Кровавый предел

      Саму «хозяйку» звали Марго, и, как Джерри предстояло выяснить, женщиной она была во всех отношениях незабываемой.       Когда их знакомство произошло, он пребывал в полубреду горячки. Не меньше двух миль Джерри силился переставлять ноги вовремя, чтобы не волочиться за конём по земле. Он даже не помнил, как в итоге оказался лежащим: едва каменистая земля подхватила его, Джерри захлестнула такая истома, что он забылся.       Задёрганный жаром инстинкт вскоре вырвал его из беспамятства. Кровь оглушительно гудела в голове, и он чувствовал: что-то не так, — но любая мысль, заколебавшаяся в черепе, тут же рассасывалась в агонии. Ему казалось, не ногу, не бок, не руку — всё тело рвёт болью. Очень плохо. Нельзя засыпать — что-то не так, и кто-то в бордовой темноте пытается привлечь его внимание, там что-то важное, чёрт, да подожди!.. Тревога колотилась в зыбком сознании, множилась от бреда, и вместо того, чтобы унимать гон крови, он напрягался, пытаясь отреагировать на этот зов, прислушиваясь из последних сил.       Гадкая шутка горячки. Ночь укрыла уступ плато и его гостей; с чёрного полотна месяцы скалились друг на друга, и равнины умолкли, не мешая вечному конфликту. Вяло тянулся трёп замученных бандитов, устраивающих лагерь. Клацали ремни седельных сумок, хрустел хворост; стекло бутылок, толкаясь, издавало свой благовест. В какой-то момент сквозь суету к слуху прорезался хрип Рваного:       — Твоя псина вроде бы истекает кровью, Марго.       Белый кое-как сообразил, что на него обратили внимание, только когда совсем рядом стихли чьи-то шаги. Затем прямо над ним раздался усталый вздох. Пряди у виска зашевелились, явно изучаемые кем-то.       — Прикинь, Дерек, это не мука. Они реально такого цвета, — удивлённо зазвенела Марго. — И ресницы даже…       Ответа не последовало. Ругнувшись про себя, Марго поспешила увлечь себя загадкой. Её уверенный, но мягкий палец настойчиво потёр кожу у корней волос, надеясь разоблачить фокус.       Прикосновение заставило Джерри совершить усилие, чтобы разлепить ресницы и выяснить хоть что-нибудь. Его взгляду предстали две огромные груди и торчащий из-под рубашки кружевной край белья, за который они грозили вот-вот вывалиться. Ещё до того, как тьма сомкнувшихся век проглотила эту завораживающую картину, Марго задрала на нём рубашку. Такая последовательность редких ощущений диссонировала с пыткой лихорадки, не оставляя шанса трезво оценить происходящее.       — Оу, — вспорхнуло где-то справа. — Не дрыгайся, дружочек, у тебя, вроде, швы разошлись.       Левый бок вдруг вспыхнул, и Джерри вздрогнул, сердито мыча. Слова не усваивались, так что он списал всё на судорогу и попытался расслабиться. Зараза, всё равно стреляет, чтоб тебя! А на рёбрах праздно, вроде бы без всякого намерения, заплясало чьё-то прохладное прикосновение. Пам, пам, пам-пам, пам-пам…       — Слыш, Джек.       — Ась?       — Передай сумку.       Пам, пам — перестало. Непривычно… Чувство какое-то странное, хоть и, вроде, немного знакомое. Рука скоро соскользнула с его груди, и Джерри, не отдавая себе отчёта, ждал её поскорее назад.       — Ох… Чёрт, Марго, — устало проговорил Джек, подходя. — Добей лучше парня от греха. Что-то тут нечисто.       — В том-то и дело! — весело заявила бандитка.       Приняв сумку, Марго закопошилась в поисках иглы, бряцая склянками. Джек пригляделся к её находке. Бродяга выглядел беспомощным. Не нужно было понимать в медицине, чтобы расшифровать его частое, хриплое дыхание и алеющие щёки. А вот от какого-такого недуга люди седеют и белеют, Джек понятия не имел, поэтому парень вызывал у него беспокойство. Долго изучая руки и лицо раненого, он, в конце концов, продолжил деликатно причитать:       — Вчерашний недолеток, и правда… Вон, борода только недавно расти начала. И уже седая.       — Да вижу я, — отмахнулась бандитка.       По-прежнему не впитывая смысла, Джерри следил за разговором — привык бояться, если они не боятся. Болтовня. Ладно. Он счёл, что можно тогда пока полежать, только надо воды. Пульсирующая где-то ниже рёбер боль снова сменилась острой, и Джерри сдавленно застонал. Он замучился контролировать тело, и его взяло отчаяние, которое вспыхнуло в тот же миг: да не шевелюсь я!       — Ну-ну, терпи, мой хороший, — наигранно пожалела его Марго, похлопывая ладонью по прессу.       — Не к добру это всё, Марго, — уговаривал Джек терпеливо. — Много ты таких подстреленных белых пацанов в траве встречала?       Марго позволила себе взглянуть на подёрнутые волнением светло-русые брови. Забота Джеку была впору в любой ситуации, а когда он переживал о ней, красота этого выражения становилась для Марго бесценной. Джеку понимать это было необязательно. Во всяком случае, сейчас.       — Я белых пацанов вообще не встречала. И тем ценнее находка, Джеки, — она выразительно причмокнула в пальцы и волной откинула их от лица. — Разве это не интересно? Ты-ы сам подумай, — призвала она, посмотрев ему в глаза. — Валяется парень в траве — странного цвета… — осеклась, протараторила: — Ну, парень, трава-то вроде нормальная была.       Джек силился принять ироничный вид, но восхищение и умиление оказались сильнее. Выражение это приводило её в состояние уж совсем мечтательное.       — Та-ак вот, — протянула Марго, давая себе время собраться. — По виду, по запаху — труп; поднимаешь, — Марго сделала изящный жест ладонью и выдержала паузу, — идёт, — и, мгновенно сменив вдохновение на настойчивость, добавила: — Идёт, зараза, и не подыхает, я в шоке.       Замёрз. Душно. Джерри никак не понимает сказанного; на всякий случай старается, но безуспешно. По тону похоже на байку — ладно. Судя по шорохам, кто-то ещё присел рядом на корточки, и тело само собой потянулось прочь, но не сдвинулось даже на дюйм. Белый приоткрыл глаза, присмотрелся к новой фигуре. В руках ничего, пальцы расслаблены — ладно. Что-то дрыгается выше… Стебель травы в зубах. Теперь ясно. Ладно.       — С ума сойти, — пробормотал Джек отрешённо, с просвечивающей нежностью.       — Угу-у, — промурлыкала Марго, ковыряясь в сумке, и оба притихли.       Потом Марго вернулась к ранению, и Джек, отпущенный из-под её чар, недовольно промолвил:       — Слушай, серьёзно… — резковато, неаккуратно схватив её пальцы, он поднял их от раны. Бродяга дёрнулся и издал стон. — Заразу хочешь подхватить какую-нибудь?       Их внимание сомкнулось друг на друге на долгие пару секунд. Потом драгоценный взгляд Марго соскользнул в сторону, и Джек невольно приобернулся. Дереку не было до них дела.       — А чо, думаешь, заразный? — чуть громче прежнего спросила Марго — и только тогда выпростала ладони; сказала с напускной простотой: — Ну давай спросим. Эй, пёсик, ты у меня заразный?       Она ухватила бродягу за подбородок и, сжав за щеки и раскачивая его голову в жесте отрицания, стала дразниться нарочито низким голосом:       — «Не-за-раз-ный».       Белый тяжело покачал головой, тщетно пытаясь отвязаться от её руки, и снова приоткрыл веки, чтобы разглядеть лицо похитительницы. Это казалось важным, почти критическим. Однако зрение, как всегда, фокусировалось слишком медленно, а черты Марго были измазаны тенью.       — Видишь. Не будь занудой, Джек, — сказала Марго, не обращая на старания Джерри никакого внимания.       — Твою мать, что у него с глазами?       Бандитка звонко, утомлённо вздохнула; гадко скрипнула ручка керосинки, и свет качнулся между ними, заставляя Джерри поморщиться. Теперь он хорошо видел её лицо — смуглое, пухлощёкое, с несимметричными тонкими губами и ровным носом. На нём лукаво блестели щёлочки тёмных глаз, настойчиво изучавших цвет радужки, хотя при свете лампы определить его было трудно.       Неприятно. Каждый раз… Бесит.       — Хм, — небольшие дуги бровей вскинулись и медленно опустились; Марго задумалась. Однако спустя секунду как ни в чём ни бывало заявила: — Здоровые! Всё видит. Ручаюсь, — подбросила она и совершила твёрдый жест ладонью для пущей убедительности.       — Марго, — упрекнул её Джек.       — Минна Земная, да что?       Вдумываться в их речь, в общем-то, было незачем, интонаций было достаточно. Джерри проклинал свои раны; он всегда думал, что получать их ещё куда ни шло, а как затягиваться начнут, так хоть на стену лезь. Хоть на стену лезь!       Пария глухо заскулил — почти слёзно, так болезненно, что Джеку даже стало его жаль. Он произнёс полусочувственно, полубрезгливо:       — Бедняга, что ж его так мочалит?       — В нём лишняя дырка, два касательных и из него пара пинт крови вытекла, — отозвалась Марго с бессердечной лёгкостью. — Бывает.       — М-да… А если оспа?       — Ну если ещё и оспа!.. Подержи, — она сунула приятелю лампу и потянулась было дальше шить. — Не нужно плохо думать о человеке только из-за того, что он уродец, — Марго как бы невзначай глянула на Рваного. Джек потупился, предчувствуя давящий посыл. — Или ты убиваешь всякого, кто рожей не вышел? Не заметила, — уколола она.       Трогательный в своей натуре, Джек не нуждался в особой обстановке, чтобы быть уязвимым к тщательно подобранным словам. Сделав вид, что не заметила умоляющего выражения в его лице, Марго выдержала паузу и только потом разбавила ядовитую подоплёку.       — Гарвиль тоже уродец. Его ты пристрелить не хотел. Согласна, он душка, его жалко, — она умильно прищурилась и поджала губы. — Но как знать, вдруг паренёк — тоже святой человек. Мало ли, что бледный. Может, его укаи прокляли. А давай спросим, — снова ляпнула Марго игриво. — Пёсик, тук-тук.       Палец постучал по взмокшему от лихорадки, пыльному лбу. Отвяжись ты — плохо… Джерри не понимал, что она от него хочет; захотелось хоть как-то донести своё негодование до этой дурной бабы. Он совершил усилие, чтобы открыть глаза, и крылья носа дрогнули.       — Ой, ну не серчай. На-ам тут стало интересно: чего эт ты такой странный?       Пронзительный взгляд замер на её лице. «Ему это совсем не нравится», — заметила Марго.       В груди, вопреки состоянию Джерри, само по себе нарастало бешенство. Он не был уверен — догадывался, что значило последнее вырвавшееся из насмешливого рта сочетание звуков; к нему знакомо липло смазанное влажной мутью, но различимое отвращение в изгибе губ, до сих пор сжимавших стебель травы.       — Ты хоть на дременском-то говоришь? — артистично посерьёзнев, уточнила Марго.       — Пошла ты, — выцедил белый парень.       Он всё ещё наугад отвечал на предыдущий вопрос.       — О! — обрадовалась бандитка.       — Дьявол на всех языках умеет, чтобы ложь и страх нести, — пробормотал стоящий в отдалении Пит непринуждённым тоном.       Джерри не вслушивался, и всё же сразу понял: притворяется.       — Питер, детка, ты что, подслушиваешь? — весело отозвалась Марго.       Тот беспокойно потрогал кобуру. Ей казалось забавным, что Питер её стесняется настолько, что даже не знает, куда руки деть. Его молодой высокий голос, чуть дрогнув, впрочем, поспешил окрепнуть:       — Я согласен с Джеком …       — Вот, — значительно вставил тот.       — … Нечего судьбу искушать. Его убить надо.       — Вот как! — вспорхнуло тонкое возмущение Марго.       Тень женской руки пролетела над Джерри, представляя обессиленное тело. Он запоздало разлепил ресницы. Увидел: месяцы слились в драке, а ночь не спешит их разнимать. Ему почему-то казалось, что синяя тьма ни на кого, кроме него, не смотрит и никому, кроме него, не внимает.        — Так убей, — сказала бандитка. — В чём проблема?       Сильно краснея, Пит принял подчёркнуто скептическую позу; качнулся, переминаясь с ноги на ногу, уставился со снисходительным выражением, как мужчина, утомлённый женщиной. Марго даже взглядом не удостоила все его кривляния.       — Ну? — скучающе выдохнула она.       — Шанс произвести на даму впечатление ты потерял, Пит, — резюмировал Джек, улыбаясь юноше.       — По крайней мере, стало ясно, что Питу хватит смелости подстрелить полудохлого доходягу. И не хватит смелости меня обидеть, да, крошка? — поддела Марго, подмигивая несчастному.       Окаменев в скулах, Пит выхватил револьвер. Джерри не слышал, как щёлкнул курок.       Как же плохо. Достало, каждый раз… Бесит. Он чует: густой запах его ярости тянется с плато вон, в черноту ночной степи. Слышит: оттуда звучит волна той боли, что эхом отзывается внутри, в ранах. Отдающий горечью жар и грубая хватка жажды тонут в отражении звёзд, застывшем на поверхности мира, в тепле земляной пыли. Нужно сосредоточиться. Разное, оно всё же единое, родное, оно не бывает какофонией. Ясно. Так оно говорит с ним.       Отвлекает плесень радужных всполохов; стискивается в гобелен прошлого с прорехами и грязью. Удушливый страх воет попусту. Не понятно, что не так. Лучше убираться.       А! Вот! Клетчатая юбка. Корзина с косичкой из ленточки. На этот раз точно догоню. Нельзя дать ей уйти, нельзя — страшно; не отпускать, нельзя отпускать… Пропала… Показалось.       Дьявол, как достало… Ноет, как в боку ноет!       О! Она всё ещё здесь. Набрать воздуха — перекричу! Обернулась и так! Наконец-то. Заметила. Смотрит. От облегчения зареветь охота. Забери меня. А, точно. Она не… Одиноко; в груди свело. Бесит. Бесит!       Это уже не важно.        Важно! Не уйдёшь! Догоню на этот раз. Да постой ты! Я сейчас. Достало. Хватит пялиться, перестань так смотреть на меня, ты никогда! никогда так не смотрела раньше! Достало! Хватит!       Не уходи. Страшно, обидно — в груди сводит. Ты так не уйдёшь на этот раз! Не уходи, прошу тебя, ну не оставляй меня здесь! Не говори ему! Скажет. Надо убираться. Теперь уходить не обязательно. Правда. Не убьёт; чушь собачья. Смешно! Это я его убью. Бесит. Больше — ненавижу!       Потерял! Не видно. Нельзя плакать — так будет совсем не видно. Ушла. Расплылось всё. Одиноко. Страшно. Больно-то как…       Да не шевелюсь я!!! Хватит уже ныть. Хоть на стену лезь!       Достало… Теплый треск змеиного хвоста щекочет висок. Точно. Так оно говорит со мной.       Не оно, а она.       Ясно. Стоящий в ушах гул — один из пропетых слогов. Звучит знакомо, звучит как родное. Говорит, никогда не бросит, или что-то такое. Не может бросить. Не может врать. Правда. Говорит: очень нужен, живой, мёртвый, — любимый. Это и так было ясно, просто забыл, теперь вспомнил. От облегчения реветь охота. Только тревожно. Говорит: ничего плохого не будет. Правда. Можно расслабиться. Легче.       Он слышит: внутри даже теперь надрывается страдание — одиноко. А-а-а, — он понял: жар и боль перебивают его вкус, а гнев слепит так, что даже их не видно. Хорошо, что понял.       Она слушает; я на своём месте. Так хорошо. Не уходи. Говори дальше. Побудь со мной.       Она слушает спешку раскалившейся крови, трогает спутавшиеся, взмокшие у корней волосы, гладит занемевшие ладони, стирая холодный пот. В сон клонит. Уже не так больно. Лучше. Говори дальше. А что так важно знать? Скажи, зачем я.       Зачем я?              К слуху прорезалась трель чьего-то слишком резкого женского голоса: «Ой, проще прижечь». Джерри хотел, чтобы она умолкла; он практически уже не обращал внимания на горячку; всё почти успокоилось, он почти расслышал самое важное, а эта женщина всё время мешала. Не успел он вернуться к тяжёлому сну, как всё оставшееся чувство сконцентрировалось в проклятом левом боку. Живой, яростный стон вырвался из него, и наступило молчание.              

***

             В пробуждении не было ничего необыкновенного: солнце напекло тыльную сторону ладони, и в уме Джерри суетливо заколотилась тревога. Благодаря этому особому чувству дети во всём мире приучали себя не мочить простыни; Джерри оно спасало от ожогов на открытой коже. Он одёрнул руку, надеясь урвать себе лишние десять минут сна; левое запястье почему-то потащилось следом, локоть приземлился на раненый бок, боль вспыхнула, пария звучно замычал — и что-то из этого его, в конце концов, разбудило. Скорее всего, во всём была виновата сплетённая на руках верёвка — всё остальное тоже было привычным.       Перетащившись в тень от груды ящиков, Джерри огляделся и обнаружил себя на уступе плато. За его пределами стелилась степь, кое-где скомкавшаяся холмами, кое-где украшенная кривым швом речки; на горизонте виднелось пятно леса. Белый решил, что это, вероятно, та самая роща у Кривого Клёна. Толку от этого вывода было немного.       Мало того, что положение было поганое, так Джерри ещё и не мог понять, как он в нём оказался. Он инстинктивно потёр перегревшуюся кисть, задумываясь. Память поддавалась плохо. Липшее к изнанке куртки левое предплечье заставило Джерри убедиться, что одного рукава у рубашки больше не было. Ремень с ножом и топором исчез. Раны саднили иначе, чем вчера. На боку даже обнаружилась крепкая и умелая перевязка. Чувствовал он себя, впрочем, по-прежнему кошмарно: плохо слушалось тело, и пить хотелось до одури.       До слуха доносилось глубокое дребезжание губной арфы. Мрачный звук возникал в безветрии, туго стекал по утёсу и смолкал на несколько секунд. В них слышалась ленивая возня лошадей на коновязи. Джерри принялся отсеивать сон от яви, и вспомнил, как брёл среди ночи, утягиваемый за чьим-то конём. Шайка бандитов наконец вспомнилась ему, а с ней и Рваный; Джерри счёл это лихорадочным бредом.        Кое-как напялив шляпу, он тяжело поднялся и поплёлся к краю уступа, надеясь сориентироваться. Ближайшее плато от того места, где он засыпал, было в паре миль к востоку. Джерри был уверен, что это оно и есть: он вполне справедливо полагал, что даже высшая сила не смогла бы заставить его пройти больше. Через несколько шагов он в этом убедился. За речкой торчала распахнутая каменная челюсть, в глубине которой должна была скрываться Скрипучка. Всё сходилось.       Пожёвывая отломанный по пути лист алоэ, Джерри закинул голову к небу и остановился, чтобы прикинуть время дня. Заново возникший продолговатый гул резко стих.       — Я тебя слышу, парень, — послышался неразборчивый, но твёрдый голос за спиной.       Пария выглянул из-за навала. Метрах в десяти на ящике сидел мужчина, устремив взгляд вдаль. Напротив него Джерри заприметил каменистый крутой спуск, — по всей видимости, единственный.       — Не дури, — буркнул старик строго и добавил без всякой угрозы, повествовательно: — Бегать за тобой не буду. Пристрелю, да и все дела.        Убежать Белый и не смог бы: левая нога с трудом сгибалась. Он зыркнул по сторонам. Кострище, пещерка, семь лошадей… Старик — он крутил губную арфу в сухих от почтенных лет, тонких пальцах, всё пялясь на горизонт. Вид у него был образцово кадмянский: светлокожий, явно высокий, с маленьким носом и выдающимися надбровными дугами. Шляпа будто едва держалась на его макушке; её подвязки были затянуты крепким узлом над тульей и до нелепости плотно прижимали к ней поля. Ополченцы над своими головными уборами так не издевались. На скотника старик походил ещё меньше. Не привыкший мучиться вопросом дольше минуты, Белый прохрипел:       — Ты кто?       В его тоне не было ничего, кроме недовольства, и старик, заинтересованный, неторопливо обернулся к нему. Несколько секунд он молча смотрел на сердитое лицо, задумчиво ворочая челюстью, после чего, сощурившись в улыбке, протянул:       — О-от како-ой.       — Ты отвечать будешь? — прямо спросил Джерри, раздражённый ожиданием.       — Буду, а чего ж не буду, — степенно проговорил старик и, поднеся инструмент к губам, выпустил новый гнетущий аккорд.       Решив, что от него ничего не добиться, Белый приценился к высоте; подвигав левым плечом, болезненно и зло прирыкнул. Само собой, чтобы прийти в себя, ему требовалась ещё хотя бы пара недель. При этом убираться, он знал, надо прямо сейчас: ситуация ничего хорошего ему явно не сулила.       Когда гул губной арфы стих, разговор вдруг продолжился.       — Только вопрос ты задаёшь неправильный, — старик приподнял кустистые, пепельно-русые брови, разглядывая инструмент.       — Это ещё что значит? — ощетинился Джерри.       — Ну вот скажу я тебе, что я путешественник и артист, — кустистые пепельные брови приподнялись. — И что тебе это даст?       — Правда, — выбросил Джерри и оскалился. — Мне без разницы.       Путешественник и артист с интересом проследил, как Белый рухнул на какой-то ящик в тени, и снова поднял губную арфу. Джерри и в самом деле стало плевать на ответ. Он не чувствовал себя в силах отправить старика вместе с его гуделкой в полёт — вот, что действительно вызывало досаду. «Разве так трудно оставить меня в покое уже?» — думал он, с усилием откусывая очередной кусок стебля. Непрошенное внимание здорово его достало само по себе, а тут ещё этот дед, идиотская бренчалка, проклятое полуденное солнце, жгучий зуд под бинтом…       — Спрашивать надо, какая у человека профессия, — стал поучать старик спустя пару минут, словно и не умолкал.       Острый взгляд поднялся к морщинистому лицу; Джерри шумно выдохнул. Не глядя на свирепую, предупреждающую гримасу, старик подёргал зубец инструмента и добавил:        — Я бы так и ответил: головорез Рваного я.       То ли Рваный был достаточно маркой фигурой, чтобы его образ пронизывал в равной степени и угрожающий блеф, и видения горячки, то ли последние были реальными. Белый в равной степени сомнительными счёл и совпадение, и напрашивающийся вывод.       — Да хоть Чумная Невеста, — огрызнулся он по инерции.       Ничего смешного Джерри не сказал, а головорез глухо и низко захохотал — с небольшим опозданием, невпопад. Было в этом что-то замогильно неуютное.       — У-ух, — со значением выдал старик, выпятив челюсть и беззлобно дразнясь суровой миной. — Хе-хе, — и снова поднёс потёртый инструмент к губам.       Он производил на Белого неоднозначное впечатление, что заставляло разделить всё сказанное им на два. Однако при упоминании Рваного мысль стала проясняться. Задумавшись в наступившем молчании, Джерри со временем припомнил про Медовый Холм, где за него была назначена награда. Иной причины тащить самого себя куда бы то ни было Белый не знал. Вот только Медовый Холм находился в паре месяцев пешего ходу на юг. Вряд ли Рваному настолько понадобились бы пятьдесят золотых, в которые местный шериф оценил не то голову Белого, не то украденную в окрестностях девичью честь. К тому же, за голову самого Рваного на юге фронтира предлагали двукратную сумму, а то и больше.       «Чушь какая-то», — решил Джерри и, уже забыв о намерении ни о чём чудаковатого старика не спрашивать, зло заворчал:       — Что от меня надо-то?       — Бог его знает. Эт ты, — он закряхтел, наклоняясь к зачесавшейся щиколотке, — у Марго спроси.       «Марго», — звуки этого имени отпечатались клеймом в воспалённом уме ещё ночью и теперь отозвались, знакомые. Мысли заворочались в трещащей голове, однако всё, что Белому удалось выудить из воспоминаний, — силуэт невысокой женщины в закатной пелене, венчавшийся пухом мелких кудрей. Это ни о чём ему не говорило.       Беседа так и не продолжилась. Старик раз в пару минут возрождал глухие стенания губной арфы и неизменно таращился на горизонт. Измождённый, Джерри скоро перестал следить за ним и кое-как расположившись, стал задрёмывать: не стоило упускать возможность.       В конце концов, от людей Белый добра не ждал, даже если речь шла о продажных девках и священниках, что уж говорить о головорезах. Не то чтобы всякий на его пути учинял ему вред, конечно. Например, как-то раз, когда ему было двенадцать, хозяйка таверны в Скорбной Роще сунула ему остатки пирога с печенью — и даже без крысиного яда внутри. («Теперь убирайся, наконец! Торчишь тут как пугало, сон людям портишь», — что-то такое она сказала.) В другой руке у неё был черенок от лопаты, само собой, но она им не воспользовалась. Ещё пару лет назад один приставучий мальчишка из Кривого Клёна выменивал страшные истории на солонину. (Белый ему честно сказал, что не является ни одним из лесных чудищ из сказок, а тот не поверил ему и допытывался всю неделю, пока Джерри не погнали прочь.) Однако нормально, как друг к другу, люди к нему не относились, а потому по-хорошему никогда не выходило.       Вот хотя бы Медовый Холм. Торчать в тех местах было одно удовольствие — во всяком случае, зимой. Никаких проблем с ночлегом: земля чуть ли не до самого утра хранит тепло — спи себе, где упал, лишь бы змеи были не против. О пропитании чего и говорить; авокадо там рос буквально повсюду, и Джерри уплетал его без остановки. С шести лет он болтался в тех местах каждую зиму, и порой успешно избегал любых знакомств в течении месяцев.       Потом, пару лет назад, случилась неприятность. Он тогда полез на очередное дерево (оно росло слишком уж близко к дороге, так что всё легкодоступное, естественно, давно утащили), и тут началось: бой копыт, выстрелы, крики… Из-за листьев он кое-как разглядел суету вокруг проезжавшего дилижанса и как минимум семерых стрелков. Само собой, Белый не дурак был высовываться. Подумал, что возьмёт потом, что останется, раз такое дело.       Мнение его, впрочем, трижды едва не переменилось, потому как торчать враскоряку на гибких ветках ему пришлось не менее получаса. Дело усугублялось аккомпанементом: в дилижансе нашлась какая-то девица, и шуму от неё было не меньше, чем от налётчиков. Сперва сквозь гогот бандитов прорывались рыдания, и Белый отмахивался от интенции побыть героем, с трудом взывая к собственному рассудку и убеждая себя, что никаким «долго и счастливо» история эта точно не закончится. Потом треснул разрывающийся ситец, грянула пощечина, пара шлепков, посыпались неприличные выражения — и четырнадцатилетний Джерри скоро начал жалеть о бездействии, потому что положение его тут же стало в разы более неудобным.       Когда бандиты убрались, и его занемевшее, колотящееся возбуждением тело кубарем свалилось с дерева, девица лежала на полу дилижанса, свесив пухлые чёрные ножки за его порожек. Она не подавала признаков жизни, и он из любопытства заглянул ей в лицо. И, тоже из любопытства (и, строго говоря, от бессилия: напрасно он подошёл к ней), взял, что осталось.       Убивать девушку не хотел и не стал; решил: и так настрадалась. В итоге, хотя к убийству её родных и к краже девичьей чести отношения Джерри не имел, голова его, не закутанная в повязку, несчастной явно запомнилась лучше остальных голов и, как оказалось, обрела цену. На девчонку он, конечно, обиды не держал; подозревал, что едва ли поступил с ней по совести, а она ведь ему зла не сделала. Досадно было, что семерым засранцам всё с рук сошло, а ему платить за хвалёное обладание женщиной, которое ещё и не слишком-то понравилось.       Важно было вот что: в его жизни была целая уйма таких дурацких эпизодов, когда он за чужие грехи получал — и хорошо, если в придачу к своим, как в Медовом Холме, а не на пустом месте. Белый ещё в детстве зарубил себе на носу: каждый человек с оружием руководствуется своими предубеждениями, защищая себя и своё добро — это «право»; а есть «суд» — это когда людей с их предрассудками становится много в одном месте, и палку заменяют на виселицу.       Из полудрёмы Белого вырвал шум шагов. Выглянув из-под шляпы, он увидел двух чернокожих мужчин: один, бородатый верзила средних лет, зевал и лениво переставлял ноги; другой, постарше, в потемневшем от лет зелёном мундире, шёл твёрдо, на ходу открывая брагу.       — Доброе утро, — прогудел он уютно и, передав бутылку старику, скрыл шляпой лысину.       — До-оброе, доброе, — отозвался старик, убирая, наконец, губную арфу в карман.       Верзила остановился напротив Джерри и разглядывал его, — как всякий дременец, с открытой, колючей жалостью. Покрасневшие от солнца, враждебные глаза впились в снисходительную физиономию в ответ.       — Гарри, — старик приобернулся. — Оставь парня. Пусть обижается.       — «Обижается»? — Джерри резко обернулся к сгорбленной фигуре.       Отставной дременский вояка расхохотался, а Гарри с полуулыбкой двинулся к старикам, присасываясь к фляге.       — Ишь как вскинулся, мустанг засратый! — провозгласил бандит, отсмеявшись.       — Ну зачем дразниться-то? — пробубнил старик.       — Это, Артист, воспитание называется, — начал было Гарри с ухмылкой, когда от входа в пещерку послышалось:       — Эй, Финн!.. — выглянуло юное, с каррикатурными чёрными усиками, лицо. — Я возьму брагу?       — Малой ещё, раз спрашиваешь, — ответил бывший вояка, сурово насупившись.       — Вот это — воспитание, — возразил Гарри Артист, воздев указательный палец.       Поднялась активная возня вокруг готовки, и внимания к Белому стало ещё меньше. Он сидел в стороне и тоскливо прикидывал освободившийся путь к свободе снова и снова, будто тот мог сократиться. Расчёт этот замыкался на сутулой спине Артиста; тогда Джерри замечал, что Пит опасливо поглядывает на него, если на него самого никто не смотрит. Стоило кому-то из старших повернуться к юному разбойнику, он тут же распускал хвост. Спустя пару минут, не то взывая к умам, не то хорохорясь, даже выронил:       — Далась Марго бесовщина эта занюханная.       — Это не дьявол, Пит. А этот ваш… летучий мыш, — отозвался Артист раньше Джерри тоном сказочника, одновременно пыхтя папиросой и нарезая сало.       Белый закатил было глаза, когда вдруг осознал сказанное и, сбитый с толку, уставился на старика. Последние пару лет чепуха, которую про него сочиняли, уже не так блистала оригинальностью. Про «мыша» слышать ему пока не доводилось.       — Очень смешно, — Пит сморщил лицо и растянул губы, принимая вид исключительно едкий и заносчивый.       — А чего тебе смешно, — Артист, нисколько не оскорбившись, плёл своё: — Зурынский летучий мыш. Глаза краснючие — во, — кинул он выразительно, не поднимая лица от сала. — Шкуру скинул — эт чтоб ты ничего не понял. Сейчас сидит, а как кого-нибудь покусает, так снова крылья вырастит и в пещере зацепится за потолок, — он совершил невнятный жест сухими пальцами, изображая. — А потом и ты. За ним следом.        И, стоило Питу поддаться на мгновение и удивиться посулённой именно ему «покусанности», послышалось низкое, отрывистое: хе-хе-хе-хе. Белому видно было, как заулыбался заражённый весельем Артиста Гарри.       — До чего у тебя идиотские шутки, — протиснул юноша в волну ха-ха-ха-ха. В этом Джерри с ним был солидарен.       — Не дорос ещё судить, — отбрил Финн. — Картошку давай чисти.       Пусть и вздыхая, Пит послушно уселся рядом с Гарри и, вытащив картофелину из мешка, принялся шкрябать по ней тупым ножом. Не прошло и пары минут, как он стал дальше гнуть свою линию:       — Я спрашиваю: на кой он нужен? — Пит уверенно перехватил взгляд пожилого вояки. Никто его не прервал на этот раз. — Надо Марго сказать, чтобы оставила этого убогого, — добавил он твёрдо, строя из себя равного.       «Будто бы даже и не прикидывается», — засомневался Белый, чьё внимание, сделав новую дугу через спуск, снова замерло на их сборище. Общий тон беседы переменился стремительно, и Джерри, мало наблюдавший прежде за бандитскими шайками, не мог понять, что послужило спусковым крючком.       — А я не против, — подал голос Гарри.       — Чего? — уточнил Пит ровным голосом.       — Затей Марго.       — Согласен, — прогудел Финн.       Он закрепил наполненный из бочки котелок и устроился поудобнее напротив Артиста. Тот отстранённо вставил:       — Чем бы дитя не тешилось…       — Решаем, Артист, — настоял Финн. — Не к месту.       — Я воздержусь, — поправился тот, по-прежнему невозмутимый.       «Только что глумились над этим молокососом и гоняли, а теперь выслушивают на серьёзных щах и «решают» с его лёгкой руки», — удивился Джерри, наблюдая за небрежно колеблющимся ножиком в руке Пита.       — В чём-то ты со мной согласен, — настаивал он.       — Не-ет, — низко, протяжно отозвался Артист. — У каждого свои предрассудки. У тебя свои, — неторопливо объяснял он, — а у меня свои.       Как беседа обернулась переговорами буквально в одно мгновение, оставалось неясным. Понятно было только, что планов на Джерри у бандитов не было — только «затея», суть которой была очевидна для приятелей зачинщицы и почему-то не являлась веским аргументом для Пита. Догадками Джерри утруждаться не собирался: помочь ему в побеге в эту самую минуту не смогли бы никакие пугающие перспективы. Немного, впрочем, утешало то, что среди них нет виселицы в Медовом Холме. Или, — его вдруг осенило, — в Кривом Клёне.       Только он пришёл к неприятному открытию, как слуха достиг высокий женский хохот. Обсуждение у костерка стихло, оставляя Пита ни с чем. Минуты не прошло, прежде чем в проёме показались остальные члены банды.       Первой вышла женщина. Она не могла перестать смеяться и, как бы прося пощады, отмахивалась от кого-то, кто шёл позади, некрасивой, слишком крепкой рукой. Одета она была примечательно слоисто: из-под явно недешёвого сливового жакета торчала потасканная мужская сорочка, повязанная под огромной грудью; под её краем, в свою очередь, сразу начиналось нечто вроде широкого пояса, явно выполнявшего одновременно роль майки и подтяжек. Издалека её образ мог выглядеть приглаженным — по крайней мере, цвета были подобраны аккуратно, — однако всюду были приколоты какие-то амулеты, из рукава свисали чётки; на поясе и вовсе болтался волчий хвост. Несмотря на расплывчатость воспоминаний с ночи, Джерри мгновенно признал в этой фигуре Марго.       Следом за ней возник из тени непримечательного вида молодой человек, вопреки уморе, улыбающийся сдержанно и немного лукаво. В проёме он отступил, пропуская перед собой того, кто в представлении точно не нуждался. Приземистый, широкоплечий мужчина выбрался из расщелины, опуская на макушку очищенную от пыли чёрную шляпу. Её широкие, ровные поля скрывали портрет, смотревший с розыскных листов в каждое лицо на юге фронтира: прямые волосы цвета сажи и золы, собранные в хвост внизу затылка, и неподвижная корка шрамов вместо физиономии, с которой, словно мёртвые, на всё взирали узкие укайские глаза. Дерека Рваного невозможно было с кем-либо спутать.       Слишком опрятно одетый и побритый, от городского жителя он отличался только тем, что кроме длинной кобуры вагнера нёс рычажную винтовку на плече и два патронташа на поясе, из-под которого торчал ремень со знаменитым тесаком. Впрочем, особенно внушительным для Белого был не набор оружия. Он никогда не задумывался раньше о роже легендарного бандита, а теперь с ходу понял происхождение этого уродства — у него самого на левой ноге было что-то подобное. Джерри не представлял, как человек может выжить, если одичавшая псина так его обглодает. Ему стало не по себе.       К счастью, Рваный двинулся в сторону костерка, не удостаивая Джерри вниманием.       — О. Очухался, — отвлёк его резкий голос бандитки. Когда Белый посмотрел на неё, она уже отвернулась: — Ну что, Артист. Уже научил его давать лапу?       — Никак нет, гражданин начальник.       У костерка начали расспрашивать о странном обращении. Джерри сел ровно, чтобы быть готовым реагировать на что угодно, и вперился взглядом в подбоченившуюся женщину. Тусклые на фоне век, яростные глаза не вызывали у неё ни брезгливости, ни беспокойства, ни недоумения, для Белого привычных. Малознакомая ему ласковая улыбка тянулась лживой многоножкой на склонённой в утрированном кокетстве пушистой голове. Уродливый раздрай между позой и мимикой сбивал его с толку, пока он не узнал типичную для детей жестокую, снисходительную забаву. Выражение это совершенно Марго не подходило; теперь он ясно видел, что ей никак не меньше тридцати.       — Жаль, — проговорила она сама себе, рассматривая свою находку. Чуть в стороне через её плечо тем же самым занимался Джек, в отличие от Рваного, оставшийся неподалёку.       Оба не могли отыскать ничего, кроме негодования в лице раненого, связанного бродяги и, не веря своим глазам, бдительно следили за ним; один — чуть обеспокоенно, другая — с чистым любопытством.       — Ты Марго? — выцедил Джерри.       — Агась, — ляпнула бандитка и, повернувшись, сказала: — Ты был прав, Джек. Глаза интересненькие.       “Интересненькие», — слово оттолкнулось внутри эхом. Даже для женщины в штанах Марго вела себя непонятно.       Джек вздохнул и опять заулыбался, мягко возражая:       — Я не так сказал.       — Что тебе надо? — прорубил Джерри.       В чём-чём, а по поводу умения парии задавать правильные вопросы Артист был прав. Ответ ему абсолютно ничего не дал.       — Чем много раз рассказать, лучше показать. Много раз, — Марго подмигнула и добавила залихватски беспечно: — Тебе понравится, не боись!       Обычно после таких слов мелкий задира суёт жертве сороконожку за шиворот или что-нибудь в таком духе. Большего ждать не приходилось и сейчас: руки Марго до сих пор расслабленно упирались в пояс, а к пинку Джерри был готов. Чувствовал он себя по прежнему кошмарно; ему хотелось, чтобы бандитка поскорее исполнила задуманную шалость и отстала, так что, сжав губы в сдержанном недовольстве, он наклонился навстречу и прохрипел:       — Не боюсь. Валяй уже.       С исполнением Марго не торопилась.       — У-у, хороший мальчик, — засюсюкала она, сложив губы; затем снова широко заулыбалась. — Люблю смелых.       — Рад за тебя, — огрызнулся Белый и рывком поднялся на ноги.       Бандитка не излучала никакой явной агрессии и откровенно баловалась. Джерри не оставляло подозрение, что за этим что-то скрывается, но ему надоело терпеть. Он был почти уверен, что Марго его теперь, вероятно, так и отпустит; очевидно было, что она похитила его из травы ради шутки.       И, когда добротный шлепок достиг больной ноги и Джерри, болезненно взрыкнув, грохнулся на землю, он убедился в двойственной сути озорного лица. Джерри сразу обнаружил его на фоне ослепительного неба, едва перестав жмуриться, и вместе с тем услышал:       — И снова здрасте.       С первыми звуками он перевалился в сторону, пока бандитка не решила двинуть ему ещё куда-нибудь, и кое-как приподнялся на здоровом колене.       — Резвый, — пробормотал Джек, как бы отдавая должное.       — Место, беленький, — раздался высокий голос Марго — теперь безукоризненно строгий.       Он кое-как встал на ноги и, глядя на неё исподлобья, рухнул на ящик. Отсюда он увидел краем глаза, что за происходящим уже наблюдают и все остальные. Нехорошее предчувствие кольнуло его, и он вспылил:       — Да что тебе надо, чтобы ты оставила меня в покое?       — Хм-м, — картинно раздумывая, Марго сделала пару шагов в тень, чтобы не загораживать сцену. Самым естественным образом обернувшись к зрителям, о которых просто знала, приподняла указательный палец, поясняя: — Торгуемся, — и обратилась к Джерри: — Ладно. Давай посмотрим. Покой — чистейший, аб-со-лютный — от сердца отрываю, — она сделала типичный жест, приложив ладонь к груди и выставив Белому на обозрение, — лучше не найдёшь. Всего за два красных глазика. Но! Два красных глазика и ни зрачочком меньше. Берешь?       Охватив бандитов взглядом, Джерри скривился в недоумении; судя по аппетиту и беззаботно заинтересованным рожам товарищей Марго, ослепление в программу не входило. Потом понял главное: не отпустит, — и сердито прирыкнул, прежде чем ответить. Ухмылка уже тогда вспыхнула у Марго на губах, но он не обратил на это внимания.       — Нет, — бросил он и расслабленно откинулся спиной к навалу.       Джек вздёрнул бровями, дивясь про себя: «Разве так реагируют на угрозы?» — однако промолчал. Марго думала о том же, но следовать примеру приятеля не планировала.       — Миннра, — полупропела она непонятное, расхожее у торговцев слово и развела руками. — Не хочешь — как хочешь.       Хотя, казалось, диалог окончен, — требования к послушанию были выдвинуты и восприняты — Марго, шагнув ближе, присела на корточки. Её взгляд забегал, изучая его черты, и потом она, по-прежнему улыбаясь, задумчиво насупилась.       Не представляя себе её намерений, Джерри зыркнул на сборище. Рваный смотрел в степь, облокотившись на скалу, и курил папиросу. Остальные по-прежнему таращились на них с Марго. Внутри заколебалось смутное волнение.       — Э-эх, — протянула она, ловя колючий розоватый взгляд. — Такая мордашка у него, мужики, вам не понять… — проговорила она с настолько убедительно очарованным выражением, что у Белого аж дух перехватило. Дав ему эту секунду, чтобы поверить, но не дав другой для разоблачения, она обернулась к публике и произнесла: — Красивый, с-собака…       Сброд заусмехался каламбуру, и притворство вскрылось. Обманутый и оттого неловкий, Джерри зарделся. Слова растерялись, и, окончательно дезориентированный в её бреду, он пытался справиться с возникшей обидой, однако передышки не было предусмотрено.       — Только бледный, как глиста, — Марго выдала горестный вздох. Не сбиваясь на высокий смешок Пита, изящно сбросила наигранную скорбь и обратилась к Джерри уже с интригой на лице: — Ну рассказывай, как так вышло.       — Без понятия, — только и буркнул придавленный смятением Белый.       — Правда? Так давай разберёмся, — ладони Марго раскрылись, подчёркивая искусно подделанную отзывчивость. — Зуб даю, секрет кроется где-то в твоей родословной. Сейчас вместе её распутаем, делов-то. Да ведь, мужики?       — Ну, а как иначе?       — Конечно.       Только здесь Белый, наконец, обнаружил себя намертво влипшим в крайне неприятное положение, из которого он не мог отыскать выход. А Марго, оседлав его растерянность, плела дальше с деловой миной:       — Я начну. Мама с папой у тебя койоты или псы дикие?       Джерри оторопело уставился на неё, опять забывая вставить слово, и, чуть повысив голос, чтобы хохот у костра не заглушил её, бандитка стала сыпать уточнениями:       — Лесные волки? Шакалы?       Подлил масла в огонь Артист, негромко напев сквозь зубы, сжимавшие папиросу:       — Сын тысячи отцов, змия, …       — … койота и проказы!.. — с радостью поддержали его ещё пара голосов. Марго, поддержав их усмешкой, деловито продолжила:       — Бродячая псина и драный койот? Наоборот?       — Ты больная? В каком месте я похож на собаку? — Джерри оскалился.       — И самому смешно, — сказал Финн, понявший его превратно.       Зато Марго, обратив к зрителям пушистый затылок, в тайне от них и только для Джерри округлила глаза и растянула губы, передразнивая его свирепое выражение вместо ответа. Внезапно ему стало невыносимо стыдно. Суета разнообразных эмоций, которых он уже не мог разобрать, начала выводить его из себя. Когда его линию рта сцепило злобой и бандитке стало ясно, что её посыл доставлен, лицо её засветилось ликованием победителя.       — Ну что, припоминаешь? — спросила она — не то о гримасе, не то о родителях.       — Отвяжись, — выцедил Белый, порывисто наклоняясь к ней.       — Слушай, дружочек, это ж тебе надо, не мне, — уговаривала Марго, прижав кулак к сердцу.       — Да что ты.       — Я-то спрашиваю, потому что я человек сердечный и всё о своём питомце хочу знать, ведь … — выговаривала она; и, приметив проснувшуюся в парии склонность к пререканиям, с каждым слогом всё больше скатывалась в трогательный тон, которым ссорятся с милыми.       — Как же ты достала, — вклинился он, и Марго, тоже едва давая ему договорить, вскочила и в драматическом отчаянии воскликнула:       — Да если тебе природой задумано на четвереньках бегать, да будет так!        Она приглашающе провела рукой над землёй, и потом захихикала, подхватывая случившийся от её театральности взрыв веселья. Джерри, сжав челюсть, пытался избавиться от желания кинуться на неё. Добром это бы не кончилось: в метре от них стоял Джек, из-под пиджака которого торчала костяная рукоятка револьвера. Судя по сосредоточенному виду и по тому, что ни один выпад Белого не заставил бандита даже шевельнуться, рука у него была быстрая.       — Не пыхти так, мой хороший, твоему бочку это вредно, — проворковала Марго, не дождавшись от Джерри отклика.       Чистая правда: от частого дыхания рана на животе ныла всё ощутимее. Чуть не скрипя зубами, он всё же оставил ругательства при себе — толку от них было мало.       — Так откуда ты у меня такой вылез? Давай, замучил уже, — приказ завибрировал в высоком голосе.       — Поселение. Довольна? — выплюнул Джерри. Кто кого замучил, вопрос был спорный.       — Не-а, — она помотала головой. — Мало ли поселений на фронтире.       — С-сука, — прошипел он, запальчиво тряхнув головой, и вперился в Марго взглядом. — Поселение. На юге. Так и называется.       — А-а, Чита Примос, — Марго махнула рукой, не реагируя на яркую агрессию в его голосе, и пояснила своим: — Экриносы называют его просто Поселением, если кто не знал.       — А кто-то не знал? — выпендрился Пит с набитым ртом.       — Так ты экринос, беленький? Похож, конечно, — Марго прищурилась. — Ну-ка… — она вдруг подошла, скинула с Джерри шляпу и стала убирать его волосы. Он дёрнулся, но пальцы крепко сжали его космы. — Сиди спокойно, бублик, я ж тебя не режу.       Пальцы немного неловко и расслабленно подбирали полупрозрачные прядки с окаменевшей шеи. В столь уязвимой позиции чуждые, практически нежные прикосновения сбивали Джерри с толку. Он одновременно чувствовал себя так, будто его второй раз сковывают, и так, будто внезапно остался с голой задницей.       Марго, конечно, знала, что делала. Нагнувшись и заглянув ему в лицо, обострила конфуз:       — Ого, да такими ухами всю Старую Землю прям отсюда подслушивать можно, — хуже того, выпрямившись, спросила у публики: — Что скажете, мужики? Экринос?       И лицо у Джерри предательски заалело до этих самых ушей: все по-прежнему глазели и посмеивались.       — Уши экриносские, — подтвердил Финн с забавой.       Стало совсем гадко, и Джерри ретиво мотнул головой, на этот раз успешно вырываясь, и напялил шляпу обратно.       — Теперь понятно, почему бедолага в таком замешательстве, — болтала Марго. — Экриносы-то черноволосые все как один и посмуглее моего будут. И вы меня спросите, — протянула она: — «Какого хрена, Марго?»       Джек и Гарри вразнобой поддержали коронную фразу, и у Марго вырвался обаятельный смешок, прежде чем она отрубила:       — А я вам скажу: вот, чо бывает, когда экринос собаку на хер натягивает, — она поболтала пальцами в сторону Белого, сморщившись в отвращении, и с напускной трагической серьёзностью досыпала в гогочущий хор: — Не позволяйте такому случаться, мужики.       Столь убийственное похабство даже Джерри поставило в ступор, пусть Марго и вела себя поразительно непристойно с самого своего появления. Бандитов, впрочем, это совершенно не смущало.       — Что за чушь, — пробормотал Джерри, с досадой замечая, что последнему усмехнулся даже Рваный.       — Догадки! — брякнула Марго. — Ты ж со мной тайной не делишься.       — Да нет никакой тайны! — шваркнул он поперёк её слов, но уже не так уверенно и громко, как раньше.       — Хочешь сказать, мамуля с папулей были экриносами? Уверен?       — Да.       Каждый вытянутый из него звук таил только надежду, что этот цирковой допрос окончится, однако Марго всё не отставала.       — И кто тебя покусал тогда?       — Летучий мыш, ага, — прорвался голос Пита, поддерживая общую забаву.       — Ну, летучие мыши только животных кусают, — плутовато обронил Джек, как бы размышляя вслух.       — А-га-а… — Марго многозначительно покивала. — Ну что, беленький, хвостик покажешь?       Прежде, чем Джерри отозвался, смуглая рука нырнула к его пояснице и полезла под куртку, к хлястику*. Встревоженный ещё пуще поднявшимся улюлюканьем, он нервно дёрнулся, попытался зажать предплечье Марго локтем; бандитка, хоть и поиски её не отличались настойчивостью, ткнула его пальцем в раненый бок. Кончилась маленькая потасовка тем, что раскрасневшийся Джерри свалился на землю, подальше от Марго, расхохотавшейся от его бурной реакции вместе со всеми.       — Да ты не в себе, — проговорил он, сжав зубы от боли и с трудом приподнимаясь.       — Есть, что скрывать, явно, — еле-еле выдавила бандитка сквозь смех, не реагируя на сказанное. — Признавайся уже, ты откуда такой вылез, белый-хвостатый-ушастый?       — Да оттуда же, откуда и ты, больная, — рявкнул Джерри.       — Так ты мой брат? — она прикинулась шокированной, трепетно прикладывая ладонь к груди. — Не-е, — Марго, насупившись, помотала головой. — Я, в отличие от некоторых, не похожа на собаку.       — Ты похожа на бешеную овцу, — процедил он, невольно поддаваясь вперёд в угрозе.       Марго и секунды не потребовалось, чтобы вывернуть его слова наизнанку.       — Так ты из овцы? — выразительно удивилась она, и у костра поднялась новая волна потехи. — И не пёсик, выходит, а барашек? А чего гавкаешь тогда?       Он не знал, как ответить ей на эту чепуху на дременском, не выгрызая её развязной глотки. Всю жизнь в нём видели страшную сказку, и от этого неизменно веяло абсурдом, но абсурдом привычным; Марго же плела вокруг него пасквили. Естественно и понятно для Джерри было положение изгоя, ходячего недоразумения или кошмара — не посмешища.       — Так что, псина или скотина? За ушком мне тебя трепать или к ужину резать? Выбирай.       Теперь он отчётливо мог различить обещание в её словах. Её шаловливый порхающий голос раскрылся в неком финальном аккорде, и она умолкла на долгие полминуты, позволяя Джерри упрямиться.       — Пусть псина, — прохрипел он наконец к всеобщему ликованию.       — Вот умница, — Марго лучезарно заулыбалась.       — Долго конёк держался, — проговорил Финн.       Кто-то поддержал его мнение, кто-то стал припоминать былое ради возражения. Джерри их не слушал. Внимание публики стало стремительно рассеиваться, а Марго не торопилась уходить — с полминуты впустую ждала, когда взгляд Белого потупится в стыде или страхе. Только, бог знает как ощутив внимание Рваного, повернула голову и, не поднимая глаз, сказала с прохладой:       — Уже иду, папаша, — и снова сцепилась с неумолимой злобой парии.       — Знаешь, что сделала бы с тобой одичавшая псина? — проговорил Джерри, едва не давясь комком гнева.       — Не-а, — ляпнула она беспечно, двигаясь к нему.       Сапог, опускаясь у него между колен, заставил Джерри напрячься, но Марго, остановившись, наклонилась и потрепала его за щеку. Затем приблизилась к уху и с артистизмом, опорочивающим саму невинность, промолвила:       — Это мой первый раз.       От лелеющей интонации и близости сладковато-терпкого запаха её кожи в штанах не ко времени стало тесновато. Тихо усмехнулся услышанному и покачал головой Джек. Бесстыдный взгляд Марго метнулся от зардевших скул Белого к скрывающим казус рукам и обратно, после чего она отправилась к остальным, к счастью, ничего не комментируя.       — А воды бедолаге не положено? — предположил Джек. Марго обернулась и, поймав его кроткий взгляд, покивала.       — Угу, — звонко промычала она, одобрительно, небрежно помахав ладонью. — Дай-дай.       Насмешки Джерри ждал от бандита зря: Джек подошёл, на ходу вынимая флягу, и сам наклонился, чтобы сунуть её прямо в руки, сложенные у паха по весьма конкретной причине. Позже, когда поднялось шумное обсуждение планов, не привлекая внимания ни к себе, ни к Белому, принёс ему пару ломтей хлеба с салом. За всё время он не обронил к пленнику ни слога и, кроме Рваного, был единственным, кто не пялился на Джерри хотя бы изредка.       И хотя располагающая манера Джека пришлась очень кстати, её было мало, чтобы вернуть душевное равновесие. Словно прикованный и пришибленный, наедине со злобой, Джерри так и сидел на каменистой земле не шевелясь, только иногда смотря на увенчанную кудрями егозистую физиономию. В последний раз он так старался слиться с окружением лет пять назад, когда увидел оцелота слишком близко. Дикий кот долго не замечал его, увлечённый добычей; он снова и снова пришибал лапой пытавшуюся взлететь птицу, неустанно наблюдая за её потугами с ничего не выражающей мордой. Такой жестокостью ни одно известное Джерри животное больше не отличалось.       Отвязаться от этого навязчивого сходства удалось только благодаря занывшему в первые минуты пути раненому бедру. Боль, надоедливая и неизбежная, успешнее всего прочего избавляла от мрачных мыслей, а в тот день в них чего только не было.       Разве что без страха обошлось. В некотором роде Марго была права, обозвав Белого пёсиком. Обычно заложники боятся неизвестности; как всякий затравленный зверь, он напряжённо ждал случая вырваться.              Случаи выпадали разные. В первый же день, например, Рваный велел Джеку выехать заранее и проконтролировать северный тракт. Стрелок взял с собой Финна и Пита; Марго — а, следовательно, и Джерри — увязалась следом. На месте через пару часов, вопреки тщаниям Джека обойтись без конфликта, развязалась перестрелка с торговцами, после которой Марго отвлеклась на проповедь. Однако парии, валявшемуся в кустах, пришлось выслушать её целиком: уковылять на истерзанной быстрым ходом ноге он смог бы в лучшем случае в могилу.       В другой раз, дня через четыре, жажда пробудила его среди ночи. Это означало, что при особой сноровке можно было потихоньку пробраться к коню Марго, избавиться от привязи и, если повезёт, удрать, не получив пули от Джека, оставленного часовым. Однако шорохи, неразборчивый ласковый шёпот и прочая любовь стрелка и безумной суки слышались как раз со стороны коновязи. И без того утомлённый перевозбуждением ещё с вечерних забав, Джерри не только не стал их подслушивать, но и без воды решил как-нибудь пережить, лишь бы успеть уснуть обратно раньше, чем их лобызания перетекут во что-то большее.       К своему новому положению Джерри быстро приспособился: сиди себе в крытой повозке рядом с награбленным, ешь, пей и спи, пока дают. Блажь омрачала только Марго, первую неделю казавшаяся ему совершенно непредсказуемой. На привалах она ухаживала за его ранами, присюсюкивая, ужасно веселилась, когда он ерепенился, и легко обращала своё издевательство в очередное шоу, истязая его всем, что под руку придётся, под всеобщий гогот. Он скоро понял, что нет ни шутки, ни оскорбления, ни проницательного замечания, которое могло бы выбить Марго из колеи, и силился её игнорировать. Однако она распознавала любое его чувство раньше него самого и лихо отплясывала на любом его отклике, включая согласие и безразличие.       Безразличие вообще давалось туго. Большинство пыток, которыми Марго угрожала, выходили далеко за рамки того, что можно было стоически и достойно превозмогать. Глубина её фантазии в области непотребств, казалось, не имела дна; до знакомства с ней Джерри даже не мог вообразить всех унизительных картин, героем которых она обещала его сделать. Не говоря уже о том, что не представлял, в какой ступор будет впадать, когда исполнение больных идей Марго нависнет над ним. Отсутствие хвоста, например, в итоге пришлось доказать, и через несколько дней Джерри это уже казалось совершенной ерундой на фоне новых бед.       Никому, кроме неё, не было до него дела. Один только Джек вполголоса причитал ей на ухо по случаю, что-де не рождаются люди белыми и, хуже того, настолько живучими; что любой боится заключения и что к третьему заходу перед ней обычно любой индюк уже ходит весь шёлковый, а тут — как о стену горох. Белый ума не мог приложить, о каких «заходах» и «индюках» речь — понимал только, что в глумлении Марго явно практикуется постоянно. К счастью для неопытного, застенчивого Джерри, его реакция даже на самые невинные выходки была презабавной, так что избавляться от него сумасшедшая отказывалась. Джек, конечно, предлагал его отпустить на все четыре стороны, но подобного, Джерри знал, эта точно не допустит.       Когда ехидное внимание переставало скручивать его, Белый отчётливо видел, что представляет собой это сборище. Стерва и её стервятники делали всё то же, что и те, кого они грабили, и те, кто за ними гонялся: стонали над полученными ранениями, изуродовавшими и ослабившими точно такую же плоть, жаловались, хвастались, травили байки. У них были полные карманы патронов, золота и обросших порукой связей — возлюбленные идолы «нормальных». У них было, что отбирать.       Джерри подмечал это каждый раз, но с течением времени под весом насаждаемого Марго стыда эта мысль потеряла своё драгоценное окончание. Крик души, прогремевший в нём в унисон с дробью, отпустившей Алексис, выветрился, и маятник обид и надежд качался в нём, как прежде. Больше всего он донимал его при появлении Джека. Тот смеялся не над жалким положением Белого — он смеялся над кривляниями Марго. Его уважали все, включая заносчивого от возраста Пита. Он был любим пусть и отбитой на всю голову, но всё же как минимум одной женщиной. Пользовался, в конце концов, особым отношением Рваного. Добряк Джек вызывал у парии нестерпимую зависть, едкую до того, что унижения Марго меркли на её фоне. А гоготали над ним каждый вечер не щадя.       Исключением был только Рваный. Он безучастно сидел в стороне и хлестал виски. Что на привалах, что в перестрелках безобразная маска шрамов, по всей видимости, могла лишь источать могильное спокойствие. Изредка уродливый оттиск на квадратной голове оживал: задубевшие от рубцов веки медленно смыкались, и показавшиеся во вновь расходящейся щели потухшие угольки зрачков представали застывшими уже в ином положении. Одно только это наводило на Белого жути, и ему не приходилось сомневаться в том, что гроза юга и востока был в полной мере стихийным бедствием, которым мирные его считали. В конце концов, даже Марго не стремилась привлечь внимание главаря, хотя, по всей видимости, пользовалась и его благосклонностью.       Джерри и сам порой хотел заслужить его расположение. На второй неделе бдительно и нервно, словно подросток по первой любви, ждал случая заявить, что может быть полезнее в драке, чем на верёвке. Как подобает, так и не решился. Соблазн возвращался к нему вновь и вновь; ему мерещилась возможность сбросить бремя изгоя. Никогда раньше он так не отдалялся от одиночества; никогда не узнавал людей достаточно, чтобы привыкнуть к ним, и именно в плену у шайки Рваного Джерри впервые с замиранием сердца заметил, как кто-то посмотрел на него просто так, словно на данность. Так что после очередного выступления Марго не больше получаса ему требовалось, чтобы снова чаять оказаться в кругу балагуров, забыв обо всех надругательствах. Там был парень, не умевший заточить нож, и старик с экзотическими манерами, и женщина, к которой относились, как к равной; и Белый думал: «Так чем я хуже?!» И несуразный от пустой надежды, Джерри застрял в ожидании и, угнетённый и неизменно поверженный, не мог отделаться от абсолютной беспомощности. Совсем недавно он был на пике ярости; неуязвимый, не ждал от людей ничего, кроме страха, и ничего, кроме страха, не желал. Теперь он не мог этого вспомнить и маялся, будто чужой сам себе.       Однажды он нашёл себя наглухо задавленным этим гнетущим чувством. Тот день, как всякий до него, коротался в пути. Солнце уже начало отступать, и дело шло к вечеру. Джерри валялся в телеге без единой мысли, ковырял шкуры от скуки и вместе с остальными слушал байку Артиста.       — … Это я хорошо помню. Так что мы туда шли четыре часа, — проговаривал он, не торопясь, — а спускались шесть часов. Натоптали, навзрывали — пыль стеной стоит. Заволокло всё, ничерта не видать. Где стреляют, где об камень, ну или об покойника споткнёшься, покатишься и расшибёшься. Страшно, у-у, хе-хе-хе, — он задумался ненадолго и плавно начал следующую: — А там интересно было. Идём — понимаю: ну… припёрло. Резко. Бескомпромиссно, хе-хе-хе. И уж совсем. Прошу отлучиться. Сержант — ну, не в восторге, ха-ха… Но отпускает. Сажусь, простите, срать, тут — Н-НА! Летит чего-то из пыли, упало — ба-ах, — растянул он почтительно. — Вижу: наши орут кто что. Не слышу, уши заложило. Штаны надеваю. Возвращаюсь… всё уже. Дальше — за капралом идём. Сержант — всё. Где я стоял, туда и упало, — он ещё помолчал. — И тут, — Артист снова сделал паузу, чтобы выбрать слова, — в ангела не верить не получится уже. Он тебя, родимый, и хранит там всю дорогу. Уж и я-то на авось стреляю, и пушка тем более, а и!.. — досадливо махнул рукой. — Там такие же сидят, тоже не понимают нихера. Так что куда полетит — одному Богу известно.       Возразить мог только Финн, и он не стал. На какое-то время повисло уважительно-неловкое молчание, и каждый думал о своём. Что не мудрено при таком расплывчатом пересказе, Джерри морали в истории не нашёл. Войну он не понимал, а интуиции своей доверял наравне со слухом или зрением, так что никакого божьего промысла в ней не видел.       Тишину прервал Джек; его слов Джерри не расслышал.       — Поезжай, — просипел Рваный.       — Артист. Гарри, — позвал Джек, и тут же послышался удаляющийся топот.       — А мы издалека будем смотреть? — спросила Марго.       — Пусть без меня привыкает**.       — Ой, папаша! — весело вскинулся её голос. — Хватит себя хоронить. Успеет ещё привыкнуть.       — Ладно. Поехали.       — Разворачивать? — деловито уточнил Пит — он был ответственным за ход телеги.       Ему никто не ответил; к счастью, соображал он не так туго, как могло показаться с первого взгляда. Белый сел и выглянул из повозки. По дороге, преследуемый песчаным падымком, нёсся дилижанс, сопровождаемый несколькими всадниками. У Джерри появилась слабая надежда, что в этот раз Джека наконец пристрелят. Он откинулся обратно вовнутрь. Фантазировать о побеге было чревато разочарованиями. Вместо этого в грузной и спёртой ненависти Джерри представлял себе рыдающую Марго, а потом даже и мёртвую Марго — мало ли, куда шальная пуля влетит.       По мере приближения мечтам стал мешать оглушительный детский рёв. Взгляд Белого зацепил сквозь проём в навесе труп рыжего мужчины. Потом, к досаде парии, до него донеслась деликатная речь Джека.       — Не вынуждай меня, Бенжи, — на редкость холодно, устрашающе взыскательно говорил стрелок. — Ты знаешь правила.       Высунувшемуся из любопытства Джерри повезло оценить картину целиком. Вокруг дилижанса широко рассыпалось полдюжины трупов в кожаных жилетках и куртках и плотных цилиндрах, некоторые из которых и после падения с лошади не оставили доверенных им голов. Артист до сих пор был в седле и позёвывал; с локтя у него свисал ремень с кобурой, принадлежавший кучеру. Тот сидел на булыжнике у дороги и ждал разрешения конфликта со скучающим видом, прихлёбывая из фляги. Он своё бандитам Рваного заплатил, и ему ничего не угрожало. У обстрелянного дилижанса стоял Джек. Одним револьвером он угрожал застывшему рядом пожилому мужчине в дорогом дорожном костюме; другой его новак пялился дулом вовнутрь, словно для приличия пугая какую-то дамочку, усердно укачивающую свою крошку в корзинке. Вокруг бродил раненый Гарри, осматривая мертвецов и буйное чудовище, накрепко привязанное к раме дилижанса сзади и рвущееся сразу во все стороны. Жеребец был на редкость красивый: чёрный с кофейным отливом, с густой разбросанной гривой, на длинных, сильных ногах; он выглядел массивнее и выше обычной лошади. На шее несчастного блестела глубокая полоса от верёвки; выглядела она до того болезненно, что Джерри даже поморщился. А вот чудищу было не до недуга: конь не мог толком развернуться, так что метался, пятился, пытался вскочить на дыбы, — и дилижанс медленно, рывками подавался назад, утягивая за собой растерянно пятящихся запряжённых лошадей. Неугомонный топот и фырканье было слышно даже сквозь плач младенца.       — Добрый вечер, господин Дюфо, — проговорил Рваный.       — Добрый вечер, — пробормотал покрасневший пятнами, озлобленный и растрёпанный Дюфо.       Он вскинул взгляд, и тот замер, прикованный — нет, не к Дереку, — а к Марго. Джерри видел только её затылок, низко склонившийся к одному плечу, и всё же готов был поставить свои сапоги на то, что она улыбается. Лицо же господина Дюфо скривилось и мелко затряслось от ярости, белея на глазах.       — О-о, и крепкие дядьки, и мустанг — ну ты даёшь, Бенжи. Экие …       — Молчи!.. — гаркнул он в отчаянии.       — … у вдовцов хотения бывают.       — Мерзавка … — протиснул Дюфо через сжатое горло еле слышное и, забыв бояться новака Джека, судорожным движением выдернул платок из кармана пиджака, чтобы утереть лоб.       Кроме колотящего его руки стыда и злобы, Джерри разобрал и тень облегчения в его голосе. Неудивительно: он и сам подумал, что Марго выразилась щадяще многозначительно. Джерри, например, вообще не понял, что она имела в виду, хотя бандиты заулыбались.       — Вернёмся к делу, — произнёс Дерек. — Полагаю, вы планировали вернуться в Скрипучку к вечеру.       Мустанг издал громкое ржание и снова рванулся; шаркнули по земле запертые тормозными колодками колёса, и ребёнок зашёлся новым воплем. Дюфо невольно бросил взгляд внутрь дилижанса и, собрав воедино своё самообладание, ответил:       — Так и есть. Да, так и есть …       — Я буду говорить прямо и жду от вас того же, господин Дюфо. У нас был договор. Вы не заплатили моим людям того, что причитается, а значит вы одной ногой в могиле.       — Нет, — Дюфо сделал твёрдый жест рукой и, найдя в себе мужество, поднял на Рваного глаза. — Довольно. С такими, как вы, договоров не … Шарлотт! — рявкнул он через плечо и затараторил внутрь дилижанса на незнакомом Белому языке; девушка, и без того всеми силами пытающаяся утешить дитя, засуетилась. Рваный ждал. — Как я сказал, — продолжил Дюфо, — с вами не может быть никаких договоров. Вы насильник, грабитель и изувер, — с каждым словом будто бы смелея, проговаривал он. — И если эта… эта … — дрожащая от ярости кисть с выставленными средним и указательным пальцами указывали на Марго, — эта гадина зас… убедила меня дать вам слово, Рваный, знайте: это не имеет ничего общего с переговорами, договорами и чем бы там ни было ещё!       Он шумно выдохнул, приосанился и одёрнул задравшийся жилет. Дюфо и впрямь знал правила, а вместе с тем и то, что песенка его спета, а потому намеревался сохранить перед смертью лицо. Джек печально покачал головой и взглянул на главаря. Вопреки ожиданиям Джерри, тот спокойно отозвался:       — Выводы весьма меткие. Только вы напрасно ругаете Марго. Её трудами, господин Дюфо, вы не стали калекой, а Шарлотт осталась красавицей и гордостью своего супруга.       Слова эти сошлись в уме Джерри с «индюками» и «заходами», и его наконец осенило. Выходки Марго заставляли обеспеченных мира сего платить, если у них не находилось жены или дочери, ноги и руки которых служили отличным рычагом давления, если грозили отвалиться от тела. На юге Джерри чаще всего слышал про мадам из салуна, лишившуюся ушей, губ, зубов и чего-то там ещё; проще было перечислить, что Рваный — напару с народным вымыслом — оставил при ней.       Шарлотт не справлялась. Младенец, казалось, стал орать только громче.       — Как бы то ни было… — пробормотал Дюфо.       — Ещё вы не в лучшем положении, чтобы открещиваться от обещаний. Вероятно, вы надеялись сделать это в Скрипучке. Вы явно подготовились. Я так понимаю, почтенные мертвецы, — он повёл коня ближе к дилижансу и наклонился, заглядывая внутрь, — были наняты вами в северных колониях.       Рваный выпрямился и, вынув вагнер, бескомпромиссной рукой направил дуло на стенку дилижанса. Заставив Джерри вздрогнуть, неожиданно грянула пара скорых выстрелов; Шарлотт вскрикнула от боли, и в ту же секунду замолк ребёнок. Джерри видел, как она схватилась за предплечье; затем, сразу забытый, смолк её стон боли, а здоровая рука медленно опустилась в корзинку.       Все уставились на Рваного, а его сиплый голос, едва грохот стих, зазвучал в могильном молчании по-прежнему серьёзно и сухо.       — Там о вашей проблеме в лице банды Рваного слыхом не слыхивали.       Ругнулся одними губами Артист, отворачиваясь; револьвер Джека, смотревший внутрь дилижанса, обескураженно поник. Джерри, быстрее прочих оправившись от изумления, зыркнул на Марго. Та только удивлённо вскинула бровями и продолжила ковыряться в ногтях.       — Так что вы, похоже, здорово сэкономили на этой подмоге, — говорил Дерек. — Славно, что часть средств вы потратили на этого прекрасного коня. Готов поспорить, нам пришлось бы трудно с лишним десятком.       Посеревший, шокированный Дюфо напряжённо старался впитать смысл сказанного. Нелегко это давалось и Джерри. Он всегда думал, что репутация грозы юга и востока в чём-то, как и его собственная, строится на идиотских выдумках. Больше он иллюзий не питал. Ему встречалось всякое, однако никто на его веку ещё не убивал младенца, только чтобы избавиться от досаждающего шума.       Упомянутый конь теперь был единственным источником звука. Он отвлёкся на пегую кобылу Рваного, фыркнул в её сторону; бередя копытами, мотнул красивой башкой. Пегая даже немного ускорила шаг, возвращаясь на прежнее место. Дерек задумчиво смотрел на жеребца несколько секунд, прежде чем сказать:       — У укаев есть такое выражение, господин Дюфо: «выменивать мустанга». Так говорят, когда кто-то распоряжается тем, что ему не принадлежит.       — Меня не интересуют эти дикие выдумки, — торопливо полупрошептал Дюфо, прикрывая часть лица трясущейся ладонью.       — Напрасно. Это уберегло бы вас от пустых трат, — просипел Рваный. — Не зря ведь укаи считают, что у мустанга не может быть владельца.       Девушка в дилижансе залопотала что-то абсолютно бессвязное. Джек, трогательно роняя взгляд, негромко утешал её:       — Тише, Шарлотт. Тише.       Дерек спешился и откинул барабан вагнера, чтобы вставить недостающие пули.       — Достаточно, Джек. Дай девочке поплакать спокойно, — чёрство проговорил он. — Отдай господину Дюфо оружие и помоги Гарри отвязать мустанга, пока он не испортил дилижанс.       Джек угрюмо посмотрел на главаря и, передав кобуру в растерянные руки, отошёл, но остановился за спиной Дерека и недоверчиво следил за Дюфо. Из-за дверцы дилижанса, захлопнутой Дереком, разразились рыдания. Дюфо задумчиво уставился на рукоять своего револьвера.       — Вам нужны патроны? — спросил Рваный, и мужчина, помотав головой в отрицании, стал молча заряжать барабан.       Джерри, устроив голову на сложенных замком руках, в замешательстве наблюдал за происходящим. Ему было невдомёк, ради чего Рваный рискует и почему Дюфо нельзя просто пристрелить.       — Вы человек большого достоинства, господин Дюфо. Бодаться с вами интересно. Но утомительно.       — Я понял, понял, — нетерпеливо пробормотал Дюфо. И, вскинув лицо, добавил пересохшими губами: — Отпустите Шарлотт.       — Время торга вышло, господин Дюфо.       — Всё, что угодно, — взмолился тот.       Тут Марго, наклонив голову к Финну и скорчив такое лицо, словно поведение Дюфо — большой конфуз, сквозь зубы тихонько заметила:       — Вот, что значит «выменивать мустанга».       И Дюфо, едва ли способный расслышать слова, спровоцированный одним только отзвуком её голоса, покраснев и вскрикнув, выхватил револьвер. Прежде, чем его рука вытянулась, прогремели, как один, сразу два выстрела. Вагнер Рваного только пробил Дюфо бедро; на землю его тело, впрочем, рухнуло без следа жизни — пуля, вылетевшая из новака, пришлась в голову. В дилижансе обнадёженно стихли жалобные подвывания.       — Минна Земная, — выдохнула бандитка, не успевшая даже пригнуться.       — Прости, — не повышая голоса, досадливо выпалил Джек обернувшемуся на него Рваному.       — Я просил тебя помочь Гарри, — со значением, чуть медленнее обычного — словно укоряя ребёнка — просипел тот.       Затянулся из-за простреленной дверцы, разбуженный голосом Дерека, горький стон. Джек потупился было, но, не сдержавшись, порывисто шагнул к главарю.       — Брось. Не стоит он ни гроша, — он взмахом указал на труп Дюфо. Поумерив пыл, понуро пояснил: — Достойный человек не посадил бы свою дочь в этот дилижанс.       — Вот мямля, — звонко ляпнула Марго, на слух Джерри, будто бы недовольная.       — Разве твоя зависть делает меня мямлей? — возразил Джек, улыбаясь смиренно, как священник, при этом глядя на бандитку с ледяным упрямством.       — Будет вам скалиться, — проговорил Дерек, двигаясь к лошади. — Займитесь конём. Остальное сами поделите.       — А с бабой что? — прогудел Финн.       — Вытяните жребий, — отозвался Рваный безразлично.       Все, кроме Марго, стали стягиваться к дилижансу. К буйному жеребцу подходить без хорошего плана опасались, и переговаривались. Беспокоились, что Шарлотт наложит на себя руки, и Джек с пару минут безуспешно пытался уговорить её выйти, пока Финн не выволок её из дилижанса силой. Шарлотт оказалась небольшой и до сих пор стройной молодой женщиной, прелестной даже с покрасневшим и опухшим от слёз лицом. Если бы не упёртая твёрдость, с которой её руки стянули корзинку на пол дилижанса, Джерри принял бы её за девицу. Недвижимая и безмолвная, она убито сидела на земле, прислонившись к плетёному краю светлым лбом. Джерри был единственным, кто надзирал за её живописным горем — с одобрением и тоской, всегда бравшей его при виде страдающей о детях матери, и с подозрением, опасением, что скорбь развеется слишком скоро.       Кроме того только Рваный разок посмотрел на несчастную, когда вернулся к седельным сумкам за водой. Марго, подхватывая его внимание, не без брезгливости бросила:       — Хорошо, хоть выть перестала.       — Я убил её мальчика, — бездушно заметил Рваный в защиту Шарлотт.       — Этого здесь только покойники не хотели, — Марго махнула рукой. — У кого хочешь от такого визга нервы сдадут. Под такую музычку Минна землю рвёт, а оттуда Нечистый со своими чертями лезут верхом на проклятых духах, — съязвила она, вытаскивая из главаря ухмылку. — Немудрено, тут даже у тебя терпения не хватит.       Рваный качнул головой, как бы признавая её правоту.       — Старею, цыпа.       Он ушёл, чтобы помочь с мустангом, и Джерри продолжил следить за Шарлотт, окоченевшей, словно мёртвая.       — Смотри от зависти не лопни, беленький, — вспорхнул голос Марго. Он поглядел на неё исподлобья и недоумённо насупился. — Очевидно, конечно, по тебе мамаша так не убивалась. Ну что поделать? — на этих словах Джерри, закатив глаза, отвернулся от неё, но Марго ясно видела в дрогнувших чертах, что сказанное его зацепило. — Так уж тебе завещано. Блохи — и те от тебя сбежали.       Тон Марго выбрала скупой и твёрдый, будто приговор выносила, и в Джерри наигранный фатализм отразился по-настоящему. Горло пережало надсадной печалью, и он никак не отозвался. В который раз он скосил взгляд на белые ладони, в уме пронеслось отчаянное: «Ну подумаешь!» — и потом он опомнился, попытался отмахнуться от обиды, чтобы быть готовым к новым уколам и яду. Однако Марго, своего добившаяся, больше ничего не добавила, безжалостно оставляя его с осознанием неизбежного одиночества тет-а-тет.       И тогда, глубоко погружённый в терзания, обессиленный ими до того, что мочи не осталось даже на одну связную мысль, Джерри услышал гневное ржание.       Окружённый, утягиваемый сразу двумя верёвками, мустанг рвался без устали, взбивая землю в клубящийся бежевый дым; ретиво выбрасывал морду к своим заключителям, пытаясь укусить, и чуть не одновременно лягался задними копытами. Бандиты беспомощно толклись, напряжённые и напуганные; двое тащили его голову к земле, пока другие двое сдерживали круп, а мустанг гордо, спесиво вздёргивал ноздри к небу, отпрыгивал, утягивая врагов своей свободы и обжигая им руки скрученным волокном, — и тут же тяжело грохал копытами, едва не давя их.       Заворожённый на долгие минуты его неистовым сопротивлением, Джерри, в конце концов, в смятении потупил взгляд. На фоне неукротимости мустанга он ярче, чем когда-либо, ощущал собственную слабость.