Complete Maximum

Are you death or paradise? Now you'll never see me cry There's just no time to die Billie Eilish

Единственное желание. Такое простое по сути своей. И тому не суждено сбыться. Чонгук чувствует себя отвратительно. Мозг ещё не успел толком проснуться. Чон медленно восстанавливает в голове события последних часов, отмечая, что всё это время ему снилось, что он на какой-то операции, он уже готов был проснуться, чтобы сон прекратился, а его словно снова заталкивали куда-то в забытье, где нет ни картинок, ни мыслей, ни очертаний предшествующего этому всему сна. Только боль какая-то давящая в груди. Откуда взялась непонятно. Как избавиться тоже. Чонгук вроде бы осознавал что спит, но голову не покидало ощущение, что что-то потерял, забыл, вылетело осознание, чем это что-то было, и никак обратно поймать его не получается. Вот и сейчас Чонгук чувствует, что ему снится, словно он в больнице. Он даже будто бы приоткрывает глаза и уже ожидает того, что снова куда-то провалится. Но... этого не происходит. Постепенно начинают работать и другие органы помимо глаз и мозга. Слух улавливает тихое, мерное попискивание где-то справа, и раздражающую мелодию, будто кто-то в «Subway Surfers» бежит от полицейского. Зрение с каждой секундой фокусируется всё лучше и Чонгук понимает — в этот раз не сон. В глаза бьёт свет лампы. В нос запах медикаментов. В мозг настоящие воспоминания о том, что происходило... сколько времени назад? Сколько минут, часов, дней прошло?! Чонгук, паникуя, пытается подорваться с кровати, резкое сокращение мышц вызывает острую режущую боль в плече, настолько сильную, что из глаз едва слёзы не брызнули. По запястьям резанули ремни. «Почему подняться не получается?» — О! Проснулся наконец. Я уж было думал, док подъебался с кратковременным наркозом. Мелодия прекращается со щелчком заблокировавшегося экрана айфона. Чонгук встречается взглядом с Крисом. Глаза у того моментально расширяются, когда он понимает, что Чонгук ни много, ни мало, кажется, срастил наконец, что происходит и уж слишком красные у него белки сейчас, чтобы не подумать, что он плакать собрался. Крис тут же подрывается с кресла и в пару шагов оказывается рядом с койкой. — Спокойно, не дёргайся, сейчас отцеплю. — Почему прицепили? — едва слышно, в горле сухо. — Ты был под наркозом, операцию делали, обычно прицепляют руки, чтобы пациент не подорвался резко и швы не разошлись, когда очнётся, как ты вот сейчас пытался. Тем более ты у нас буйный, — усмехается. — Операцию? — всё также тихо. — Ну да, пулю доставали, зашили отверстие от неё. Повезло ещё, она в мышце застряла, ничего серьезного, крови только много потерял, — самым что ни на есть будничным тоном, закончив наконец с ремнями, беспардонно опускается на край кровати и смотрит, сидя в пол-оборота. — Пулю? — Чонгук пытается пошевелить правой рукой, но новая вспышка боли не даёт этого сделать, он тут же тянется к ней левой, растирает запястье. — Ты вообще помнишь что-нибудь? И эта фраза, как спусковой крючок, Чонгук помнил всё прекрасно, просто почему-то блокировал мозг всё это время все остальные детали. Лицо искажается болезненной гримасой, Чонгук снова порывается подняться, не известно зачем, к кому бежать собрался, вроде бы как не к кому уже, дыхание моментально срывается. — Воу, тормози, тормози, — мягко толкает его в здоровое плечо, удерживая, — разрешат тебе ещё сегодня подняться, полежи чуть-чуть, док подойдёт, проверит всё и встанешь. Чонгук, он... — А почему ты здесь? — с трудом проглатывая ком в горле, подавляя желание свернуться калачиком и заскулить, перебивает лишь бы не говорили этого вслух, пока все молчат это не может быть правдой. — А где мне ещё быть? Тэхён... — Ну операция же завершена, разве тебе не нужно все детали улаживать и всё такое? — «Не говори, прошу». — Ну во-первых, здесь Лиам, ему бедро прострелили и по бронику попали в живот, гематома сильная, а во-вторых, — поднимает руку, смотрит на часы, — детали сейчас как раз догореть должны были. Мелочами типа документов, медицинских отчетов о погибших и вот это вот всё, этим другие люди сейчас занимаются. Всё в порядке, Чонгук, вы оба погибли, как и просил. А Тэхён кстати... — Не надо! Почему ты со мной в палате сидишь? Мы не друзья. Почему не с братом? — жмурится, прижимая руку к глазам, внутри закипает всё, готовое выплеснуться наружу. Он готов ему миллион других вопросов задать, только не говорите этого вслух. — Да ты, может, дашь мне договорить, ну? — Крис обхватывает его запястье и с едва заметным усилием отрывает руку от лица, в конце концов, Чонгук ещё слабый после наркоза. — Он жив, Чонгук, не в порядке пока что, но жив. Док у него сейчас, ему уже третий час операцию делают. Я думаю, он выкарабкается. Слышишь? Чонгук замирает. Облегчение, опустившееся на плечи, рукой потрогать можно, настолько оно явственное. Чонгук не сразу понимает, что из уголков глаз на подушку скатилась таки пара слезинок, не зная, что больше из себя он их выдавить сегодня не сможет, в лёгких резь, вцепился здоровой рукой в одеяло. Стыдно за это чувство безумно. Чонгук сам видел, там были трупы, не один труп. Кто-то может из хемсвортовских пострадал. Но его Тэхён жив. И это постыдное облегчение буквально рвёт грудную клетку изнутри. Крис склоняет голову в бок. — Эй, дыши. И тот, словно команды ждал, наконец звучно выдыхает, под тихий смешок, осознавая, что перестал дышать стоило только Крису договорить. «Жив». — Почему операцию? Куда он ему выстрелил? — голос срывается. — Никуда он ему не стрелял. — Я ничего не понимаю... — качает головой. — Ну потому что ты не видел по большей части ничего. Я, если честно, был против того, чтобы тебя в доки брали, и Лиама уговаривал тебя в машине оставить, но тот сказал, что прикрыть тебя труда не составит, а вот в тачке удержать навряд ли получится. И, судя по тому, что ты там вытворял, он прав был. — А что я такого вытворял? Я ничего сделать не успел. — Ну кроме того, что сам ему под пули полез то, конечно, ничего. Но всё вообще удивительным образом сложилось. Можно считать, что Тэхёна от пули как раз ты и спас. — Каким это образом я спас? — Поймав её сам. — По-прежнему ничего не понимаю. — Для начала тебе пожалуй стоит знать, что людей мы перевалили достаточно, точных цифр называть не буду. Покалеченных и того больше. С нашей стороны тоже есть пострадавшие, есть сильно пострадавшие, но пока без потерь если все выкарабкаются. Тут респект доку, такой медицинской поддержки у нас ни на одной операции не было. — Ух... Окей, Джун жив? — Да, даже более чем, тоже крови много потерял, но жив. Если уговор о психушке в силе, то док обещал помочь пристроить его. Ты веришь, что он сумасшедший? — Неадекватный точно, уж лучше так, чем тюрьма или могила. — И то верно. Главное, чтоб не сбежал и мстить не стал, что упекли. — Ну это, я надеюсь, входило в стоимость. — Разумеется. — Тогда нет смысла и предполагать такие исходы. — Тут ты прав. — Мне нужно к Тэхёну. Я пытаюсь сообразить о чём ещё спросить, но, блять, честно, не могу ни о чем другом думать. И то ли шок не отпустил, то ли я хуй его знает, почему до сих пор слезами не захлёбываюсь. — Ну у тебя два варианта. Задавать вопросы и получать ответы, проводя время с пользой. Либо помолчать и просто тупо полежать без дела. Потому что в операционную тебя не пустят, да и подняться я тебе не дам. — Бля... — Чонгук снова прикрывает глаза, прижав ладонь к груди, внутри парадоксально спокойно так. «Жив, главное, что жив». А ещё, понемногу отравляя кровь, по венам разливается мерзкое, свербящее чувство вины. Вселенской. Всеобъемлющей. Такой, которую себе простить невозможно будет. Чонгук пытается отвлечься. Вопросов, и правда, много. — А Хосок? Крис только головой качает в ответ. Чонгук рвано выдыхает. — Так и не понял, за что он со мной так. — Возможно, Тэхён узнал что-нибудь, если очнётся расспросишь. Чонгук моментально впивается в него глазами. — «Когда», я хотел сказать «когда», прости. — Мне нужно туда, я должен посмотреть сам, — снова принимается вставать. Крис снова осаживает, закатывая глаза. — Чонгук, он потерял много крови. Это раз. Его сильно били по голове, док не исключает сотрясение и возможное кровоизлияние в мозг. Это два. У него сломано несколько рёбер, почти все переломы двусторонние и окончатые, что не исключает вероятность пневмоторакса, если осколком лёгкое проткнет. Это три. Ему разбили всё лицо, губы в мясо, нижнюю будут зашивать, не знаю все ли на месте зубы, либо сильный ушиб, либо перелом носа, глубокий ожог на предплечье, будто от сигареты, стёсана кожа на руках и на лице, вся шея синяя, наверное, душили, огромные гематомы по всему телу, грудная клетка вообще вся — один большой кровоподтёк, не удивительно, раз рёбра сломаны, скорее всего били ногами. На это ты хочешь посмотреть сам? Крис нарочно вывалил всё это на упрямого Чонгука разом, потому что пластырь с раны нужно срывать быстро и резко, лучше так, чем потом это всё постепенно будет на него выливаться, Крис отчего-то проникся этими ребятами безумно, собственно поэтому он и остался в больнице помочь доку. Поэтому сидел в палате Чона, а не с братом. Поэтому пытался разговорить его. Чонгук — единственный заказчик, который оправдал фразу «ради него/неё на всё пойду», даже не произнося её. Даже не думая. На всё пошёл и всё отдал. И Крису, живущему в других, более суровых, реалиях, чем остальные люди, давно переставшему удивляться какому-нибудь дерьму, спокойно смотрящему на кровь и кишки по асфальту, вот эта его самоотверженность была до боли интересна и непонятна. В кой то веки что-то новое. Что-то настоящее. Крис не обращает внимания на то, что Чонгук буквально задыхаться начал на этих словах, его затрясло, как от холода, он начал что-то лепетать и ещё сильнее порываться встать, вяло борясь со снова придавившей его к подушке сильной рукой. — Ты вместо того, чтобы скатываться в истерику с мыслями бы собрался. Я сделал как ты и просил. Вы теперь оба считаетесь зверски убитыми психопатом Чон Хосоком, который устроил перестрелку с вашей охраной, а когда все друг друга перевалили, добил остальных, поджег склад и застрелился сам. Тебе бы с этим разобраться, зачем оно всё вообще было? Ты точно не на эмоциях это придумал? Потому что логики пока не вижу. Это будет греметь во всех новостях, вам нужно убраться нахрен из США, я понимаю, что пути отступления готовит Юнги, но действовать надо быстро, проверь всё, созвонись со всеми, подумай ещё раз насчёт компании, мы готовы если честно взять деньгами, к чему такие жертвы, все же живы. Вот об этом подумай. — заглядывает в глаза. — И о том, что, правда, его спас, забрав последнюю пулю себе. — добавляет, убедившись, что на взгляд отвечает. — Почему... почему спас то? Я его втянул. Я даже не знаю, кто меня подстрелил, кто Хосока убил, я запаниковал и ничего не понял. — с мольбой в голосе, потому что «ну объясните нормально хоть кто-нибудь». — У него в обойме была одна пуля, Чонгук, он скорее всего ждал, что Намджун притащит тебя полудохлого туда и тот у тебя на глазах ему эту пулю в лоб всадит. Слишком уж демонстративно он там стоял и явно нашего появления не ожидал совсем. Он тоже, мне кажется, не совсем адекватный был, обидно, конечно, что понять не удалось, почему он так поступил. Но что есть, то есть. Одна пуля, как бы тупо это не выглядело, Чонгук, и когда всё это месиво началось, когда он тебя увидел, он уже готов был выстрелить, я буквально видел, как он ждал, когда же ты наконец на него посмотришь, и даже если бы мы на поражение стрелять в него начали, по рукам даже, как с Кимом, не было никакой гарантии, что он не успеет на курок нажать. Даже на простреленной руке мышцы могут инстинктивно сжаться и сустав сработает, дёрнувшись. Ты, конечно, вообще всё через задницу сделал, когда всех наших растолкал и вперёд кинулся, но ему пришлось руку поднять и в тебя пальнуть, а пуля одна была, и на Тэхёна у него не хватило уже. Это была его самая главная ошибка. Не удивительно, что ты ничего не понял, там всё буквально в пару секунд произошло. Я тоже не знаю, кто его убил, если честно, его тело будут подменять на экспертизе, потому что пуль всадили слишком много, чтобы кто-то поверил что он сам застрелился. — Так это он меня, значит, — тупой застарелой болью, усиленной непониманием, почему же так, по мозгам, — А уронил... уронил ты меня зачем? Я думал это чтобы я не видел, что с Тэхёном что-то. Я и выстрел слышал с той стороны, уверен был, что он стрелял. — Ну я рискнул предположить, что не нужны тебе воспоминания, где твоего близкого человека, хоть и оказавшегося пидорасом, пулями прошивает. Поверь, это ни разу не эстетично выглядит. А выстрел, не знаю, там их слишком много было. Чонгук смотрит долго. Задумчиво. Крис спокойно выдерживает его взгляд. Как человек, работающий всю жизнь киллером, может быть настолько гуманным и думающим об окружающих? В голове не укладывается. — Ты ко всем клиентам так относишься? — Не думай слишком много, Чон. — улыбается в ответ и, сжав напоследок плечо, убирает руку, отметив, что тот перестал дёргаться. — По поводу компании я не передумаю. Или она вам не нужна? Я не понимаю, чего ты менжуешься. — Ну, просто всё хорошо закончилось, я не хочу отбирать у тебя дело всей жизни. Я погуглил тебя, ты интервью, конечно, не даёшь, но именно она же тебя миллионером сделала. Ты всю сознательную жизнь ей посвятил. — Она изначально была нашей на четверых. Когда Намджун сел, а Хосок пропал, доля Хосока перешла ко мне, потому что он был объявлен безвести пропавшим, что приравнивается к смерти, а долю Джуна Юнги выкупил у его родителей, так как он должен был сесть очень надолго и все его активы перешли к ним. Она задумывалась, строилась и реализовывалась нами вчетвером. И всё это время, я гнал от себя мысли, что парни и правда могли сделать нам что-то плохое. Думал, что Джун оступился просто, а Хоби таинственным образом исчез. Разбираться не хотел, ты слышал, у меня проблем хватало. А сейчас оно вон оно как вышло. То есть, то, что я сохранить хотел и лелеять, как память, хотя бы что-то значило по факту только для меня и Юнги. С Юнги у нас и так много общего, нам не нужен совместный бизнес, чтобы рядом оставаться. А с парнями я больше не хочу быть связан ничем. Я хочу чтобы даже воспоминания пропали нахрен. Я оставлю только то, что было до моих восемнадцати, а остальное забуду к хуям. Главное, чтобы с Тэ всё было в порядке. Без него у меня не получится. Я без него не смогу. — С ним всё нормально будет, док слишком лихорадочно в это вцепился. Он ваш хороший друг? — Он был лечащим врачом моей мамы. — Ии? — Знаешь, что самое страшное для врача? — Что? — Влюбиться в пациента. Особенно неизлечимо больного. — Оу. — обмениваются взглядами. — Насколько я знаю, если такое случается они должны передать пациента кому-то другому, это тип негласное правило врачебной этики, всё такое. — Ну вот он его нарушил. И с тех пор нас с Юнги оберегать пытается, насколько это возможно. — То есть вы эти три года втроём прорывались? Ты, док и Юнги? — Неа, я не хотел с ним на контакт идти, знал, что он маму любил. И отталкивало это почему-то. Общался хорошо, но особо близко не подпускал. — Зря, он к тебе, как к сыну. — Исправлюсь, теперь точно исправлюсь. — Ой, Чонгук, глядишь вот на таких, как ты, и думаешь, как до своих лет дожил вообще? — усмехается Крис и проводит рукой по волосам. — Ну, как-то дожил, но ещё пара часов в неизвестности и точно откинусь. — Неизвестности? — Мне нужно знать, что с Тэхёном, знать о каждой ранке и болячке, каждой царапине, каждом синяке, каждой сломанной кости, каждой операции, которую ему сделают, мне нужно знать всё. Я захлебнусь чувством вины, но сначала починю, всё, что они ему поломали. А потом захлебнусь обязательно... — устало прикрывая глаза, не обращая внимания на то, как смутил Криса своими словами. — Я кстати это... не думал сначала даже, что вы ну... — Встречаемся? Да, он мой парень. Как ты все разговоры мимо ушей пропустил? Сто раз же говорили. — Хуй знает, — снова усмехается. — А что такое? Знал бы сразу, не стал бы помогать? — Да ну ты брось, на моей памяти просто впервые такое. — Какое такое? — Я не мастер говорить высокопарно, скажу просто: правильно он сделал, что вырубил тебя и решил разделиться. На ваши поступки посмотреть, были бы рядом только мешали бы и себе, и людям, пытаясь прикрыть друг друга. Вы когда куда-то ходите, не дерётесь, споря кто кому дверь открывать будет? — Вот и узнаем, кстати, пока что не было возможности выяснить, может, и будем. — наконец отпустило, наконец поверилось. «Жив, точно жив». — Надеюсь, что узнаем. — Нормально всё будет, не очкуй. Я пойду до Лиама схожу, ты не будешь херней страдать и вставать пытаться? — Не буду, иди, конечно, брат там валяется подстреленный, а ты с придурком каким-то сидишь, — улыбается, не открывая глаз. Крис встаёт и направляется к двери, усмехнувшись. — Крис. — М? — оборачивается и натыкается на тяжёлый взгляд тёмных, почти чёрных глаз. — Спасибо... за всё. И заканчивай эту свою карьеру, не на то ты жизнь тратишь. Теперь будет возможность сменить сферу деятельности. — Не благодари. А по поводу карьеры обещаю подумать, — подмигивает и скрывается за дверью, оставив Чонгука одного.

♥️

Стоило Крису выйти за дверь и Чонгука ломает. Скручивает изнутри, как лист под палящим солнцем, которое вытягивает всю влагу. Он не хотел казаться Крису слабым. Этот персонаж заставлял держать себя в руках. Как минимум, они с братом многое для него сделали, несмотря на то, что это дорого стоило. Как максимум, этот их разговор, в целом отношение Криса ко всему, дарят безумное ощущение комфорта, но в совокупности со всем, что на Чонгука за эти сутки свалилось, даже доброта и гуманность Хемсворта ощущаются стекловатой, забившей дыхательные пути. Плечо болит нестерпимо, но внутри болит куда сильнее, Чонгук переворачивается на здоровый бок, подтягивает ноги к груди и сжимается в комок. Чтобы хоть как-то заставить этот ад, что в груди разверзся, прекратить сдавливать лёгкие, отбирая последний воздух. «сильно били по голове» «сломано несколько рёбер» «губы в мясо» «исключить возможность пневмоторокса» «если очнётся» «если осколок проткнёт лёгкое» Чонгук поздно осознаёт, что кулак, который он закусил, чтобы не заорать в голос, всё ещё кое-где хранит остатки чьей-то крови, она плотно засела под ногтями и как её теперь вымывать? Чонгук не хотел быть слабым при Крисе. Он хотел дождаться пока оставят в одиночестве и захлебнуться уже слезами, что душат буквально изнутри, но сейчас у него... не получается. Просто не получается даже заплакать. Орать да, готов бесконечно. А слёзы не идут. Только больно, безумно больно. Он так перед ним виноват. Господи, как он перед ним виноват. Плевать на последнюю пулю, плевать на Хосока, плевать на Намджуна. Хотя может и не совсем плевать и не вся эта боль Тэхену принадлежит. На Намджуна нет ни злости, ни ненависти, никаких сильных чувств. Только безотчетная жалось и отголосок понимания нерациональной частью сознания. К Хосоку миллион вопросов, которые так и останутся, видимо, без ответов. И вот это мучительнее всего. Безумно больно за Тэхёна. Безумно страшно за его здоровье. Но больнее с каждым часом, куда больнее, в десятки раз, потому что всё закончилось, он пострадал, а ответа на вопрос «за что?» так и нет. За что по голове били? За что рёбра ломали? За что душили и тушили о него сигареты? Почему он, абсолютно ни к чему не причастный, пострадал? Ни одной зацепки, не мог же Намджун его на это подбить. Не мог, Чонгук точно знает. За что Хосок так? Не с Тэхёном даже, понятное дело тот ему ничего не сделал, он своим поступком хотел уничтожить его, Чонгука. А за что? Всё закончилось, а вопросов больше, чем когда начиналось. Когда дышать становится немного легче, а из груди пропадает ощущение, что сломанные тэхёновы рёбра протыкали всё это время его, Чонгука, лёгкие, он, с трудом поднимаясь, встаёт с кровати. «Буду херней страдать, Крис. И вставать тоже буду». В коридоре пусто, Чонгук пытается прикинуть, где он вообще. Возможно, одна из клиник дока. Он у него не был особо. Неожиданно из-за поворота нарисовывается миниатюрная медсестра. Завидев бледное, шатающееся, изгвазданное пылью, кровью и ещё чёрт пойми чем привидение перед собой, глаза её испуганно расширяются, она моментально подбегает, начиная отчитывать его и с силой, большей чем может уместиться в такой крохе, тащит Чонгука обратно в палату. — Что ж это такое, кто ж вам позволил? — Девушка, остановитесь. Упрямо тащит, вот же пристала. — Стойте, пожалуйста, мне больно. Уже подвела к палате обратно, грубо руку выдергивать воспитание не позволяет, да и обижать не хочется. — А у вас случайно не в апреле день рождения? — Что? Эм... Нет, в сентябре. — остановилась наконец. — Тогда почему вы такой овен? — Что, простите? — Прекратите буксировать меня, я всё равно выйду. Мне нужно к палате Ким Тэхёна. Где она? Покажите лучше сразу, иначе я буду вылезать из палаты, пока замертво не свалюсь. — Я буду вас караулить, не переживайте, — грубовато, обиделась, наверное, на «овна». — Никто не отменял окна. — С ума сошли? Третий этаж. — Если бы меня это волновало, если бы, — вздыхает натурально драматично. — К нему нельзя, там сложная операция. — Я рядом подожду посижу, мне нужен доктор, который ответственен за всю нашу... банду вот эту, — неопределённо передернув здоровым плечом. — А он кстати не оперирует, он там рядом где-то просто. — Тем более, — Чонгук аккуратно, но настойчиво руку отнимает. — Ладно уж... провожу.

♣️

— Тебе кто вставать разрешал? — недовольно, беглый предостерегающий взгляд на провожающую медсестру. — Она не виновата, я шантажировал. — Чем? — Тем, что в окно вылезу. — Чонгук, тебе сколько лет? — Мне пять, — выдыхает тихонько Чонгук, сокращает расстояние между ним и доком и обнимает его, что явно ниже ростом, сгибается, но обнимает. — Ну что за ребёнок, действительно, давай сядем, — тихонько тянет Чонгука назад и вниз, заставляя сделать шаг и опуститься рядом на сидение. Разница в росте пропадает, поэтому Чонгук с лёгкостью утыкается лбом доку в плечо и опускает руки себе на колени, сжав полы выбившейся рубашки. Док осторожно гладит по волосам. — Чонгук, я осматривал его лично. Все анализы, пункции, рентгены и узи делались и брались при мне. С ним всё будет хорошо. — Крис перечислил мне... всё, — голос сходит на нет. — Всё не так страшно, ты помнишь, кто такой Крис? Он просто готовит к худшему даже тогда, когда этого не нужно делать. Я тебе как врач говорю, всё почти обошлось, остались мелочи, операцию скоро доделают. Проблема только с рёбрами. Сотрясение скорее всего есть, но кровоизлияния удалось избежать. Мы прочистили дыхательные пути, нос сильно разбит, но не сломан. Губу пришлось немного зашить снизу, но это мягкие ткани, срастутся быстро, может, и шрама не останется даже, — док понимает, что нужно сказать ему всё сейчас, чтобы был в курсе всего. Так будет честно по отношению к нему и продолжает, несмотря на то, что Чонгук ощутимо сжимается, гладит по голове, успокаивая, — с зубами слава богу тоже всё в порядке, гематомы сойдут, с рёбрами разберёмся, кости срастутся и будут иногда только ныть на погоду. Не переживай слишком сильно. Ты ему жизнь своей выходкой спас, пули бы он куда угодно уже не выдержал, очень много крови потерял. Но меня, если честно, чуть на тот свет своей самодеятельностью не отправил с сердечным приступом. — Прости, доктор Чхве, — приглушённо. — Не извиняйся. — А почему операцию тогда делают если по твоим словам всё относительно нормально, — Чонгук решается наконец поднять голову и в глаза глянуть, он не хотел в них видеть жалость, поэтому не смотрел. Но её там не оказывается. Только усталость, пожалуй, и больше ничего. — Нужно извлечь мелкие осколки рёбер и остальные... как сказать, чтоб ты понял, починить в общем. — Говори как есть я хочу знать обо всех процедурах. — Зачем? — Просто мне нужно. — А тебе и правда пять. — качает головой. — Сейчас ему делают остеосинтез. С остальным уже закончили, думаю. — Что это? — Сделаем из парнишки немного киборга, пару рёбер придётся снабдить скобами металлическими. Но ты не пугайся, они никак в жизни себя не проявят, забудете о них через пару недель. Чонгук рвано выдыхает. — Сколько шрамов останется? — Ух, сложно сказать, ну один от ожога точно, на лице... Ну, может быть на губе и там, где кожу рассекли на лбу, он смуглый, боюсь, что могут остаться. Но это всё не факт. А, ну и на груди от операции. — Понятно... Почему не оперируешь? — Я терапевт и онколог. Не хирург. — Даже не ассистируешь? — Я доверяю своим докторам. Да и не берусь больше за такие вещи, он твой парень, а ты для меня много значишь, сам понимаешь... — Понимаю, это правильно. — Чонгук. — М? — Ты снова это делаешь. — Что делаю? — Запираешь всё внутри себя. Не нужно этого. В прошлый раз это очень плохо закончилось. Плакать и срываться в такой ситуации нормально, не держи всё в себе. — Я так перед ним виноват... — уставился на свои руки. — Не вздумай ему это сказать или показать. Он у тебя вспыльчивый, не думаю, что после всего, что он сделал он одобрит твою надуманную вселенскую вину, Чонгук. Ты будешь нужен ему сильным, уверенным и немного благодарным. Никому не нравится когда их топят в жалости, сопряжённой с чувством вины, — Чонгук понимает, док знает о чём говорит. — Можно я хотя бы сегодня себя поненавижу? Чхве в ответ усмехается. — Мы сможем вывезти его в таком состоянии из США? — А вот это как раз опасно. Ему нужен период реабилитации после операции, мы должны следить за динамикой изменений в организме, он сейчас под общим наркозом, после операции пройдёт часа четыре и он из него выйдет. И я не уверен, что он сможет перенести перелёт, это очень сильный стресс для организма. — Что же делать то... — У меня только один вариант: искусственная кома. — А это разве не опасно? — Ничего нельзя знать заранее, но это будет явно безопаснее, чем обычный наркоз. Он и так в сознание не приходил. Меня беспокоит его голова. Когда все процессы в организме запустятся, мозг начнёт работать активнее, а перепады давления от высоты могут поспособствовать кровоизлиянию в мозг, чего мы тут все и опасаемся. Седация исключит этот вариант. Но если мы решим её использовать, то не дадим ему прийти в сознание ещё минимум пару суток. Сегодня, весь перелёт и там на месте, пока я буду его из этого состояния выводить тоже время пройдёт, прежде чем он очнётся полностью. Это ж как избивать нужно было, чтобы такое с человеком сотворить... — Чонгук сникает окончательно. — В любом случае пара дней в медикаментозном сне хуже ему не сделают. Вообще, конечно, накладно всё с этим перелётом... Ты объяснишь зачем свою смерть вообще затеял? — Обязательно док, после того, как вернусь, мне нужно собрать вещи... И к нему домой. Он очень хотел, чтобы я побывал у него дома. Возможности больше не будет. — Как тебя отпускать? Тебе плечо зашили всего два часа назад. — Я попрошу Криса меня отвезти, он подождёт. Держи меня в курсе, как он, ладно? — Чонгук, ты случаем не собрался сбежать и виной своей упиваться где подальше, решив его от себя избавить? — Я бы так и сделал, док, ты чересчур хорошо меня знаешь. Но я разрушил его жизнь. Я не оставлю его, пока не построю ему новую.

♦️

Если вы думаете, что принимать душ в больнице неудобно, то вы не пробовали принимать душ в больнице с огромной повязкой через плечо и строгим наказом от врача не вздумать её намочить. «Какой смысл не мочить если все равно повязку менять будут». Чонгук морщится, натягивая на себя любезно предоставленную доком футболку и обратно свои, повидавшие всё на свете, грязные брюки. Поехать домой и там принять душ ему не разрешили. Повязку видите ли намочит. Не доверяют. Чонгук испыхтелся изо всех сил, пока отмыл от себя то, что за последние сутки успело к нему пристать. Даже кровь из под ногтей почти всю отковырял. Повязку разумеется намочил, но почему-то нет дела до этого. Ни до чего не было дела, когда он стоял босыми ногами на холодном полу душа, примыкающего к кабинету дока, и за невозможностью встать под вертикальный душ, просто направил струи из лейки в лицо, пытаясь воспоминания о его последнем походе в душ приглушить. Но они были настолько реальны и болезненны, что прикосновения, которыми Тэхён покрывал его тело тогда, отзывались в конечностях буквально фантомной болью. «А если он не простит меня за всё это?» Захлебнуться водой из душа и чувством вины не дал док, деликатно постучавший в дверь, мол пора бы заканчивать.

♠️

Выспрашивать у подстреленного Лиама, как они нашли адрес и узнали номер квартиры Тэхёна, когда искали их обоих вчера, тоже было не очень удобно. Отчего-то стало неловко до жути. Но Лиам спокойно объяснил всё и вручил дубликат ключа, который успели сделать. Собирать вещи одной рукой тоже не совсем удобно. При виде двух одинаковых бежевых толстовок что-то больно кольнуло внутри. Чонгук напоследок прошёлся по каждой комнате, отметив, что полиция ещё не успела очевидно до сюда добраться. Потому что дом не опечатан и все вещи на месте. После его «смерти» этот дом, как и всё в целом, отойдёт Юнги. Все счета и прочее тот уже начал переоформлять на нового Чонгука. А дом... наверное, просто продать нужно будет. Чонгук провел здоровой рукой по спинке дивана, вспоминая, как они с Тэхёном часто лежали на нём в обнимку, бросил взгляд на подушки, почти явственно ощутив под пальцами его мягкие волосы, которые он так часто, сидя здесь, заплетал, барная стойка на кухне почти физически источает аромат этих его жареных бутеров и кофе посреди ночи. Настоящие призраки прошлой жизни. Привидения. Отголоски. Чонгук чувствовал себя странно, когда вошёл в их ванную комнату, рисуя памятью картинки, где вот он его Тэ, стоит под душем и не замечает, как тот его разглядывает, вот он лежит у него на руках в ванной, вокруг пузырятся бомбочки, к волосам цепляется пена. Жалюзи открыты с момента их первого секса в этой комнате, они никогда их не закрывали. Тэхён всегда говорил, что то, что тогда произошло, навряд ли забудется, слишком сильное впечатление осталось. Хотя он и сбегал потом на улицу проверить точно ли окно зеркалит с той стороны. Кровать так и осталась не заправленной, Чонгук быстро отогнал желание просто обнять его подушку и уснуть, заправил кое-как одной рукой постель. Натянул обычные чёрные джинсы, чёрную футболку и, недолго думая, накинул сверху одну из объёмных тэхеновых рубашек в серую клетку. На то, чтобы разобрать их гнездо из подушек и одеял на террасе ушло минут десять, матрац пришлось оставить там, затащить его одной рукой точно бы не вышло. Чонгук покидал каких-то своих вещей в большую сумку, сложил все вещи Тэ, нацепил кепку с маской и быстрым шагом пошёл на выход, где его уже ждал в машине Крис, по дороге выбросив в мусорный бак все продукты из холодильника, чтобы не пропали там. На самом деле всякие мелочи можно было поручить секретарю. Он всё равно приедет сюда потом отправить остальные вещи, но Чонгук отчего-то хотел сделать хоть что-то сам. Нужно ведь было попрощаться с этим местом. Уезжая, Чон явственно ощутил, что все воспоминания, что были связаны с этим домом, сохранились только с момента, когда в него впервые пришёл Тэхён. До этого будто и не жил в нем Чон Чонгук никакой, только ночевать кто-то иногда приходил. Если предыдущие пару часов Чонгук испытывал какие-то неоднозначные чувства: неудобство, неловкость, грусть, чувство нахождения не в своей тарелке, то стоя перед дверью квартиры Тэ, в которую тот его так отчаянно тащил, но так и не смог притащить, все эти чувства усилились настолько, что кажется возросли в геометрической прогрессии. А ещё снова вернулась боль. Такое коварное чувство, вроде приотпустила сначала, когда надежду дали и заверили, что всё будет хорошо, а сейчас накатывает с новой силой. Он ведь так хотел привести Чонгука однажды к себе домой. Почему так сильно хотел? Он ведь сам говорил, что ни к чему и ни к кому не привязывается, что он хотел показать, холостятское жилище? Чонгук выдыхает, собирается с мыслями, в конце концов Крис ждёт, нельзя сильно задерживаться, вставляет ключ в замочную скважину, проворачивает пару раз, открывая, и входит внутрь. Он ожидал увидеть что угодно. Но не красные, перепуганные, заплаканные, явно не спавшие всю ночь глаза напротив. Чимин. — Что ты здесь делаешь? — Я... я ждал Тэхёна, он оставлял мне второй ключ, когда он придёт? — Он сюда больше не придёт, — непроницаемое лицо, безэмоциональный голос. Желание напугать ещё больше, сделать побольнее. Чимин замирает с приоткрытым ртом, глаза тут же по новой наполняются слезами, что начинают срываться из опухших до невозможности уже глаз, задыхается, роняя лицо в ладони. И рыдает. Рыдает так, как Чонгук сам бы безумно хотел, но не может почему-то. Чонгук смотрит на него, наблюдает за тем, как сотрясаются его плечи, как зарывается виновато в волосы пальцами, оттягивая, он ведь должен сейчас быть на работе. Или дома с родителями. Но нет же, сидел тут со вчерашнего вечера, судя по одежде. За окном уже солнце давно в зените. Время тикает, Крис ждёт, Юнги поторапливал, просил разбираться со всем быстрее, в больнице Тэхёна должны были перевести из операционной в реанимацию, а значит есть шанс, что к нему пропустят. Нет времени ждать и наблюдать, как он убивается. И чем больше Чонгук стоял и смотрел, тем сильнее становились чувство жалости и вина за то, что мучает его и не говорит правду. Кто знает, какие у него были причины взять деньги. Он ведь, и правда, не подозревал даже, что всё может так закончиться. Может Тэхён его и не простит никогда, но какое право Чонгук имеет отбирать у этого парня сейчас надежду, он ведь все это время, по словам Тэ, был его единственным другом. Была у них ещё подружка какая-то, но про Чимина он слышал от Тэхёна куда чаще. «Нет желания отбирать у него друга, сам решит потом, что с ним делать». — Перестань убиваться, Чимин, он жив. Только не нужно никому об этом говорить. Сегодня к вечеру по всем новостным каналам объявят, что он погиб вместе со мной. Мы к этому моменту будем уже далеко отсюда. Перестань реветь и уходи, мне нужно собрать его вещи. Чимин вскидывает на него взгляд. — Почему... почему вы сразу не сказали? — подскакивает, руки сжимает в кулаки. — А я тебе что-то должен разве? Виновато опускает глаза, поникает плечами и едва заметно кивает головой, мол и на том спасибо. Трёт лицо рукавом толстовки. — А где он? Мне бы только извиниться, убедиться, что в порядке, не больше... — Да мне бы тоже, приятель, извиниться хотя бы, но это невозможно, к сожалению. К нему пока не пускают. — А что случилось то? Что я наделал? Можете хотя бы объяснить? — упрямо поднимает голову, смотрит в глаза, уходить не собирается. — Мы с тобой не знакомы от слова «совсем», чтобы я тут откровенничал, но в двух словах так уж и быть объясню. Чонгук кратко, не совсем понимая зачем это делает, пересказал всё Чимину, наблюдая за тем, как его лицо искажается ужасом. — А теперь пожалуйста, уходи, у меня не так много времени. — Зачем вы втянули его? Вы же знали, что у вас проблемы! Почему не сказали ему сразу?! — Теперь я уже не уверен, что что-то бы изменилось, скажи я сразу. Да и не тебе меня судить. Давай, на выход. — Не скажете, как можно будет с ним связаться? Отрицательно качает головой в ответ. Чимин теряется, снова проводит рукой по волосам и, обречённо выдохнув, идёт в сторону выхода. — Одно интересно, — Чимин оборачивается у двери, смотрит вопросительно, — для чего тебе нужны были деньги? — Не надо вам этого знать, по глазам вижу, жалеть начнёте, мне это ни к чему. Я не буду оправдываться. Несколько секунд играют в гляделки. — Я оставлю номер, позвони через месяц-два, — достаёт чиминов айфон, отобраный ночью, из рюкзака, вводит номер и тянет ему обратно. Тот опасливо принимает трубку. — Надеюсь, я в тебе не ошибся и ты не побежишь сейчас трубить всем о том, что сейчас узнал. Я хочу избавить Тэхёна от последствий насколько это возможно, поэтому мне приходится так поступать сейчас. — Я буду молчать, — коротко и лаконично, — и спасибо. — Приподнимает телефон, после скрываясь за дверью, оставляя Чонгука одного. Одного в его квартире. Тут повсюду его запах. И, чёрт возьми, вот почему он так тащил его сюда. Это отнюдь не холостятское жилище. Не квартира человека, который живет без привязанностей. «Чёрт, ему двадцать пять, а квартира словно у американского школьника». Маленькая светлая студия, с большими окнами выходящими на проспект, светлые шторы на окнах, уютные серые коврики на полу, куча кактусов и суккулентов на столе и полках, лёгкий беспорядок, какие-то листы на столах с небрежными зарисовками, карандашные наброски на стенах, Чонгука пронизывает иголками, он ведь понятия не имел, что тот рисует, плакат с изображением барабана рулетки и какие-то таблицы с цифрами на стене над столом, надо же быть таким помешанным на работе, снова колет внутри, эти рубашки клетчатые везде буквально, на рейле с одеждой, на спинке стула, пара на кровати со сбившимся покрывалом. Светодиодная вывеска со многое говорящим о хозяине квартиры «freedom» над изголовьем кровати, куча ежедневников повсюду, в которые Чонгук не осмелился заглянуть, внушительных размеров минибар и кальян на полу рядом, пара плюшевых кумамонов на кровати, куча фотографий на стенах, в основном пейзажи, какие-то явно сделаны здесь, в Малибу, фотографии пляжей, неба, листьев развевающихся на ветру. Чонгука снова что-то ломает изнутри, он не знал, что тот фотографирует. И куча книг. На самом деле куча. Они везде. На столах. На полу у стены аккуратными стопочками, на широком подоконнике рядом с пледом, даже там, где подобие кухни с небольшой барной стойкой, высятся стопочкой рядом с туркой и кофемолкой. Чонгук бы перебрал их все и выбрал, что из этого читал, чтобы обсудить обязательно. Но времени катастрофически мало. Он должен быть сильным. Потому что с Тэхёном всё обязательно будет в порядке. Он поймёт, почему Чонгук так поступил. Обязательно поймёт. Чонгук, не позволяя себе лишний раз остановиться и поубиваться, быстро собирает в рюкзак несколько тэхёновых рубашек, шорт, штанов, футболок со свитерами, всего понемногу, засовывает один из ежедневников, мало ли он ему пригодится, пока остальные вещи придут, подхватывает с близстоящей стопки пару книг и тоже заталкивает внутрь. А потом позволяет себе одну слабость. Всего одну. Сгребает в охапку рубашки лежащие на кровати, обнимает подушку и, вдыхая во все лёгкие его запах наконец, прикрывает глаза, свернувшись в позе эмбриона, позволяет чувству вины затопить себя полностью. Но слёзы не идут, он снова завидует Чимину, потом гонит его из мыслей, занимая их другим человеком, и лежит вот так минут десять, зарывшись лицом в мягкую клетчатую ткань.

♥️

Если бы Тэхёну год назад бы сказали, что он будет влюблён в кого-то настолько, что поедет получать за него пиздюлей, он бы покрутил пальцем у виска. Если бы Тэхёну год назад сказали, что его будут избивать ногами по лицу, а он будет продолжать провоцировать, получать ещё сильнее и снова провоцировать, он бы покрутил пальцем у виска. Если бы Тэхёну год назад сказали, что он устроит разгром в казино и уйдёт оттуда, сжигая все мосты, он бы покрутил пальцем у виска. Если бы Тэхёну год назад сказали, что он сделает всё вышеперечисленное по своей воле, затолкав подальше все свои правила и принципы, что добровольно принесёт кому-то своё сердце на блюдечке с голубой каёмочкой, чтобы «вот, пожалуйста, держи, оно только твоё теперь», что главной целью станет просто принести человеку свободу от всего и спокойствие, он бы заржал в голос, показал средний палец и покрутил у виска. Потому что Тэхён год назад — это: «я не завожу отношений», «не звони мне больше, я предупредил сразу у нас только секс», «мне не нужны лишние заморочки», «нет, я не целуюсь с языком, не делаю минет, не ебусь кожа к коже, и не смей прижимать меня к стене, ладно, я поехал». А сейчас Тэхён пытается проснуться. Он, кажется, занимается этим целую вечность. Он уснул с потрясающе тёплыми мыслями, провалился в настолько глубокий сон, что, кажется, года прошли, но потом его постепенно начало вытягивать что-то на поверхность. Он отчетливо понимал, что над ним вода, что в горле что-то мешает дышать, но и помогает одновременно, что его качает на волнах тёмных и иногда получается вынырнуть, вот он свет, похож на больничный, а потом его опять, словно мягко на голову надавив, под воду заталкивают. Не дают проснуться. Ну почему не дают? Ему куда-то было нужно. Почему не получается проснуться и пойти куда нужно? В какой-то момент Тэхён явственно почувствовал потрясающее тепло там, где у него настоящего, не того, что здесь во сне, лоб. «Это Чонгук? Скажите, что это Чонгук, прошу». Кто этот Чонгук, Тэ подумать не успевает, как и почему его мозг отчаянно кричит о том, что хочет чтобы это был Чонгук. Его снова засасывает куда-то, каким-то тяжелым дурманом, темнота опускается, как с ней не борись, затмевает зрение, мысли, крадёт возможность дышать. Почему забирает? Зачем я ей? В следующий раз Тэхён почти просыпается, ловя расфокусированным зрением сквозь пелену на глазах длинный ряд ламп и странный потолок. Где он видел такой потолок? Где-то ведь точно видел. Только мозг упрямо подбрасывает образы каких-то тёмных кругов, меняющих форму в пространстве, Тэхён заставляет единственный работающий в теле орган — глаза, шевелиться, нужно как-то заставить остальное тело проснуться. Он уже буквально смог моргнуть два раза, почти ушла пелена, когда со лба пропало потрясающее тепло и свет затмило чьё-то испуганное лицо. «Чонгук? Верни тепло». Какая-то возня, какие-то тени на периферии, но это не так уж важно, да? Не так уж важно, потому что тепло вернулось, а темнота с привкусом физраствора, Тэхён не знает почему ему знаком этот привкус, он вообще сейчас, наверное, многое знает, наполняет голову, снова свет не видно, снова глаза туманит. Снова тепло. И тихое «Поспи ещё, пожалуйста, родной». «Родной?» Показалось. «Самолёт? Такой потолок в самолёте?». А потом снова пришла темнота.

♣️

Окончательно разорвать окутывающий с ног до головы тёмный туман, наполненный непонятными фигурами, образами и чем-то до боли надоевшим, удаётся снова спустя, кажется, опять таки сотню лет. Тут светло. Пахнет приятно. А ещё холодно. Холодно, как в Антарктиде. «Почему холодно так?» А ещё страшно. И слишком много воздуха. Он везде. В носу. В горле. Поступает кажется отовсюду. И никак это не прекратить. Потому что руки не работают. Даже пальцем пошевелить не получается. Только глазами. Тэхён старается. Моргает изо всех сил. Понимает, что наступает паника. Но никак перестать задыхаться не получается. Во рту, кажется, слишком много слюны, чтобы не захлебнуться. Тело не чувствуется от слова «совсем». Тэхён начинает хрипеть, слюна во рту пузырится, и вот оно, шевелятся пальцы на одной руке, только руку сдавливает чем-то. Тэхён отчаянно начинает скрести пальцами по кровати. И хрипит, хрипит, хрипит, задыхаясь. Снова испуганное лицо где-то сбоку, как-то замедленно осоловело моргает, а потом как-то слишком быстро подрывается и всё вокруг трещит по швам, когда в мозг врывается слишком для этой вселенной громкое: — Док! Он задыхается!