Hassliebe: Where is this line?

***

Это был длинный коридор, почти бесконечный. Генри показалось, что он никогда не найдёт нужную дверь, и этот лабиринт никогда не закончится. Одинаковые двери и такие же одинаковые палаты не внушали надежды на выход. Единственное, что их отличало друг от друга — это аккуратные серебристые цифры. Но ему нужна была особенная пятьдесят седьмая палата. Почему особенная? Сегодня там должно было произойти долгожданное событие. У его брата родится ребёнок. Для него это было важно почти в такой же степени, что и для брата. Обогнав впереди идущих врачей, Генри устремился к назначенной двери. Около неё вовсю расхаживал Филипп, нервно поглядывающий на часы. — Ну что? Как она? — затараторил Генри, вопросительно глянув на брата. Филипп безумно нервничал, а заданные вопросы никак не успокаивали. Даже наоборот. Он не знал, что там происходит, иногда только слышал вскрики, от которых становилось не по себе. Но больше всего злило, что сейчас он не может быть рядом со своей женой. Мария начинала биться в истерике от одного только упоминания совместных родов. Ему часто приходилось слышать: «Как ты себе это представляешь? Ты потом не сможешь смотреть на меня». Филипп этого не понимал, но решил не протестовать. Конфликтов и так хватало. — Она там уже третий час. Я не понимаю почему так долго. Врачи ничего не говорят. Только ходят туда-сюда. Спустя полчаса, они уже были готовы ворваться в палату. Но дверь открылась, и в коридоре появился врач. Слегка тряхнув плечами, он приготовился к расспросам. — Доктор, с ними всё хорошо? — осведомился Филипп. Врач тяжело выдохнул, то ли от усталости, то ли оттого, что не понял, кто из этих двоих отец. Поэтому он сказал в пустоту: — Поздравляю, у Вас здоровая девочка. Вы можете пройти в палату к матери с ребёнком, — и поспешил ретироваться обратно, оставив мужчин переваривать информацию. От сказанного новоиспечённый отец растерялся. Эмоции так сильно переполнили его, что он двинулся в противоположную от палаты сторону, позабыв толком куда идти. Завидев это, Генри аккуратно схватил его за локоть и повёл в нужном направлении. Когда они зашли в комнату, их встретила уставшая, но счастливая женщина с ореховыми глазами, полностью увлечённая маленьким свёртком в руках. Поначалу не заметив гостей, она продолжила ворковать над младенцем, пока её не смутило чувство присутствия в комнате. Подняв голову, она увидела перед собой растерянного супруга, который не знал как подступиться к ней с дочерью. Но измученный взгляд и улыбка Марии дали понять, что нет ничего страшного в том, чтобы прикоснуться к чуду, которое находилось в её руках. Филипп подошёл к койке. С замиранием сердца он взял на руки укутанную в пелёнку девочку. Он осматривал её со смесью удивления и восхищения, до конца не веря, что ребёнок которого он держит, и в самом деле дышит, хлопает глазами и вообще существует… После пяти лет попыток, нескольких выкидышей и неутешительных прогнозов врачей, малышка и правда была чудом для них. И Филипп, как часто бывало, не понимал в чём подвох, ждал какого-то подводного камня или рояля, который должен вот-вот упасть ему на голову. Но ничего не происходило, только глаза подозрительно щипало. Он сел рядом с любимой, уткнувшись ей головой в волосы и теснее прижав к себе ребёнка, сказал: — Неужели мы могли создать что-то настолько совершенное? — он готов был зарыдать и лопнуть от чувств, переполняющих его. Мария умиротворённо закрыла глаза, давая себе возможность расслабиться и отдохнуть, прижавшись сильнее к супругу. Всё самое сложное уже позади. И неизвестно сколько времени они так просидели, пару минут или пару часов. Но открыть глаза её заставил голос мужа, точнее предложение которое он сделал. — Генри, хочешь взять свою племянницу на руки? — и тому не нашлось, что ответить кроме согласия. Единственное, о чём Генри мог думать, когда держал малышку то, что он никогда не сможет бросить её. Воображал, как в будущем они будут связаны. Ведь, по правде говоря, он никогда не представлял себя в роли отца, зато в роли несносного дяди видел свое призвание. Филипп с трудом сдерживался, чтобы не расцеловать ту, что была рядом с ним в горе, в радости и в гневе. Внезапный всплеск нежности позволял ему только обнимать её и приговаривать слова благодарности за всё, через что она прошла. — Я хочу оставить имя. Пусть она останется Антуанеттой, — уверенно прервала тишину женщина, готовясь к бурной реакции.  — Ты правда так решила? — переспросил Глава семейства, не веря в реальность её слов. — Правда. А теперь, Филипп, сходи, пожалуйста, на стойку регистрации и узнай, когда мы сможем выписаться. Я хотела бы скорее уехать домой, если это возможно. На этом моменте он молча, будучи самым счастливым человеком на земле, поцеловал жену и вышел из комнаты. Не преминув перед этим потрепать по щеке, уже мирно спящую в руках брата Тони. — Ты не должен был сюда приходить. — Тихо, с нескрываемым осуждением сказала женщина, как только увидела, что дверь закрылась. — Не бери на себя слишком много, я пришёл поддержать брата и увидеть племянницу, Мария.

***

Когда Филипп стоял рядом с матерью, опирающейся на него в надежде найти поддержку, он открыл для себя новое чувство. Отчаяние? Возможно это было оно. Он не был готов отпустить человека, который ещё неделю назад был живым. Он просто стоял и смотрел, как медленно опускают в могилу гроб. Филиппу не хотелось видеть всех этих людей, которые нарочито скорбили по ушедшему из жизни человеку. Потому что сам он не знал, что делать, даже не понимал, как ему реагировать на всё это. Плакать? Мать сделает это за всех. Злиться? Злиться будет брат: ему осталось только отчаяние с примесью непонимания и ощущение, будто его обвели вокруг пальца. Он не должен был уходить так рано. Когда священник произносил речь, Филипп старался погрузиться в свои мысли и забыть в какой реальности он находится. Потому что именно в этой, по нелепому совпадению, умер его отец от того, чем всегда хвалился: — У всей нашей семьи крепкое сердце, и нужно постараться, чтобы его остановить. — Так он всегда говорил. «Вот ты и постарался, отец». — Мысленно ответил ему юноша, разглядывая свои чёрные отполированные туфли. — «Откуда только мать их достала?» Панихида заканчивалась, в очередной раз гости один за другим начали подходить и приносить соболезнования. Будто первого раза не хватило. И в то самое мгновение, когда Филипп был готов облегчённо вздохнуть и уйти куда-нибудь, чья-то рука коснулась его плеча. Сначала он решил, что это Генри, но прикосновение было совсем невесомое, так не похожее на грубую хватку старшего брата. Фил раздражённо вскинул голову и похолодел. Перед ним стояла девушка в длинном чёрном платье. Филипп словил себя на мысли, что это последнее место, где можно смотреть так на кого-то. Но ничего не смог поделать, глаза бессознательно начали бродить по её волосам, очерченному лицу, невольно задерживаясь на губах. Он сделал шаг ей навстречу и увидел во взгляде скорбь. Сегодня он смотрел на подобное множество раз, но именно из её океана глаз не хотелось выбираться. — Прости, просто хотела сказать, что мне очень жаль. Я не знала твоего отца, но слышала, что он был хорошим человеком. Если тебе что-то понадобится… может, поговорить с кем-то, я буду рада, — на её лицо мгновенно поползла улыбка, но она вовремя себя одёрнула. За одно желание это сделать, девушка ещё долго будет корить себя по вечерам. Какая нелепость — улыбаться на похоронах! Сперва он не знал, что на это ответить. Ясно, что это сказано из вежливости. Но ему как раз хочется с кем-то поговорить. С кем-то, кого он не знает. Поэтому вместо того, чтобы тактично поблагодарить её и уйти наконец, он ответил: — Меня зовут Филипп, я буду рад принять твоё предложение — прочистив горло, он ещё раз задумался: а надо ли ему ввязываться во все это, тем более сейчас. Не ясно, кто его тянул за язык, но он продолжил: — Как тебя зовут? — Мария.

***

Генри толкнул брата в грудь и тот повалился на кровать, будто мешок с картошкой. Тяжёлое тело нелепо отпружинило, и только недовольный лепет дал понять, что всё в порядке. У Филиппа. Потому что нервы Марии были на пределе: нет ничего страшного в единоразовом пьянстве, но это происходит постоянно. И сейчас, как и всегда, будучи идеальной степфордской женой*, она принялась снимать его обувь. Ей не хотелось отвечать на пьяный бред, который шел от Филиппа, смирно лежащего на кровати. Теперь она сама заговорила наперебой невнятному бормотанию: — Прости, что тебе снова пришлось отложить дела и поехать за ним. Просить тебя об этом становится с каждым разом всё труднее, — Мари старалась оправдаться, прислоняя ладонь ко лбу и наблюдая за тем, как Генри молча укрывает брата одеялом. Она считала Филиппа хорошим парнем и прекрасным мужем. Но покер и выпивка начинают занимать в его жизни куда больше места, чем любой из присутствующих в этой комнате. Ещё в то время, когда они познакомились, она и подумать не могла, что в нём останется такой надлом. Но в те минуты, когда становилось совсем горько, и он не понимал, куда ему идти, шёл он навстречу не тем, кто поможет ему, а наоборот. И если раньше в ней было достаточно оптимизма для того, чтобы поддерживать и себя, и его, сейчас она поняла, что сил больше не осталось. С каждым днём долгов становилось всё больше, деньги постоянно исчезали, а на вопрос «куда?» она слышала постоянное «я принесу больше, просто верь в меня». Бесконечно повторяющийся кошмар, единственным плюсом которого является Генри, всегда готовый приехать по первому зову и помочь с проблемами, которые нельзя решить обычными разговорами. — Давай поговорим об этом на веранде, пусть он спит. Предложишь мне чаю? — он еле заметно улыбнулся, а она в ответ только кивнула, чувствуя колючий ком в горле. И уже находясь там, он продолжил: — Ты не должна извиняться, слышишь? Ты ни в чём не виновата. Я делаю то, что должен. У меня нет права оставить его в трудной ситуации. В конце концов… — В эту секунду он сделал паузу и, немного поразмыслив, стоит ли продолжать, всё-таки сказал: — Вы — единственная семья которая у меня есть. Эта ночь могла быть поистине волшебной. Освежающая прохлада и небо, завораживающее блестящей россыпью алмазов. Но они не видели этого. Два человека, сидящих рядом, но совсем далеко. Каждый был увлечен собственными мыслями. Мария была одновременно рада и приятно удивлена. Генри же думал, не сболтнул ли он лишнего? Но вместе с тем, отпивая глоток горячего травяного чая. Он чувствовал, как медленно переносится в прошлое. И рука, накрывшая его этому только способствовала. Глаза с усталым любопытством встретились с печальным взглядом напротив, чувствуя нарастающий азарт и немой вопрос повисший между ними «что будет дальше?»