Узы

Год спустя POV Матвея Повестка пришла совершенно некстати.       Вечером пятницы, возвращаясь из сада домой, ведя под ручку весело щебечущего Ваньку, я думал лишь о том, как сильно хочу увидеть Костю, обнять его, поцеловать. Летом он все время пропадал на подработке, стараясь заработать как можно больше для нашей семьи, из-за чего видел я его исключительно поздно ночью и ранним утром. Этого было слишком мало.       Поэтому внезапно свалившееся на голову известие о кончине отца было совсем не вовремя. Плана действий на этот случай у меня не было.       Кроме нас троих никто не пришел. Даже излюбленные отцом друзья-алкоголики. Было немного грустно от того, что никому до этого человека не было дела. За все время процессии ни одной слезинки не скатилось по нашим щекам. Ни печали, ни скорби, одно только успокоение и мысль, что, наконец, мы свободны от абьюзера, тирана и узурпатора.       Взяв оплачиваемый отпуск на работе на неделю, я судорожно искал выход из сложившейся ситуации. Ужасная новость о том, что моих братьев могли упечь в детский дом, не давала мне даже надежды на покой ночами. Спокойное принятие Костей данных обстоятельств выводило не на шутку. – Ну, побуду я там годик, не страшно. Ты, главное, Ваньку не отдавай, он же ещё совсем ребенок, – сидя на кухне вечером, шептал он, боясь разбудить с таким трудом уснувшего мелкого. – Ты издеваешься что ли?! – шиплю я. – Самовольно хочешь отправиться в царство никому ненужных детей? Оставить нас с Ваней одних? Так ты меня любишь, значит?! Беспросветное отчаяние вдруг заменилось потоком бурлящего гнева. О чем он вообще говорит?! Как такое возможно? Разве могу я позволить ему так поступить? Я не для этого защищал и охранял братьев, как зеницу ока, чтобы потом потерять их в прогнившей государственной системе. – Я люблю тебя и Ваню больше всего на свете. Но с этой бедой нам не справиться, – уткнувшись в ладони, бормочет Костя. Его дрожащие в слабом свете кухонной лампочки плечи и беззвучные рыдания вернули мои возросшие в квадрате уныние и страх. Понимание верности его слов заставляло разум истошно кричать, а сердце выпрыгивать из груди. Нет, это невозможно, я умру, если их не будет рядом…       До рассвета промаявшись в поисках решения, я так ни к чему и не пришел. Вид заплаканного, неспокойно спящего Кости, с силой сжимающего во сне мою футболку, вызывал тошноту от собственного бессилия. В сотый раз задаваясь вопросом «что делать?» и разглядывая потолок, я думал о том, что теперь жить одному в этой квартире станет слишком тяжело. Пустые комнаты, стол, душа – будут напоминать о моем промахе, о том, что я не смог защитить самое дорогое, что было у меня в жизни. Старушка, наверное, расстроится, когда узнает, что ей снова придется искать новых жильцов.       Озарение ярким лучом опалило мозг. Как же я раньше до этого не додумался?! Ловко вывернувшись из теплых объятий Кости, легко чмокаю его в лоб, переодеваюсь и вылетаю из квартиры. Нет времени объяснять, на счету каждая минута!

***

      Распахнувшаяся перед носом дверь вселила уверенности. – Доброе утро, Вера Павловна. Простите за вторжение, мне нужно с вами поговорить. Удивленная женщина молча пропустила меня внутрь. Усадив за обеденный стол, она разлила в маленькие узорные чашки чай, и села напротив. – Говори, Митенька. Мой монолог длился почти полчаса. Вера Павловна слушала, не перебивая, лишь изредка покачивая головой. Её понимающий, сочувствующий взгляд дарил надежду на положительный ответ. Подводя итог, я обреченно выдохнул и произнес: – У меня больше нет никаких вариантов. Прошу вас, возьмите моих братьев под опеку. Я обещаю, мы не будем создавать проблем. Можете даже все деньги оставлять себе, они нам не нужны, мы сами себя обеспечиваем. Умоляю, помогите… Тяжело вздохнув, женщина покинула кухню, так и не произнеся ни слова. Ухнувшее куда-то в пятки сердце заставило тело вздрогнуть. Я не смог. – Ну, что, пойдем? – воодушевленно произносит вошедшая через несколько минут в кухню бабушка. – К-куда? – Заявление на опекунство писать. Как уж я откажу тебе, милок? Ты ведь такой старательный, работящий. Мне-то не сложно помочь тебе, только бы позволили опекуном стать, я ж ведь не молодая. – Спасибо вам! Спасибо огромное! – вскакиваю, беру её руки в свои, аккуратно сжимаю в благодарности. – Да не за что еще, сынок! – улыбается она. – Пойдем.       Весь день провозившись с документацией, разговорами и упрашиваниями, с закатом заваливаюсь домой выжатым лимоном. Обеспокоенное лицо Кости тут же появляется перед глазами. – Ты пропал, ничего не сказав. Кто так делает вообще? – скрестив руки на груди, надул губы. Заваливаясь на него, крепко обнимаю, расплываясь в счастливой улыбке. Беспокоилась моя принцесса, места себе не находил. – Я всё решил, Костя. Вас никуда не заберут. – Как? Что ты сделал? Митя, не шути так… – подняв мою голову со своего плеча, серьезно вглядывается в глаза. – Теперь вашим опекуном будет Вера Павловна. Не сразу, но со временем мы добьемся этого. Скажи ей спасибо при встрече, – снова улыбаюсь, видя, как серые омуты наполняются слезами неверия. Осторожно примкнув к его раскрывшимся в удивлении нежно-розовым губам, мягко целую, вжимая в себя хрупкое тело парня изо всех сил. Как же я люблю его! Какого страха и ужаса я натерпелся за эти несколько дней – не передать словами. Но теперь всё позади. Теперь всё будет хорошо. Обхватив руками шею, Костя цепляется за меня, как за спасательный круг, углубляя невинный прежде поцелуй. Из сладкого он превращается в соленый от его слез, стекающих по щекам. Эхом отдающееся по всему торсу биение сердца, ритмом сливается с моим. Былое отчаяние сменяется пьянящим счастьем, заставляя тело дрожать от восторга, а колени подкашиваться от усталости. – Люблю тебя, Мить! Люблю, люблю, люблю! – слепо тычется губами в скулы, подбородок, нос. Крепче обхватив руками бока, поднимаю брата над полом. – Я никогда никому тебя не отдам. И Ваню тоже. Вы только мои! – еле сдерживая подкативший к горлу ком радости, шепчу в ответ.