонгук, и закинув руку на плечо потащил его по коридору дальше, словно они лучшие друзья, подождал в итоге после школы, и пока они прогуливались через парк по пути домой, а Чонгук болтал без остановки, Юнги впервые перед кем-то разрыдался. Просто резко остановился, из глаз потекли долгожданные слёзы, и спросил: — Почему ты мне помогаешь, мы ведь даже не знакомы? — Как не знакомы? Ты Мин Юнги. Я Чон Чонгук, ещё вчера выяснили. — Почему? — Потому что хочу с тобой дружить. — пожал плечами, будто это очевидная вещь. — Почему? Я высокомерный и странный, я выгляжу, как педик, мы даже учимся в параллельных классах, а не в одном, зачем тебе со мной дружить? — Вот заладил, почему да почему. Я знаю, что ты не такой, я видел твои тетрадки в столовой и все эти классные программы на планшете. Ты просто меня не замечал совсем, а я часто рядом сидел. Ты делаешь игры? — Только поэтому хочешь дружить? Потому что игры делаю? — Нет. Мне нравятся твои волосы. Мне нравится, что ты смелый, я часто видел, как к тебе пристают, ты всегда высоко держал голову. Я бы не полез помогать, кому попало. Я думаю, с тобой капец, как интересно, и правда, хотел бы подружиться. А почему ты спрашиваешь? Ты что же не хочешь со мной дружить? — Хочу. Очень хочу. — а потом Юнги долго плакал. А Чонгук долго его обнимал и перебирал его красивые синие волосы. И обещал, что его больше никто никогда не будет бить, потому что теперь у него будут хорошие друзья. Юнги понимал, что, наверное, это не похоже на то, как ведут себя друзья-мальчики их возраста. Да и Чонгук в целом был таким хорошим, таким мягким и добрым, таким непохожим на остальных, странно, как он вообще решился в драку влезть и защищать Юнги. Но ему было так хорошо и спокойно в объятиях нового друга. А потом Юнги, растирая слёзы по щекам, пересказал ему всю свою биографию, хотя бы для того, чтобы новый друг понял, что он не плохой, не высокомерный, что нормальный, просто одинокий, а Чонгук терпеливо слушал, а потом просто взял с него обещание показать, как делать игры, поиграть вместе, посмотреть «Наруто» и «Ван Пис» и пригласил в гости познакомиться с мамой. Она у него была замечательная. Чонгук притащил его домой под предлогом, что если нет своей мамы, он поделится, звучало это грустно и забавно, но с тех пор так оно всё и было. Чонгука он видел чаще чем своих одноклассников, а его маму чаще своей тети. Чонгук стал ему самым близким человеком. Научил его дружить. Шутить. Находиться в классной компании. Они вместе многое попробовали. Алкоголь, сигареты и прочую ерунду. Научил доверять. Стал его комфортным местом. Безопасной гаванью. Лучшим другом. А самое главное — обещание в итоге сдержал. Их всегда защищали старшие Намджун и Хосок. Потом с Чонгуком случилась беда, Юнги тогда долго успокаивал его маму, которая плакала в больнице, будто бы Чонгук умер, а не получил моральную всего лишь травму. Случился сильнейший разлад с Хосоком. И между их родителями, которые дружили, к слову, не один десяток лет. Юнги тогда выбрал просто оставаться нейтральным к ситуации, рядом с Чонгуком, поддерживая его, в то время, как Намджун поддерживал Хосока, которому по слухам очень досталось от родителей и было запрещено общаться с братом, которого тот безумно любил. Но любые недомолвки между настоящими друзьями рано или поздно решаются. Так произошло и с ними. Все постепенно забылось, друзья помирились и часто потом смеялись с этой ситуации. По крайней мере, так казалось. В восемнадцать лет Чонгук признался друзьям, что он гей, а объектом его обожания неожиданно оказался его лучший друг Хосок. Юнги подозревал друга в подобном, готов был принять, но всё равно обалдел с такого поворота событий, но больше обалдел, когда увидел совершенно счастливого Чонгука, держащего Хоби за руку. Тот заявил, что принял его чувства и они попробуют отношения. Намджун порадовался за друзей хоть и было это все безумно странно и неловко. А Юнги впервые смотрел на кого-то внимательнее, чем на Чонгука. Он смотрел на Хосока и видел там то, что замечал часто за последние четыре года, что-то проскальзывало в его глазах. Что-то пряталось. И сейчас это было прям наяву, и это была отнюдь не какая-то хорошая эмоция. Но Чонгук был счастлив и это главное. Однако, когда Хосок спустя года, после предательства Намджуна пропал, Юнги не удивился, но виду не подал. Просто помогал Чонгуку держаться на плаву. Старался изо всех сил и решил, что настала его очередь становиться безопасной гаванью для Чонгука, и он стал. С тех пор прошёл не один год, они стали ещё ближе. Оставаясь друг другу семьёй, пережив утрату единственного родного для Чона человека. Его мамы. Юнги тогда тоже было безумно тяжело, она долгие годы заменяла ему мать. Ругала за плохие отметки, уговаривала остаться ночевать, безумно радовалась, что у её малыша такой друг, называла сыночком и очень расстраивалась, когда у Юнги не получалось прийти на ужин. Чонгук тогда совсем поломался, и Мин, засунув личную боль подальше, бросил все силы на поддержку друга, по итогу сумев вытянуть его из пучины работы, в которую тот себя погружал, из депрессии, и заставил ожить и вернуться к нормальной жизни. Юнги мог простить ему всё, что угодно. Чонгук никогда ничего не скрывал, как и Юнги. Они были друг для друга открытыми книгами. Юнги только молчал о том, что может друга ранить. А Чонгук никогда не обманывал. И если случался какой-то незначительный обман, Юнги всегда мог его понять, ведь тот обязательно приходил с правдой каяться. А вот какого хуя Чонгук спустя двенадцать лет дружбы решил развалить их компанию собственными руками, он не мог понять. Почему отправил его домой чинить то, что сам ломает, больше месяца обманывая его, тоже не мог понять. Кроме того, у Юнги были не радостные новости относительно Намджуна для Чонгука, он просто пока не решался рассказать о том, что всплыло совершенно недавно. Но сейчас сидя и тупо пялясь в экран ноутбука, он уже не понимал нужна ли вообще эта информация кому-то. Стоит ли предостерегать. Его обманули. Так, как никогда не обманывали. Чонгук делает дичь. И не отвечает ему сейчас на звонки. Почему? Он никогда не пропускал его звонки. Юнги переводит взгляд на часы 9:35 pm. Шестнадцать часов разницы. Значит в Малибу сейчас шестой час утра. Юнги просидел, втыкая в экран, несколько часов. За это время он успел прокрутить в голове всю их жизнь, все совместные моменты, прокручивал всё снова и снова, но так и не нашёл повода, благодаря которому Чонгук решился бы обмануть своего лучшего друга так. Юнги этого не заслуживал. Никто не заслуживал. С ними уже было такое, когда произошёл весь зашквар с Намджуном. Они клялись друг другу говорить правду всегда. Так какого хуя сейчас происходит? «Чонгук, причина всей этой хуйни должна быть очень весомой, иначе я не знаю, что с тобой сделаю».

♥️

Спать с Тэхёном под одним одеялом явно было плохой идеей. Он всю ночь был безумно горячим, под одеялом настоящая баня, в комнате помимо этого жарко, а включить кондиционер похолоднее нельзя, потому что этот чудик заболеет ещё больше. Чонгук плохо спал. Всю ночь мучился от жары, выпутываясь из одеяла, вспоминал, что нужно, чтобы Тэ было тепло, сквозь сон укутывал его обратно, наконец блаженно засыпал, не укрываясь, чтобы через час снова проснуться в крепкой хватке рук, прижимающих к себе под чёртовым одеялом. Под утро, правда, стало прохладнее. Чонгук, наконец-то, смог нормально уснуть, но его сон прервал противный звонок будильника. Мученически застонав, Чон вырубает будильник и аккуратно выбирается из тэхёновых объятий. «Хоть подышать бы чуть-чуть дал, вот собственник», — нежно улыбается воспоминаниям о том, как Тэ не давал всю ночь и часу поспать вне его цепких рук. Так и прижимался. Тэхён недовольно морщится во сне, ощутив прохладу рядом вместо тёплого тела. Чонгук, не сдерживая улыбки, поправляет одеяло, убирает прилипшие к взмокшему лбу пряди и прижимается к солёной коже губами, чтобы мало-мальски определить есть ли у него сейчас температура. Лоб, на удивление, оказывается холодным. — Молодец, хорошо, постарался, продолжай в том же духе и совсем скоро перестанешь болеть, — шепчет, гладит по макушке. Залипает на совершенно очаровательную сонную мордашку. И вздохнув, потому что придётся оторваться, встаёт с постели, направляясь в душ. Сегодня нужно будет поработать, он немного выпал из жизни, и на почте, наверное, пиздец, что творится. Чонгук освежается под прохладными струями, смывая с себя эту жаркую, в прямом смысле, ночь. Сушит волосы, отмечает, что выглядит отвратительно. Надевает домашнюю футболку и шорты и снова заходит в спальню в поисках телефона. — Ну что за сладость такая, оторваться не могу, — снова почему-то оказывается рядом со спящим Тэ. Хочется разбудить и зацеловать до смерти. А нельзя. Тот будто почувствовав, что его разглядывают, сквозь сон чешет нос, открывает глаза и смотрит осоловело. — Ты куда так рано встал? Иди ко мне, — хриплым голосом, тянется руками своими невероятными, выпутываясь из одеяла. — Я не могу, малыш, мне поработать надо. — перехватывает руки, целует запястья, наклоняется, нежно чмокает в тёплые ото сна губы, — поспи ещё, сладкий. — укутывает обратно под недовольное бормотание, что он не маленький вообще-то, но стоит только закутать его обратно, подоткнуть одеяло и погладить по волосам, как глаза Тэ сами закрываются и тот начинает мирно посапывать. Чонгук совершенно счастливо усмехается. «Очередное лучшее утро». Находит телефон в изножье кровати. «Разрядился». Чонгук ерошит собственные волосы, не переставая улыбаться странному ощущению бабочек в животе, которое не покидает последнее время ни в какую. Он закрывается в кабинете, ставит телефон на зарядку и открывает почту на ноутбуке. Пока телефон заряжался, Чон успел разобрать кучу писем по работе, разобрался немного с бумажной волокитой, созвонился по скайпу с секретарем и позвонил охране, проверив, сколько экипажей сейчас дежурят у него на районе. Айфон призывно загорелся и зажужжал. «Включился, наконец». Чонгук насвистывая под нос «Street» - Doja Cat, берёт в руки айфон, фокусирует взгляд на куче уведомлений. «Нужно набрать Юнги, он столько раз звонил». А потом он видит его. Внизу живота холодеет. Чонгук вскакивает с кресла уставившись в экран, по затылку ползут противные мурашки. Он тупо смотрит сквозь телефон. Минуту, пять, десять, так и не поймёт потом сколько. Сначала его будто окатили холодной водой, чтоб очнулся уже и вспомнил, что вокруг не тёплое корейское весеннее утро, а вокруг не вишни цветут. Потом будто встряхнули, чтобы вспомнил, что помимо Тэхёна и любимой работы было ещё кое-что. Кое-что очень неприятное и очень весомое. А потом розовые очки, которые на него наделись будто бы сами собой, так, что он их даже не заметил, разбились. Осколками внутрь. Он видит его. Такое короткое. Но такое ёмкое. Такое в стиле Мин Юнги. Сообщение. «ЧОНГУК, КАКОГО ХУЯ?» И правда, какого хуя, Чонгук? Нет смысла сомневаться — Юнги догадался. Иначе и быть не может. Обман длился слишком долго. Чересчур долго для гения вроде Юнги. Просто потому что Чонгук сыграл на том, что тот ему доверяет. И никогда бы не заподозрил ни в чём подобном. Чонгук, окаменев, опускается в кресло. Кладёт телефон перед собой. Сейчас уже нет другого выхода, кроме как рассказать ему всё. Только каким образом? Как вообще в глаза ему смотреть, даже если по видеосвязи? Но ведь Чон пытался его защитить. Разве можно его в этом обвинять? Мин поймёт, он всегда понимал. Чон прокручивает самые счастливые и печальные моменты, которыми их с Юнги связала жизнь. Вспоминает его красивые синие волосы на своём плече, когда тот впервые при нем плакал, его счастливую улыбку, когда они впервые ужинали втроём с его мамой, его горящие глаза, когда показывал ничего не понимающему Чонгуку, как писать игры. Между ними было слишком многое. «Он поймёт». На почту снова приходит какое-то письмо. Чонгук решает посмотреть позже. Он медленно выдыхает, и набирает Юнги по фейстайму, поставив телефон на стол, оперев об экран ноутбука. В Корее сейчас глубокая ночь, Чонгуку бы надеяться, что Юнги не ответит. Но у него отчего-то безумно зудит от того, как хочется поговорить с другом. И рассказать уже правду. Так будет правильно. Он уговорит его остаться в Корее и просто подождать действий от Намджуна. «Все будет хорошо». Лицо Юнги в свете от его ноутбука появляется на экране айфона. Мин смотрит нечитаемо, уперевшись губами в сцепленные в замок руки. Просто смотрит. Чонгук выдыхает. Зажмуривает глаза. Он не умеет выдерживать этот взгляд. — Намджун на свободе. Он меня нашёл, почти два месяца угрожает мне, за мной следят. Я не могу пойти в полицию. И в душе не шатаю, что мне делать. Все ребята, к которым я обратился, как один, говорят, что его только убирать. По-другому проблему не решишь. А я не могу... Юнги. Это же Намджун. Я просто не понимаю, чего он хочет. Он говорит, что собирается завалить меня, понимаешь? Я поэтому и тебя выпроводил, чтобы он тебя не достал, блять, Юнги... Хотел чтобы ты был подальше от этого. В безопасности. Он угрожал, что начнёт с тебя, я не мог по-другому, Юн. Не мог. — захлёбываясь словами, на одном дыхании. «Настолько в твоём стиле, Чонгук, настолько». Чонгук ждёт, что на него обрушится шквал ругательств и требования прояснить подробности. Но этого не происходит. Юнги долго напряжённо молчит и наконец выдыхает в трубку. — Ёбаный ты придурок, Чонгук... — словно вообще не удивлён и не напуган. В этом весь Юнги. — Что? — Ничего, ты сам лично вырыл себе могилу. И если со мной ничего не случится, то тот, кто рядом с тобой сейчас, если он есть, а я, блять, знаю, что кто-то есть, вот он тоже в опасности. Ты это понимаешь? — Да что я сделал?! Его ведь даже не я полиции сдал, он сам проебался! И как ты узнал, что... — Да не в этом дело, Чонгук. Первой твоей ошибкой было — не рассказать мне сразу. Я бы что-нибудь придумал. Сейчас я по рукам и ногам связан. Как ты собираешься без меня это решать? Голос Юнги полон какой-то безотчетной грусти. Словно он давно знает что-то и молчит. — Да какого хрена, Юнги, какого хрена он мне так угрожает? Он сам попал, он отсидел всего три года, нахера меня убивать за это, это психодел какой-то, я просто не понимаю, что к чему! Мы всю жизнь вместе были, он, сука, сам предал нас. Чонгук вспоминает, что в доме не один. Бормочет «секунду» и убегает закрыть дверь плотнее. Вернувшись, Чонгук натыкается взглядом на письмо, которые пришло ранее на почту. Внутри только ссылка на статью из интернета. Чонгук дрожащими пальцами нажимает на кнопку мышки. — Чонгук, я не хотел тебе говорить, но, блять, Мунбёль... — Её убили. — То есть, ты знаешь? — Минуту назад не знал, сейчас мне скинули ссылку, подозреваю, что это Джун, — севшим, бесцветным голосом. — Какого хуя, она же уехала, сразу же уехала к родителям в Китай. Пропала потом с радаров, но она уехала, как это могло произойти? — В общем, товар, который он гнал, ещё не был оплачен. Это были охуеть какие бабки, Гук. Охуеть какие. Но Намджун подъебался с полицией. И с нами всеми. Я не знаю, как там оно точно было, но её взяли в заложники с требованием вернуть бабки, в какой момент неизвестно, знаю одно: до Китая она не доехала, но Джун в тюрьме соотвественно об этом даже не знал. Джун не хотел посвящать нас в свои планы, поэтому у людей, которые ему поставляли не было наводок на нас никаких. А на неё были. Из нас про Мунбёль никто на фоне этого всего даже не вспомнил. Я помню, что она написала тогда Хосоку, что уезжает в Китай, пока он был ещё с нами. А потом пропала. И Хоби тоже. — Получается, он узнал только сейчас, когда смог вылезти оттуда? И ты думаешь, Хоби тоже мёртв? — голос предательски дрогнул. — Хоби, не знаю, правда, — Юнги устало трёт лицо рукой и продолжает, — А по поводу Мунбёль, я почему-то уверен, что Джуну не говорили об этом, он наверное извёлся в тюрьме, пытаясь с ней связаться. Но она, получается, погибла почти сразу же, как его забрали. А ещё её пиздец как пытали. — Да, я вижу, — Чонгук с трудом проглатывает комок в горле. Девушка на фото, чем ниже он листает страницу, тем более начинает походить на смесь крови и... крови. — Он с катушек слетел, наверное, вообще, плюсом он думает, что мы его сдали. А ещё был кто-то на свободе, кто обеспечивал ему подвязки, когда он выйдет. — Это может быть тот, о ком я думаю? — Не знаю, Гук, что угодно может быть. — И ты всё это знал и только сейчас мне об этом говоришь? Пиздец, я больше месяца с ума сходил, не понимая, что происходит, боялся за тебя. А ты такое скрывал... Промолчать о том, что его жену завалили из-за него. Юнги, как так? Как мы вообще это проебали? — Не нажигай, ты тоже проебался, сказал бы сразу, что он на тебя вышел, у нас уже было бы решение, я не принцесса, у меня тоже есть охрана, он так просто до меня бы не добрался, а сейчас ты меня сам по рукам и ногам связал. Я про Мунбёль не так давно узнал. Буквально, может, пару недель назад, сука, смешно, но я решил с ней связаться, просто вспомнил, стало интересно в Корее она вообще или нет, вышел на родителей, они отхуесосили меня на чём свет стоит, и тогда всё и всплыло. Мне так стрёмно было, что мы совершенно не подумали о ней. Да, Джун нас предал, да, она к нам особого отношения не имела. Они не так давно были вместе. Но все равно это пиздец. Вот я и не стал говорить, потому что... просто я уже не знаю, это слишком, мне показалось, слишком для тебя. — Мы могли бы помочь деньгами если бы знали... сука, почему всё так? Да, он уёбок, кинул нас, но мы то не такие. — Гук, ты только не расклеивайся, скажи, что мне делать, я подключу кого угодно, он до тебя не доберётся. Найми охрану. Понадобится — пускай убирают. Это уже вообще не шутки. Либо давай я вернусь? — Юнги, какой убирать? Это же Джун... Намджун по школе был старшим братом для них всех. Самым сильным, самым умным, самым лучшим. Его боялись все. Пацанам, помеченным судьбой быть под его крылом, нечего было опасаться. Его родители были в прекрасных отношениях с мамой Чона. И тот с детства считал его младшим братишкой. Он был самым классным, лучше всех играл в баскет. Был примером для подражания. Когда Чонгук привёл несуразного подбитого мальчишку с цветными волосами, Джун без раздумий принял и его тоже. Попутно вломив всем, кто обидел младшего братика и его нового друга. А потом они стали той самой прикольной компашкой, против которой вряд ли у кого-то найдётся смелость что-то сказать. Вместе шагали через проблемы. Вместе принимали насмешки судьбы. Выдержав даже испытание ориентацией Чонгука и его влюблённостью в одного из друзей. Да и ничего бы по сути не было. Ни «Эйфории», ни денег, ни самой компашки. Если бы не Джун. Джун стоял у истоков всего. И его они все предлагают убрать? — Чонгук, сними свои ебаные розовые очки, пока они стёклами внутрь не разбились, (уже разбились) я полностью узнал обо всём, что происходило, десять минут назад и мне уже понятно, что другого выхода нет. Он хер пойми сколько уже следит за тобой, а ты собираешься решить это всё разговорами? И напоминаю, пока мы хоронили твою маму и вытаскивали тебя из депрессии с психотерапевтом, он, блять, гнал с нашей техникой кокс через границу. Подставляя нас и наши жопы. Понимаешь? Я безумно сожалею о Мунбёль, но она, видимо, тоже не разглядела мудака. В этом нет нашей вины, Чонгук. Ни малейшей. Мы толком её не знали по факту, вина в том, что мы её не откупили тогда, только на Джуне и его жадности, раз решил нас не посвящать. Он сам подверг её опасности, зная, какая это ебаная дорога — лезть в наркобизнес. И на Хоби... если он имел к этому отношение, то должен был задницу порвать, но найти деньги, даже если бы пришлось прийти к нам. Это всё только мои предположения, но, возможно, ему он помогает лишь по этой причине. Чувствует себя виноватым, а валит всё на тебя и меня. И если Намджун реально чокнулся, то им очень легко управлять. Он ведь очень умный всегда был, но доверчивый и ведомый если дело касалось друзей. Понимаешь? Не считай себя виноватым ни в чем. Ты понял меня? Нельзя винить кого-то просто за то, что он чего-то не знал. — Юнги, я... Давай я подожду активных действий и от этого буду отталкиваться? У меня тут есть парни наготове. Приготовь мне самолёт, обеспечь медицину, на всякий случай, и место куда свалить. Намути мне отходные пути и оставайся там. Ты не сможешь мне помочь если тоже будешь в опасности. Я подключу дока. И тут, наверное, к братьям обращусь. Они первые согласились помочь. — Активные действия — это попытка тебя убить? Или что, блять? — Хотя бы так. Юнги, если он крышей поехал после всего этого, ему может помощь нужна, а не пуля в лоб. Давай не будем разгоняться. — Как знаешь, но если сдохнешь, ко мне не приходи. Чонгук грустно хмыкает. И слушает дыхание Юнги. Господи, так приятно было снова поговорить, ничего не скрывая. Поделиться хотя бы с кем-то. Юнги никогда не нравился ему, как парень. Он был ему словно брат. Но Чонгук обожал в сложных ситуациях просто увалиться к Мину на колени и лежать с закрытыми глазами, пока не станет проще, или зарыться пальцами в яркие волосы, под недовольное бурчание. Юнги всегда казался недовольным и ершистым. Но Чонгук знал, этих всех милашеств другу часто не хватает. Он так долго жил один, никому совершенно не нужным. Потом обрёл тепло в лице мамы Чона. А потом снова потерял. Юнги стал для него после всех потрясений старшим братом. Оберегал, покрывал, прятал от всякого дерьма. А Чонгук стал для него теплом. Вот так и выживали. — Чонгук, я отзвонюсь, как всё будет готово, а ты обязательно звони мне и сообщай что к чему. Понял? Я организую всё, что нужно. Если нужно самого Мун Чжэ Ина вытащу. Только отзванивайся, окей? — Окей. — Обещаешь? — Обещаю. — А... твой парень? — Док рассказал? — Угу... это серьёзно? — Не знаю, Юнги, — прячет лицо в руках, — насколько вообще в этих условиях может быть серьёзно? — Он не знает? — Нет. — лицо Чонгука — ну просто мучение, как оно есть. — Чонгук, я не хочу сказать сейчас очевидной хуйни, но он тоже сейчас в опасности. Тебе нужно рассказать ему. Взять под защиту если будет согласен. Или изолировать от себя, пока всё не решится. Чем больше вокруг тебя сейчас людей, тем проще тебя достать, не забывай об этом, пожалуйста. — Понимаю, — почти шёпотом. — Джун скинул статью. Это можно расценивать, как активное действие. Дальше больше. Я... я обязательно скажу. Я хочу немного ещё побыть с ним. Просто, вот так. Хотя бы день. А потом скажу... — Ты думаешь, он испугается? — Я ни в чем пока не уверен. — Чонгук, я всегда на связи, умоляю будь осторожен, говори мне всегда только правду, не твори хуйни и помни, я без тебя вообще не смогу. Окей? Чонгук долго смотрит в глаза, глядящие напротив через экран, кажется, в самую душу. Так всё и случилось. Мин просто взял и понял. Поругал. Обматерил. Но понял. А ещё слышать от него такие слова редкость. Такая необходимая иногда редкость. — Хорошо, Юнги, я обещаю быть на связи. И буду осторожен. И всё... ему расскажу. Ты тоже там аккуратнее. Спокойной ночи тебе. — Пока, малой, люблю тебя, — забавно, у них полгода разницы. — И я тебя. — отключается. «Блядство, но полегчало».

♣️

Тэхён проснулся к одиннадцати. Состояние варёное максимально. Он быстренько сходил в душ. Поискал Чона по дому, вспомнил, что тот собирался поработать. «Чонгук такой заботливый всегда, я приготовлю завтрак». Долго стоял, уставившись в холодильник. Не потому что был в шоке от обилия продуктов в нём, совсем нет. Просто Тэхён не особо то и готовить умеет. «Так, ладно, просто сделаю что-нибудь, что точно умею». Повозившись минут десять, достав и нарезав все ингредиенты, невозможно часто шмыгая носом, Тэхён наконец поставил сковородку на плиту. «Господи, отвратительно жить с насморком». Выливает на сковородку перемешанное яйцо, кладёт перпендикулярно пару хлебцев для тоста, внутрь кладёт ветчину, помидоры, заворачивает успевшие поджариться края яичной лепёшки, добавляет сыр, смазывает другую сторону соусом «Цезарь» и добавляет лист салата. Складывает хлебцы друг на друга. Получается бутерброд. Гордо смотрит на своё произведение. «Ну да, жареный бутерброд, и что?» Тэ ненадолго задумывается, почему в свои двадцать пять жареный бутер для него — вершина кулинарного искусства. «Пофиг, зато точно вкусно, это невозможно испортить». Тэ жарит ещё несколько таких бутеров, выкладывает на тарелку, погремев посудой, находит наконец крышку и закрывает сверху, чтоб не остывали. Нарезает простой салат. Готовит себе кофе и довольный опускается на диван в гостиной. tae: Я завтрак приготовил, возвращайся скорее <3 Ответ приходится подождать, Тэ уже успел запереживать. Он, к счастью, не видел лица Чонгука, который давно услышал грохот посуды из кухни и почувствовал запах чего-то жаренного. Тот просто уронил голову на руки, увидев в итоге ещё и сообщение, и обессиленно пробормотал «нахуя так сложно?». Эффект облегчения, что принёс разговор с Юнги, испарился. Он не готов его отпускать, не сейчас. jk: Хорошо, малыш, я скоро.. Тэхён совершенно счастливо улыбается и решает, что сейчас самое время для того, чтобы провернуть одну пакость. Он быстренько сбегал в гардеробную, отыскал любимую в чоновом гардеробе бежевую толстовку, выпил быстренько таблетки, закапал дурацкий нос и спустя пять минут уже развалился на диване задницей кверху и открыл, наконец, вожделенный Твиттер. «Ну здравствуй, amkook, что у нас тут?» Там действительно оказалось много твитов, все и не перечитаешь. Пролистав назад на добрые сотни три, Тэхён погрузился в изучение содержимого Твиттера Чонгука. Через десять минут оказалось, что Чонгук либо очень любит цитаты, либо правда достаточно начитанный. А ещё, к немалому Тэхёна удивлению, оказывается, что многие книги и авторы были ему знакомы. Значит, вкусы у них во многом сходятся и будет о чем поговорить. Тэ улыбнулся этому факту и не заметил, как пролистал почти к самому началу. И цитаты стали разбавляться обычными твитами. Где-то Чон пишет, что его задолбала работа. Где-то, что мятноволосый задолбал быть занудой. Где-то радуется прекрасной погоде в Калифорнии. Твиттит фотки пляжей и еды из ресторанов, словно начал больше показывать свою жизнь. По-прежнему не раскрывая личность. Постепенно появляются твиты, дающие понять, что автор находится в состоянии лёгкой влюблённости. Тэ запоминает и скринит пару из них, потом нужно будет обязательно спросить, о нём ли там речь, хотя он почти уверен, что о нём. Пара твитов привлекает внимание, Тэхён долго смотрит в экран, пытаясь соотнести содержимое с тем, что видел перед собой всё это время. Первый твит сделан пару месяцев назад. «Теперь я по-настоящему один». Чонгук рассказывал, что у них небольшие проблемы с работой, и его лучший друг Юнги улетел в Корею, наверное, речь об этом. «Я просто блять устал бояться, я не понимаю, почему вообще должен». — Чего бояться? — шёпотом. Ответа на этот вопрос он не нашёл. Следом шли несколько фото закатов сквозь окно машины и тот самый твит о привыкании, ниже шла подпись через копирайт, этого Тэ в первый раз не заметил, автор цитаты подписан, как ©️мистер «мне не нужны лишние заморочки». Тэ закатывает глаза, подумывает обидеться, но быстро гонит от себя эту мысль, потому что заслуженно, и возвращается к твиту о том, что Чон чего-то боится. Под этим твиттом собралось множество встревоженных комментариев от немалочисленных подписчиков пользователя amkook. Тэ пролистал их все, пока не увидел в самом конце комментарий оставленный чуть больше недели назад Чонгуком: «всё хорошо, спасибо всем, кто за меня переживал, сейчас я счастлив и это главное». Он тянет тупую улыбку. Значит у Чонгука были проблемы в то время, пока у них был разлад. А сейчас у него, вроде как, все хорошо. Хочется верить, что причина счастья Чонгука — это Тэ сам. Тэхён мысленно даёт себе очередного пинка под зад за то, что столько времени было потрачено на то, чтобы в себе разобраться. Если бы Чонгук снова первый шаг не сделал и не приехал в казино, Тэ бы его потерял. Сто процентов бы потерял. Ему, наверное, так поддержка была нужна, когда друг уехал и проблемы навалились. «Я снова мудак». Тэ скроллит ленту вверх, не находит больше ничего интересного и блокирует экран телефона. Состояние из-за простуды странно слабое, и вообще если честно хочется уже кушать, а Чонгука всё нет и нет. В голове после Твиттера проще не стало. Как-то тоже всё путается больше и больше. Тэхён пытается подвести черту в собственных мыслях, после которой его собственное настроение, его досуг и просто повседневная жизнь стали крутиться вокруг Чонгука. После которой он перестал думать о Чонгуке, как о парне, с которым просто хочется быть. Он за это недолгое время стал отчего-то человеком, быть без которого просто уже не представляется возможным. И дело не в комфорте, который ему могли бы обеспечить внушительные финансы Чонгука. Они вообще к нему отношения по факту не имели. Да, Чонгук возил его на работу и к себе домой. Но это, пожалуй, и всё. Они вместе в том смысле, что прям вот совсем вместе, уже почти месяц. Они никуда не ходили за это время. Но Тэ и не хотелось, если честно. Он так, оказывается, устал от тусовок, а Чонгук речи никогда не заводил об этом, наверное, тоже надоело уже это всё. И, блять, ему настолько хорошо было, несмотря ни на что. Настолько комфортно с этим чёртовым Чонгуком. Как он вообще додумался от него тогда бежать? А может оно и нужно было ещё тогда, не останавливаясь, меняя города, страны, континенты. Сейчас уже поздно. Уже разливается по венам что-то необъяснимое, почти страшное. В чём-то он был прав, когда впервые себя отговаривал пробовать с Чонгуком что-либо. Разве можно вообще такое чувствовать спустя такой короткий промежуток времени, они знакомы в общей сложности месяца четыре, может чуть больше. Лишь месяц Тэ держит его за руку и называет своим парнем. Лишь месяц целует губы до исступления. Лишь месяц они стонут друг под другом, отдавая себя до последнего. Лишь месяц. А он уже не знает, как жил до этого. Банально не помнит. Словно вся жизнь была подготовкой к тому, чтобы дурака этого, самого красивого в мире, самого сладкого, самого заботливого, встретить. Растворился? Нет, просто нашёл то, чего не доставало, шутите дальше про свои половинки. А будет ли вообще его жизнь хоть немного похожа на прошлую? А осталось ли что-нибудь хотя бы от прошлого одинокого Тэхёна? А надо ли это прошлое вообще? Он уже почти успел дойти мыслями до того, что нет, нахрен оно ему теперь уже всё не надо. Он уже и не помнит, как оно там всё было... Тэхён слегка вздрагивает от испуга, ощутив тяжесть на спине, когда сверху осторожно наваливается чужое тело, Гук просовывает ему руки под животом, прижимаясь совсем крепко, зарывается носом в волосы на затылке, судорожно выдыхает. — Как ты себя чувствуешь? — Жить буду. — Почему не позвал, как проснулся? — Не хотел отвлекать, ты же работаешь. — А я тебя отвлекал от работы всегда. Дебил, да? — Сегодня я снизу, если что, — пропускает мимо ушей остальное. Чонгук недоумевающе приподнимает голову, заглядывая через плечо. — Это почему это? — Ну, у кого сопли, тот снизу, — усмехается Тэ. — Пффф, — Чонгук прыскает и снова утыкается лицом в мягкие волосы на затылке. «И что такого хорошего в прошлой жизни сделал, что такое чудо на голову свалилось?» — Тэ. — М? — Я не смогу без тебя. Тэхён замирает, перестав дышать. Переворачивается, прижимая Чонгука к спинке дивана, снова тянет его на себя, устраивая поудобнее. — Это ты к чему сейчас? — смотрит задумчиво из-под упавшей чёлки, которую ему с утра никто не убрал. Чонгук тут же тянется поправить. — Ни к чему. Просто. — Детка, просто так такие вещи не говорят, — берёт лицо в ладошки, заставляет в глаза посмотреть. — А я... я говорю. — выпутывается из хватки тёплых рук и прячет лицо в изгибе шеи. Тэхён пару минут задумчиво гладит его по голове, слушая мерное дыхание, прижимает покрепче, теперь его ещё больше тяготит мысль, что что-то с Чонгуком происходит. Он вроде бы многое знает о его работе. Знает, что нет ни братьев, ни сестёр, ни родителей, только Юнги. Они особо не заводили темы о семьях, о чём-то подобном. И раз Чонгука что-то гложет, то, наверное, пора? Пора ворошить личные темы. Чтобы разобраться. Но раз сейчас он не настроен, Тэ подождёт. Он слишком долго был истеричкой в отношениях. Сейчас хочется сделать всё правильно и надолго. — Хорошо, только, пожалуйста, пускай меня побольше в свою жизнь и если что-то случится, говори обязательно, — Чонгук буквально сжимается при этих словах. — я всегда выслушаю и постараюсь понять... Пойдём кушать? Я приготовил. — снова приподнимает спрятанную в капюшоне толстовки мордашку за подбородок. — Пойдём. А потом Тэхён совершенно умильно стесняется широченной чонгуковой улыбки, когда тот увидел полуостывший завтрак из жареных бутеров и салата из тунца, помидоров и листьев латука, и бормочет, ероша волосы на затылке: «Ну да, мне двадцать пять и не умею я ничего другого, ну что теперь поделать, такой родился». И атмосфера недосказанности с обеих сторон на время будто бы растворяется. Чонгук смеётся так искренне, сгребает в объятия. А потом Чонгук целует его, протестующего, что может его заразить, целует, пока ноги не начнут становиться ватными, целует и чувствует, что тот буквально становится до невозможности мягким, плюшевым, нежным, млеет и дрожит, выдыхая судорожно в самые губы, целует, понимая, что не соврал, в тысячный раз за последние дни убеждаясь — не сможет он без него, вообще никак. От этого на душе не просто кошки скребут — гиены выгрызают дыры изнутри, Тэхён ведь будет прав если уйдёт на какое-то время, ведь тогда он будет в безопасности. Вот только Чонгук без него не будет. Не хватит просто трезвости ума. Особенно если он исчезнет не на время, а навсегда. «Пожалуйста, Тэхён, позволь мне влюбляться в тебя ещё сильнее, даже если ты узнаешь всю правду. Ругайся, обижайся, уходи на время, но обещай вернуться, я буду заботиться о твоей безопасности и на расстоянии, только не бросай... прошу».