Человек из машины

Ветер легонько шелестел зеленой, некошеной травой в поле, что отделяла от нас сетчатая ограда. В ясном, без единого облачка, небе светило солнце. Его лучи повсюду оставляли яркие блики: на поверхности стола и стопке аккуратно сложенных на нем папок; на дверце шкафчика с медикаментами, сделанной из прозрачного пластика; на металлической сетке ограждения, отделявшей от нас, казалось, безграничное поле; и на поверхности стоявших неподалеку на улице рядов солнечных батарей. - Ох, ну вот опять, - вздохнула молодая, всего лишь года на два-три старше меня, медсестра, гневно сдвигая брови. – Как по небу рассекать, так его ни искривления, ни сушители не страшат, а стоит иголку увидеть, так сразу жмется, ну словно кроль, за шкирку пойманный. Сжав свободной рукой мой локоть, на котором был закатан рукав, она поднесла инъектор, пытаясь попасть иглой в вену. Укол вправду был не из болезненных, особенно если сравнивать с некоторыми из лекарств, что мне когда-то кололи, что, однако, не делало ощущения от знакомства с очередной иглой и порцией медикаментов приятнее. Хорошо, что продлилось все недолго, и через несколько секунд иглу инъектора убрали, заменив на проспиртованную ватку. Подойдя к окну, и загородив солнце, медсестра принялась менять шприц. - Можешь идти, - все так же недовольно сказала она, казалось бы демонстративно продолжая стоять ко мне спиной. Такая молодая, а ведет себя ну точно бабка сварливая. Особо сварливая. Одно только нахождение рядом с ней заставляет мое тело невольно ежиться. Большее отторжение к себе вызывает только наша майор. Кстати, моя следующая встреча с ней может быть еще более неприятной, если я сейчас не потороплюсь! Схватив со стула свой шлем, пригревшийся на солнышке, и бросавший во все стороны блики, я поспешил выскочить из этой пропахшей лекарствами коробки на волю! Погода-то какая хорошая на улице, теплая – сейчас бы взять мячик, да на площадке спортивной сыграть во что-нибудь, или с собакой в поле пойти гулять. Или наслаждаться хорошим днем еще как-нибудь: всегда же можно что-то придумать! Но есть вещи куда важнее гуляний, и именно им мне себя сейчас уделить и должно: вот я, стараясь по пути максимально насладиться хорошей погодой, и шел - по дорожке, мимо подстриженных газонов, да небольших, в один-два этажа, серых зданий, похожих на обувные коробки с окнами. У крыльца столовой лениво лежала, греясь на солнце, наша здешняя собака, Ярма – светлый лабрадор. Несколько куривших рядом человек, один летчик и двое техников, приветливо махнули мне руками, а я, не останавливаясь, ответил им тем же. - Что, Стефан, - спросил у меня один из них. – Все-таки тебя на сегодня поставили? Очень жаль: из-за того, что Эрик слег, мы хотели на его место взять тебя. - Нет, я сегодня пролетаю. Возьмите Вацлаву, она тоже неплохо играет, - не оборачиваясь, на ходу, сказал я ему. Кажется, в ответ мне крикнули что-то еще, но я уже не слушал – сейчас не до разговоров, ибо запаздываю. Ускорив шаг, я заспешил к высившимся невдалеке ангарам, отбрасывающим на край взлетно-посадочной полосы свои широкие тени. И почти ни души вокруг, даже техники куда-то подевались. Только ветер травой шелестел, да возле ограды лениво поворачивала свою башню модифицированная «шилка». Ангар, куда я пришел, тоже почти пустовал – технику куда-то увезли, инструменты с запчастями разложили по ящикам и полочкам возле стен, а из людей здесь только и были, что дядя Мигель, да говорившая с ним майор. Как всегда, она оставалась неизменна в своем внешнем виде: форменная гимнастерка и брюки сидели без единой лишней складки на высокой стройной фигуре, будто были только что выглажены. Бледную голову обрамляла, тоже неизменная, прическа каре, угольно-черного цвета, выровненная с крайней дотошностью и аккуратностью достойной, наверное, ювелира. Иногда можно даже спутать, и подумать, будто майор надела на голову летный шлем, прежде чем понять, что это волосы у нее такие. Поняв, что в ангаре появился кто-то еще, она прервала разговор и не спеша, чтобы не портить так старательно уложенную прическу, повернула голову и смерила меня своим привычным взглядом: ярко-голубые, как сегодняшнее небо, глаза смотрели через прямоугольные линзы очков в тонкой оправе; смотрели пристально, будто за все проведенное здесь время еще не изучили меня в должной мере – неприятные ощущения от такого взгляда, давящие. И еще кажется, что прямо изнутри начинаешь покрываться льдом. Очень долго я учился выдерживать на себе такой взор, чтобы хоть глаз не отводить. И как дяде Мигелю удается сохранять привычную веселость, и быть даже капельку легкомысленным в ее присутствии? Наверное, привык за годы службы он, ведь майор только и смотрит либо пристально, либо хмуро, хотя лицо с такими чертами способно показать довольно обширный спектр эмоций. Оно не было особо примечательным, разве что бледно слишком, как у фарфоровой куколки, а в остальном – обычное женское европейское личико, на котором самую чуточку проглядывались азиатские черты, что лишь придавало красоты. Подняв руку, майор бросила быстрый взгляд на часы на запястье. Пусть я и прибыл чуточку позже обычного, но несколько минут до старта еще оставалось – все успеем вовремя, если сама нас не задержит. Пусть повода отчитывать себя я и не дал, но «морозный взгляд», за позднюю явку, получил. Командир ничего не говорила, а просто смотрела на меня, хмуро сдвинув брови. Тело аж невольно съежилось от такого – холода во взгляде было столько, что, казалось, он физически добирался до тебя, словно бы множеством тонких иголок проникал под кожу, добираясь до костей и именно с них начиная морозить организм. Выдержав такой взгляд пару секунд, она отвернулась от меня и продолжила разговор. - Я разделяю твои опасения, но не меры, Мигель, - неторопливым, ровным голосом сказала майор. – Разумеется, если ты составишь рапорт, то я отошлю его высшему руководству, но на этом все. - Конечно, Роко, - не смотря на столь отрицательный ответ, дядя Мигель сохранял свой обычный, веселый настрой. – На иное я и не рассчитывал. - А теперь, - подняв руку, командир демонстративно приложила палец к ремешку своих часов. – Уделите внимание своим рабочим обязанностям. Вновь демонстративно отвернувшись, теперь от нас обоих, она неспешным шагом направилась к выходу из ангара, раскрывая на ходу свой зонт, что все время держала в руке. Зонт обычный, от дождя, из черной плотной ткани. - Вот так, Стефан, - сказал дядя Мигель, глядя вслед удалявшейся командиру, что даже в хорошую погоду ходит по улице под зонтом. – Уж сколько лет прошло, а что наша Роко, что «верхушка», на которую она всегда ссылается – а все не меняется. И ты, сколько смотрю, - улыбнувшись, он кивком указал на чехол что висел у меня на шее. – Такой же. Пойдем. Почесав небольшую бородку с редкой проседью, он поправил пояс с инструментами, который вечно сползал с небольшого пивного живота, и направился к находившейся в углу подъемной платформе. Их было в ангаре две – одна большая, для самолетов или иной техники, а вторая маленькая, для небольших грузов и людей. Гонять большой подъемник ради двоих человек было бы нерационально, поэтому поедем на малом. Обычная прямоугольная платформа, с поручнями по краям – вот как он выглядел. Встали мы на нее, нажали кнопочку, и поехали вниз, под землю. Стены ангара плавно сменились на более узкий, наклонный туннель шахты. Две лампочки на перилах освещали серые бетонные стены с проходящими вдоль них кабелями, тянувшимися и тянувшимися, медленно, протяжно, будто желая устроить нам опоздание по графику. Если б мерный перестук шестеренок подъемника не звучал бы в привычном ритме, то я бы решил, что он тоже хочет устроить нам подлость. Оно так всегда бывает, что время тянется куда медленнее, когда настает пора для чего-то важного. Или, может, это уже начал действовать стимулятор, обостряющий реакцию. Шестеренки перестукивают, платформа дрожит, а я стою, глядя на змеившиеся вдоль стен провода, да слушаю перестук этот. Стук-стук, стук-стук – провода змеятся. Расставленные на равном расстоянии скобы, не дававшие кабелям обвисать, делали все это похожим на ритм-игру – помнится, давно, во времена еще начальной школы, была у одного моего друга подобная видеоигра, про рок-гитаристов, где надо было попадать в задаваемые ритмы. Из-за их бешеных скоростей игралось все это очень трудно, но, худо-бедно, я со временем начал справляться. До сих пор из головы те мелодии не уходят. Видимо, день сегодня такой – начал вот я вспоминать о музыке, и в подземных ангарах тоже решили потрудиться с песней. Поначалу она была едва различима за перестуком шестеренок, но, по мере движения, обретала ясность и четкость звучания. Словно шла к нам навстречу, вместе с усиливающимся характерным для подземок холодом. Шла, эхом отражаясь от стен, и от того приобретая жуткий оттенок, не смотря на то, что заключила обещания довольно позитивного будущего в своих строках. Того самого будущего, в котором отважные исследователи оставят свои следы на пыльных тропинках новых покоренных планет, причем «покоренных» в мирном значении данного слова. В свое время подобные песни сильно подогревали стремление молодежи пойти путем космонавта – навстречу подвигам, открытиям и свершениям. Чуть погодя после завершения песни этой, завершился и наш спуск – платформа добралась до конца. Дальше шел коридор, такой же серый и с проводами вдоль стен, а там уже и сами ангары с пусковыми шахтами были, где суетливо копошились рабочие в зеленых комбинезонах. На все это смотрела стоявшая в коридоре второй пилот – Вацлава, Вишинская, если по фамилии - моя ровесница. Чуточку бледноватая, голубоглазая, с белокурыми, почти белыми, волосами, некоторые из прядей которых непокорно торчали в разные стороны, не смотря на все расчесывания – как обычно. Стоит: спину ровно, руки в боки, нос повыше, и выражение на лицо посерьезнее. Правда, выглядит оно все и вместе больше нелепо, чем сурово – как юмористичная карикатура, где персонажа смеха ради наделяют чересчур сильно выраженными чертами характера, что его воспринимать всерьез ну никак не возможно. Но, первым делом всегда бросается в глаза нашивка на левом рукаве ее комбинезона: на фоне триколора, заключенного в венок, красовались молот и то ли циркуль, то ли еще какой похожий инструмент. А у меня на рукаве обычная «краснознаменка», как и у всех прочих. - Привет, - сказал я, становясь рядом, и получая в качестве ответного приветствия лишь мимолетный взгляд на полмгновения. После этого она вернулась к созерцанию трудившихся техников, не забывая держать нос задранным повыше. На самом деле, Вацлава не всегда так себя ведет, а лишь в рабочие моменты, как, например, сейчас. – Тоже на сегодня поставили? А я уже сказал нашим, чтоб тебя на мое место в сборной взяли. - А разве не наглядно? – не отрываясь от наблюдения за рабочими, ответила мне она. – Мне еще рёкла с самого утра Мразная, что днесь у меня будет вылет. Потому и я уже давно рёкла нашим, что сборную поддржвати не смогу. Слушал бы их ты внимательно, то знал бы уже все сам. И вообще… А вот, что там «вообще», рассказать ей не дал прозвеневший на стартовой площадке сигнал – техники уже закончили готовить пусковой механизм и спешили освободить помещение, когда из ангаров уже начали выкатывать наши самолеты. Сверхскоростная модель, внешне похожая на дротик для игры в дартс: вытянутый корпус и короткие крылышки, смещённые к хвосту. Такая конструкция быстро летит по прямой, но очень неуклюжа в маневрах – неповоротливая. Но для сильно маневренных полетов она и не предназначена. Небоевая модель, даже маскировочного «небесного» окраса нет, а темные корпусы игриво отсвечивали множеством бликов, от светивших с потолка ламп. Красные витиеватые узоры, полностью опутывавшие собой их металлические тела, напоминали кровеносную систему. Краска, которой были нанесены эти росписи, выглядела свежей – наверное, даже высохла еще не везде. Прозвучал второй сигнал, и уже я, вместе с Вацлавой, поспешил занять свое место. Добежал до самолета, в пару секунд взобрался по лесенке и юркнул в кабину. Теперь проверка – огоньки на рукаве моего комбинезона все зеленые, а значит, что противоперегрузочные системы исправны; огоньки на приборной панели говорили о том, и у моей «птички» системы тоже в порядке. - Контрольная проверка, - прозвучал из динамиков шлема голос диспетчера. - Говорит «Гермес-1», - ответил я. – Системы самолета и комбинезона работают исправно, аккумуляторы заряжены и исправны: к полету готов! Прием! - «Гермес-2», - отозвалась следом Вишинская. – Системы справны, костюм справен, аккумуляторы изполны! К вылету готова, прием! - Вас понял, пилоты! – сказал диспетчер. Далее его голос звучал уже через общий громкоговоритель, чтобы техники слышали дальнейшие указания. – Подготовиться к старту! Буксировщики вывезли нас к подножию пусковых шахт, шасси встали на предназначенные для них места на рельсовых дорожках. На площадку вновь выбежали техники в зеленом, разматывая на ходу катушки с толстыми, в руку шириной, кабелями. Загорелись, одна за другой, зеленые лампочки, образуя своими огоньками линии вдоль стен шахт. Поправив висевший на шее чехол, я надел кислородную маску и пристегнул ее к шлему. - Начать подачу энергии, - продолжал командовать диспетчер из своей рубки. – Пилоты, на старт! Помещение ангара быстро заполнилось гулом рабочей электроники – затрещали кабели, перегоняя ток, загудели аккумуляторы, накапливая энергию. Даже сидя здесь, в кабине, я будто чувствовал, как дрожит корпус моей «птички», как под металлической обшивкой начинают работать механизмы - словно бы представлял со всем этим единый организм. - Открыть люки! – следом за командой прозвучал звонок, ряды лампочек впереди сменили цвет на желтый, а вдали замерцало светлое пятнышко. - Десятисекундная готовность! Девять! Восемь! Пристегнуть лямки безопасности, опустить тонированное стекло шлема, руки на штурвал – и теперь я полностью готов к полету, который вот-вот начнется. Через… Четыре. Три. Два. Один! Сила инерции вталкивает меня в кресло. Ряд желтых огоньков от лампочек слился в единую линию, свистел рассекаемый воздух, дрожал корпус самолета, разгоняемого до сверхскоростей… И вместе со всем этим также резко поднималось настроение: ощущение скорости прочищало голову ото всех ненужных мыслей, оставляя лишь чувство восторга, переполнявшего настолько, что хотелось действовать, как можно быстрее и энергичнее. Чувство, будто ты сейчас живее, чем обычно, от которого все тело начинало подрагивать, а на лице, под кислородной маской, появлялась скалящаяся ухмылка. - Банзай! – не стал я сдерживать этот сам собой просившийся клич. Я несколько раз слышал его в разных военных фильмах: с ним бросались в атаку солдаты, но иногда показывали и летчиков. Обычно, подобные сцены показывали осознанно идущих на смерть, ради победы, но именно сейчас никому из нас жертвовать собой не надо – просто другого слова мне на ум не пришло. Покинув туннели шахт, наши машины устремились в небо. Родная база превращалась в размытое, быстро уменьшающееся серое пятно на зеленом фоне, расчерченном линиями дорог и лесополос так, что походил на мозайку с угловатыми фрагментами. Навигатор на приборной панели быстро выстроил маршрут и отобразил его на экранчике. - «Гермес-1», - начал я докладывать по радиосвязи. – Полет нормальный, все системы исправны. Захожу на курс, прием! - «Гермес-2», - отозвалась следом и Вацлава. – Полет справный, системы справны, зашла на курс, прием! - Вас понял, пилоты, - прозвучал в ответ голос диспетчера. – Приступайте к выполнению задания. Конец связи. Окинув быстрым взглядом самолет Вишинской, уже уходивший в южном направлении, я направил свою машину в противоположную сторону – на север. Чувство полета – вид набранной высоты, шум рассекаемого воздуха, и скорость, с которой далеко внизу из-за горизонта показывались одни виды, а другие, за горизонтом же, скрывались – наполняло эйфорией, от которой, казалось, подрагивали даже крылья моего самолета. Вновь переживаешь мгновения, в которые ощущаешь себя кем-то большим, чем подросток-курсант: пилотом за штурвалом одного из быстрейших самолетов – человеком, способным обуздать скорость, на которой за ним мало кто угонится! Мгновения, в которые казалось, что и не существовало никогда всяких не по годам сварливых медсестер, особо властных майоров, и прочих подобных им личностей. Есть только ты, рассекающий на сверхскорости небо и взирающий с большой высоты на весь остальной мир, который сейчас выглядел, как хаотично разукрашенное полотно: вот бесформенные зеленые пятна лесов, в некоторых местах пересекаемые дорогами; вот светло-зеленые или желтоватые, своей угловатостью напоминающие фигуры из учебника по геометрии, поля; а вот серые кляксы городов… А еще, вон там, чуточку восточнее можно вновь заметить блестящую точку возле озера: электростанция – если приблизиться к этому месту, то можно будет увидеть напоминающие солдат на параде множественные ряды ярко блестевших на свету солнечных батарей, занимавшие ближайшие поля. Есть еще поля с ветряными генераторами, и подобных станций, что ветряных, что солнечных, на просторах нашей страны множество, от выжженных пустошей на западе до отравленных земель далеко-далеко на востоке; от южных степей и до протяженных горных хребтов на севере. Разумеется, наши территории протягивались на север и дальше, аж до просторов морей, что замерзают на зиму, но вот эти горы… Здесь хватит даже того вида, что открывался из моей кабины и сейчас, и все прошлые разы, счет которым я уже давно потерял. Вида протяженной, от восточного края горизонта до западного, вереницы гор. Некоторые из них были выше, некоторые ниже; некоторые крутыми, а некоторые более пологими; одни располагались на приличном удалении, в то время как другие могли нарастать друг на дружке, как ледяные сосульки на карнизе, только перевернутые. Все это покрывали, густым зеленым слоем, леса с полями, на которых лишь изредка попадались едва заметные серые вкрапления, в которые сливалась урбанистическая инфраструктура. Ее в здешних краях довольно мало, и сложный рельеф отнюдь не главная тому причина. Больно уж норовисты хребты эти по отношению к человеку. Нет, люди здесь живут, и вполне неплохо, но, преимущественно, сельским образом, а не городским. В этих местах природа по отношению к нам особенно строга, что не удивительно, учитывая события, предшествовавшие их поразительно быстрому «рождению». Особенно сильно это становится понятно по рассказам ветеранов, вернувшихся с прошлой войны. Некоторые из этих историй я слышал от отца, некоторые от других людей, тоже служивших в те времена. Истории разные, от просто наблюдения таинственных явлений - будь то необъяснимые свечения, заживления ран, встречи неизвестных ранее пород животных или непонятных силуэтов, похожих на материальные тени - и до происшествий, с печальным итогом: исчезновение боевых единиц, порой даже целыми подразделениями, помешательство рассудка, сумасшествие, неправильная работа техники и электроники, нахождение убитых со рваными ранами от клыков с когтями, а порой и вовсе растерзанных в не поддающиеся опознанию ошметки. Отец мой, помню, часто любил рассказывать историю, как в этих горах лешего повстречал. На очередном вылете, после боя, не смог дотянуть его штурмовик до аэродрома, и рухнул на полпути. Ну, а леший, которому самолет тот чуть на голову не упал, решил зла не держать, и помог отцу моему вернуться в свою часть – это если кратко. А мне же только непонятные свечения, да и то пару раз, видеть и довелось. Выглядело оно, будто северное сияние возникло среди поля, и я даже сделал несколько фото с ним. Помимо этого, увы, больше ничего из ряда необычного мне не попадалось, потому и на моих фотографиях этих мест были изображены преимущественно пейзажи: горы днем, горы вечером, утром, среди тумана, снега, в пасмурную погоду, и много как еще. Но, вот в такой яркий солнечный день кадры я еще не делал, и поэтому, когда хребты только показались в поле зрения, я расстегнул висевший на шее чехол, достал бинокль и включил в нем режим фотосъемки. Нужные настройки уже выставил заранее, поэтому осталось снизить высоту, и подобраться со стороны дающей наиболее подходящие ракурсы. Знаю, что рискованно, ибо нарушение техники безопасности, и что по шее от майора получу, если та узнает, но никак не могу взять верх над этой своей слабостью. Стараясь не сильно отвлекаться от управления, я смотрел, как высоты выстраиваются в задуманный мною пейзаж, и когда открывавшийся вид стал похож на нужный кадр, я поднял свой бинокль и зажал кнопку затвора, чтобы сделать снимки. На все фотографирование не более пары секунд. Теперь быстренько убираем бинокль назад в чехол, чтоб не мешался, и продолжаем рассекать по небесам, теперь не отвлекаясь ни на что! Тем более, что за хребтами шли территории не настолько живописные. Вряд ли выцветающие, вымирающие поля, многие из которых изрыты воронками от взрывов, можно причислить к красивым местам. На некоторых из таких полей до сих пор стоит военная техника, уничтоженная или просто подбитая, но по каким-то причинам так и оставленная ржаветь на природе. Вот под склонившейся ивой стоит «обезглавленная» САУ, чья оторванная башня лежала рядом; вон чуть поодаль горелая БМП с раскуроченным корпусом, напоминающим вскрытую консервную банку, который теперь использует в качестве опоры какая-то вьющаяся растительность; а вот лежит остов вертолета, знаменитый «хайнд», рухнувший в поле, аккурат между двумя танками, и теперь накрывающий их своими обломанными лопастями, как боевых товарищей; а вон там слева можно еще увидеть вереницу сожженного гусеничного транспорта, похоже, бывшим идущей куда-то колонной. А еще здесь лежит корабль. Не космический, а тот что по морям ходил – обычный грузовой танкер, весь красный от проевшей насквозь ржавчины. Лежит себе, завалившись на бок, прямо посреди поля. Не иначе, как попал в пространственное искривление, которое выбросило его здесь. Из иных примечательностей по эту сторону хребтов оставались только военные и добывающие объекты. Ну, еще есть здоровенный кратер, уже на береговой линии, превратившийся в залив. С одной его стороны даже сохранились развалины чего-то некогда многоэтажного. Если выбросить из головы факты истории, то это место можно назвать красивым: вид обрамленной обрывистыми берегами воды, то весело блестевшей на солнце, то багровевшей лучах заката или отражавшей звезды ясного ночного неба, был действительно завораживающим. Вацлава постоянно удивляется, как у меня вообще могут возникать подобные мысли, ибо ее при виде этого места всегда пробирает жуть, что, в свою очередь, удивляет уже меня – ведь в родных для Вишинской западных краях встречаются и более выразительные «памятники» войны. Но что действительно вызывает у меня страх, так это наши северные моря, чьи просторы сейчас тоже уходили, казалось, бесконечно вдаль, беззаботно играясь с солнечными бликами. Казалось бы, чего может быть страшного в этой водной глади, ведь никаких древних существ, наделенных необычными почти божественными силами и обязательно живущих в таинственных подводных городах, не существует. Здесь достаточно и просто одного вида с высоты моего полета, чтобы осознать масштаб и понять, насколько в сравнении с этими морями, переходящими в океан, ты крохотен, и можешь исчезнуть в нем без следа. Не бездна, но способна поглотить тебя почти также - что и не найдет никто: уж одного человечка-то «сожрать» ей ничего не стоит, ведь кто он такой не фоне монструозных боевых кораблей? Помню, как в школе нам показывали фотографии этих некогда грозных судов, нашедших последнее пристанище на морском дне, среди темноты и холодной воды. Лежат, кто накренившись, кто расколовшись надвое; лохмотья растительности скрывают ржавеющую обшивку, а вид пробоин, которые словно поглощали свет от фонарей, становясь темными провалами, лишь усиливал ощущение, будто перед тобой обреченное на вечные страдания живое создание, а не рукотворная механическая машина. Каждый раз, как вспоминаю эти кадры, то воображение добавляет к ним протяжные завывания этих кораблей, похожие китовьи. Понимаю, конечно, что все это сказки, которые себе же я и напридумывал, но ведь все равно боязно от этого к водам северных морей приближаться. Сложно становилось соображать на уровнях выше примитивного, когда разум превращается в одну мысль, о близкой угрозе, только и ждущей момента, чтобы поглотить тебя и предать жутчайшим мучениям, но сейчас только притворяющейся мирным красивым морем. А адреналиновый кураж подстегивал желание гнать куда подальше, быстрее и выше отсюда. Наверное, точно с такими же чувствами животные бегут из горящих лесов, забывая даже про свои межвидовые распри. Выведя машину на оптимальную высоту, я, снял одну руку со штурвала и потянулся к приборной панели. Сильно дрожащий палец никак не желал ложиться на кнопку запуска сканера, но, спустя несколько секунд тщетных попыток, мне удалось включить этот прибор. Дальше будет проще – остается только следить за показаниями навигатора и счетчика скорости, ведь как бы ни хотелось, но лететь тут надо медленнее, чтобы сканер мог проверить все досконально. Веди самолет, да поглядывай на приборную панель – вот и все дела. Главное, не поддаваться желанию плюнуть на все, да умчаться в сторону суши, которое как попугай на плече, сидит да без конца поклевывает тебя в мозг с завидной настойчивостью. - Отвали! – хлопнул я себя по плечу, отгоняя эту назойливую курицу. Через несколько секунд она вернется, и продолжит свое дело, будто ничего и не происходило. Когда же впереди появляются очертания материковой земли, то настроение резко изменяется, как по щелчку – следует еще одна вспышка восторга, ведь ты живой, выполнил задание на опасной территории, и, что также важно, не дал страху взять над собой верх. Справился, черт возьми! Этот экстаз снова заставлял тело дрожать от переизбытка эмоций, а сердце колотиться как бешеное - сильнее, чем после поцелуйчика от нравящейся девчонки. Но, самое интересное заключалось в том, что действительно опасный участок маршрута, где можно было вправду упасть, проходил как раз через эти земли – наши западные границы. И если электромагнитных вспышек здесь, высоко над землей, можно не бояться, то пересечься в небе с сушителем – дело не из редких. И ведь логично: нечто новое хорошо возникает на останках чего-то старого. Может быть, оно взяло свое начало из тех черных ветвистых коряг, растущих среди полей, где даже летом трава пожухлая. Или от более приятного глазу обычного дерева, которое всего лишь отбрасывает тень навстречу солнцу, а не от него. А, может быть, все дело заварилось в той проплешине чуть поодаль – в пятне черной выжженной земли, где спустя чуть менее века после окончания череды Великих Войн, до сих пор не может зародиться и хиленькой жизни. Или, возможно, из проплешины конкретно не этой, а какой-нибудь другой, которые, наверное, и не перечесть все. Правда, даже с учетом этих и многих других странностей, летать тут совершенно не страшно, и не только благодаря эмоциональному подъему: ведь человек приспособлен природой для жизни именно на земле, а не в воде. Да и, постоянно сменяющийся пейзаж, в отличие от однообразного морского полотна, добавляет полету разнообразия: тут поле, пересекаемое рекой; там большой, как карьер, кратер от взрыва; здесь заброшенные городские руины, среди которых, кажется, поднимался в воздух черный дым – не успел разглядеть… А вот поселок – выстроенные вдоль ветвящейся дороги деревянные домики-избушки, прячущиеся за высоким, тоже деревянным, частоколом. Среди всего этого возвышалась каменная мельница с неторопливо крутящимися на ветру лопастями, отбрасывая длинную тень в сторону распаханных полей рядом. Еще через пару минут полета по правому борту станет виден крупный, как небольшой город, промышленный комплекс. Говорят, каждый день из его ворот по железной дороге отправляли сотни самых разных машин: от легкого колесного транспорта и сельхоз техники до тяжелых танков, вроде «ИС-ов», «мамонтов» или «мастодонтов». Множество строений, иногда поделенных внутри себя на цеха, выстраивались в ровные ряды, а в небо смотрели десятки высоченных труб – и все полуразрушенное, осыпающееся, заросшее растительностью и, местами, обжитое дикими животными. Часть труб уже давно обвалилась под натиском времени и природы. На закате эти виды смотрятся особо впечатляюще – жаль, только, нет возможности пройтись по ним, самолично все посмотреть, да кадров нащелкать, а потом пойти по напоминавшей кровеносную систему железной дороге – продолжать любоваться видами и делать снимки. Эти пути шли параллельно моему нынешнему маршруту, и сейчас, представая перед моим взором в первых лучах заката, казались довольно интересными, чтобы желать пройтись по ним в такое время собственными ногами. Пройтись по заросшим рельсам аж до самой реки, если не дальше. Там, на реке, идет целая череда возведенных параллельно друг другу мостов, согласно количеству железнодорожных путей. На самом деле – ничего особенного, но завораживает: просто еще один памятник былому величию. Сейчас тут обитают какие-то селяне, в хаотичном порядке выстроив себе хлипкие лачуги, из чего попало. Как, и чем живут, особенно по зиме – одним им и известно. А может, давно уже никто и не живет, хотя, сейчас недалеко от берега стоял и вполне исправно крутил лопастями вертолет – обычный грузовой «мишка». Опасное дело, ведь можно так сесть и через пару секунд обнаружить, что вся электроника, вместе с проводкой, выгорела к чертям, неведомым образом. Ах, проклятье! И ведь не даром говорят, мол, помянешь гадость – и вот она, собственной персоной. Сперва часто запищал один из детекторов, раздражая слух своими сигналами об опасности, в такт ему мигал огонек на приборной панели. Но, прежде, чем я успел хоть что-то сделать, огоньки приборов, сразу все, начали хаотично мерцать, словно устроили бунт, а звуковой сигнал исказился, замедлился и наполнился нотками белого шума, становясь похожим на протяжное хриплое завывание. По голове ударила внезапная вспышка мигрени, вместе с легким кружением. Волной нахлынуло ощущение озноба… И резко отпустило – также внезапно, как и нахлынуло. Электроника оправилась от сбоев и вернулась к исправной работе, постепенно начал проходить мой озноб, и пропадать неприятные ощущения в голове. Эта вспышка помутнения была недолгой – всего лишь на пару секунд. Случалось и хуже - когда пересекался с несколькими сушителями, вместо одного, как сейчас, при том еще и довольно хилого: придя в себя, я выровнял самолет, находясь довольно высоко над землей, а не в паре десятков метров от нее. Заодно и голова прочистилась от адреналиново-эмоционального всплеска, будто ведро ледяной воды вылили. Но, сейчас все это было не важно – главное, что самолет по прежнему идет согласно курсу, ведомый мною. Остаток пути прошел без происшествий – я благополучно встретился с Вацлавой в последней точке маршрута, и уже вместе с ней взял курс в сторону родной базы. *** Вернулись мы когда солнце почти полностью ушло за горизонт, а здания отбрасывали длинные черные тени. Чтобы мы видели в возникшей темноте взлетно-посадочные полосы, включили огни, подсвечивающие ее контуры. Все это выглядело, как уровень из тренировочного VR-симулятора, один из тех, что я отточил до идеала, и поэтому сейчас провел посадку без каких-либо ошибок. Остановившись, я окинул взглядом выдвинувшиеся к нам из ангаров буксировщики, заглушил все системы и открыл кабину. Не смотря на поздний час, в воздухе не ощущалась присущая вечеру прохлада. Зато комары налетели, как обычно, и без промедления – словно специально поджидали. Прихлопнув парочку из этих гадов, я помог подоспевшему технику приставить к моей кабине лестницу, и принялся выбираться, под хруст застоявшихся почти в одном положении суставов. Внизу, у газона, уперев руки в боки, стоя на фоне последних солнечных лучей, нас уже ждал дядя Мигель. - С возвращением, детишки, - его голос, как обычно, звучал весело. – Все нормально? Шея, спина не болят? Сонливость есть? - Все в норме, - хором ответили мы с Вишинской. - Самолеты нормально работали? Не шалили? - Никаких проблем, - сказал я. - Да, все справно, - протянула следом и Вацлава. - Хорошо. Тогда отпускаю вас к майору, - с этими словами он махнул в сторону зданий и повернулся к своим коллегам. – Так, ребята: цепляем машины и везем в ангар. Как обычно. Оставив их работать, мы, как было велено, пошли в сторону главного корпуса, по одной из освещаемых уличными фонарями дорожек. Со стороны спортплощадки доносились звуки все еще продолжавшейся игры: удары по мячу и емкие перекрикивания, мол, кто кому дает пас, или кто просто возьмет мяч на себя. В окнах некоторых зданий горел свет, что говорило о том, что не все сейчас смотрели матч, продолжая работать. - Н-да, жарковато днесь, - недовольно сказала шедшая рядом со мной Вацлава, расстегивая молнию своего комбинезона. Чуть-чуть – лишь до тех пор, пока из-за зубцов не показался краешек ее майки. – Что в кабине парилка, что на улице. А мне нормально. Тем более, что капризничать – это удел девчонок. Поэтому не услышала Вишинская от меня слов сочувствия или поддержки, и до главного корпуса мы дошли в молчании. Там сперва на подземный этаж, в оружейную секцию, чтоб сдать пистолет – обычный «вальтер», уже ставшей классической модели, без каких-то наворотов, по одному на летчика. После этого и на доклад к майору можно – на второй этаж, который не подземный. Коридор этажа этого встречал тишиной. Обычно здесь можно слышать чьи-то разговоры, сигналы телефонных звонков, стук клавиатур, шелест бумаги – звуки, присущие кабинетной работе. Отсутствие всего этого казалось несколько давящим, словно сейчас с нами должно что-то произойти, а все замерли, и наблюдают. Где бы этим «всем» еще спрятаться, в пустом освещенном коридоре? Отгоняя прочь дурацкие мысли, я, вместе с Вацлавой дошел до единственной здесь двери, из-под которой еще пробивался свет. Уже и руку занес, чтобы постучать, но так стоять и остался. Что-то было не так, но никак не пойму, что именно и почему эта мысль вообще преследует меня. - Чего встал замрев? – тихонько шикнула на меня Вишинская, переключая на себя мое внимание. – А глядишь теперь с чего? Не нагляделся еще? – нахмурилась она. - Застегнись, - ответил я, кивком указывая на молнию ее комбинезона. – А то опять ругаться начнет. - А? – от услышанного моя спутница нахмурилась еще сильнее, и лишь спустя пару секунд, когда смысл слов оказался усвоен, ее лицо приобрело более спокойное выражение. - А! Справно, да. Можемо, так памятовать я стала из-за стимуляторов? - Лучше к медсестре с этим вопросом обратись. Мое же ощущение чего-то неправильного на этом исчезло, и когда Вацлава застегнула свой комбинезон, я с чистой совестью постучался в дверь. Получив в ответ разрешение войти, я первым переступил через порог, и тут же вздрогнул от резкого перепада температуры: жарковатый воздух коридора сменился на легкий, как ранним утром, холодок, ощутить сейчас который я никак не ожидал. Вошедшая следом Вишинская так вообще подпрыгнула, сдавленно пискнув. Казалось, от такого морозца на ее голове сейчас даже вечно непослушные локоны выпрямятся. Кондиционер у майора сегодня работал сильнее обычного. Сама же она преспокойно стояла возле окна казавшись темным, как тень, силуэтом. В выставленной перед собой раскрытой ладони она держала блюдечко, на котором высилась небольшая чайная чашечка. - Товарищ майор, - поспешил я доложиться, отойдя от короткого «температурного шока». – Летчики Симонов и Вишинская с задания прибыли! Прежде, чем ответить, командир не спеша, будто демонстративно, поставила свое блюдечко с чашечкой на край стола, где царил строгий порядок: в свете небольшой лампы виднелись аккуратные, строго выравненные, стопки книг и папок с документами, а также уложенных в ряд письменных принадлежностей. Единственное, что казалось на этом столе неуместным – стоявшая перед плоским монитором компьютера пиала с конфетами. - Вольно, - отодвинув посуду подальше от краешка, сказала нам майор. Голос ее звучал негромко, спокойно, и, словно бы, равнодушно. – Я слушаю вас. - Все поставленные задачи выполнил, никаких осложнений в процессе не возникло. Во время проверки северных морских границ сканер обнаружил несколько объектов, не видных на поверхности воды. Больше ничего подозрительного на всем маршруте обнаружено не было. - Ясно, - на секунду майор прикрыла глаза, что сделало ее чуть более отличной от куклы, оставленной стоять в одном положении. – Вацлава? - Все задачи изполнены, - подрагивающим голосом начала отчитываться Вишинская. - Никаких сложностей, несправностей, или странностей не углядала. - Самочувствие? – задала следующий вопрос командир. - Никаких проблем. - Все добре. - Никаких осложнений, - все также безэмоционально подвела итог командир. – Вацлава, пока ты была на задании, пришло письмо на твое имя. От родителей, - открыв ящик стола, она достала из почтовый конверт и положила его на стол. - Больше не задерживаю, - с этими словами майор перевела взгляд с нас на свою чашечку, блюдце с которой вновь взяла в свою ладонь. – Ступайте к знахарке. - Так точно! – почти хором ответили мы ей, прежде чем выскочить назад в коридор. - Ох, мразно-то как у нее днесь, - тихонько пожаловалась Вацлава, закрыв дверь кабинета. – Мразнее обычного. Чуть не околела, – продолжая ежиться, она принялась рассматривать свой новый конверт, присланный из дома. Пробежалась взглядом по адресным строчкам, и сразу заулыбалась, забывая про холод. - Пойдем: будет время еще прочитать, - взяв свою спутницу под локоть, я потащил ее вслед за собой. – Сперва заскочу к себе – сразу закину шлемак, чтобы не таскаться, - подняв руку, я продемонстрировал ей свой летный шлем. - Тогда пошли едино, - высвободившись, Вишинская подбросила в руке уже свой шлем. Путь до здания общежитий не занял много времени. На улицах продолжало темнеть, вокруг фонарей виться мошкара, а кругом жужжать комарье. А крем от этих кусачих тварей у меня закончился, о чем я узнал, когда отвинтил на банке с ним крышку распылителя, чтобы вылить остатки на ладонь. В итоге банка отправилась в полет – от тумбочки возле окна, прочертив над моей койкой дугу она достигла противоположной стенки, стукнулась об нее и приземлилась аккурат в мусорное ведро. Не сбился еще прицел – приятно. Следом из тумбочки была взята задвинутая в самый конец прямоугольная, почти как кирпич, упаковка из блестевшей фольги, бежевого с фиолетовым цвета. Раскрылась она легко, позволяя достать на свет небольшой пластиковый подносик, в котором в два ряда были выложены конфеты, в такой же бежево-фиолетовой обертке. «Розанки» - не встречал еще никого, кому бы они не нравились. Дорогие они, конечно, редкие, но вкусные: покрытая шоколадом начинка из двух кремов. На словах может звучать не особенно интересно, но на деле очень вкусно, не говоря о том, что и сами конфеты довольно крупные. Положив одну из них в подсумок на поясе, я задвинул всю пачку назад, в самые недра тумбочки. Теперь можно идти к знахарке. Или не можно? Вновь возникло чувство, что чего-то забыл, но уже не такое острое, как перед кабинетом майора. Незначительное. Встав перед дверью, я оглянулся, пытаясь найти в своей комнатушке забытое. Вот койка, на ней лежит мой шлем с пятнышком блика от фонаря, что освещал улицу за окном; вот возле окна тумбочка, а вот у стены напротив койки стол с хаотично лежавшими на нем тетрадями. Хаос хаосом, но кое-что среди него оставалось постоянным: на углу стола всегда лежал чехол с отцовским биноклем, если я только не брал его с собой, как сейчас. Потом его туда положу. Покинув свою комнату, я быстрым шагом направился к выходу на улицу. В холле, возле коридора женской половины общежитий, меня уже ждала Вацлава, прислонившись спиной к стене, и недовольно скрестив руки. - Позднишься, - с укором сказала она. – И после этого еще и на нас наговариваешь! - Это другое! И вообще, ты могла бы и не ждать, тем более, что я и не просил. Оставив перепалку на этом, мы отправились к знахарке. Жила и работала она в небольшом отдельном домике, подальше от шумной взлетки. Можно сказать: избушка на отшибе, только не из дерева, а из современных стройматериалов. В окне, на фоне света, был виден темный силуэт и самой знахарки, что-то переставлявшей на подоконнике: наверное, растения свои к ночи готовит. Дойдя до крыльца, я запрыгнул на верхнюю ступеньку, и постучался в дверь. - Теть Хельга! Эт мы! – отозвалась следом Вацлава. Несколько секунд возни по ту сторону двери, затем звуки шагов и вот – на пороге перед нами возникает знахарка, смотревшая н нас своим привычным, казалось, что вечно усталым, взглядом. - Чего так долго добирались, - недовольно спросила она, смахивая свисавшую с плеча свою косу из каштанового цвета волос. – От главного корпуса до сюда идти совсем немного. Миловаться, небось, ходили? - Теть Хельга, - пустился я в объяснения. – Да мы просто ре… - Проходите уж: чего на пороге топтаться? – распахнув дверь до конца, знахарка отошла в сторону. – Садитесь – отвар стынет. Войдя в дом, мы сели за стол. В тесноте, да не в обиде – так можно описать здешнее внутреннее убранство. Койка в углу, аккуратно заправленная, стол, за которым сейчас сидели мы с Вишинской, и стеллажи, чьи полки были забиты различными кастрюлями и прочей посудой, иногда деревянной, а не железной, а также банками с то ли соленьями, то ли настойками, то ли и тем и другим. В виду малой площади помещения, все это находилось близко друг к другу, но приятный приглушенный свет придавал всему этому вид уюта – почти как в деревне, куда меня нередко отвозили в детстве. Только здесь и сейчас угощают нас не свежим молоком, а травяным отваром, горьким, как… Даже не знаю, что. На вкус еще более отвратительно, чем водка: ее я попробовал однажды, тайком – тоже гадость противная настолько что никак не пойму, как люди ее вообще пьют. Конечно, спирта, как и чего-то схожего по вкусу в отваре нет, но менее отвратительным это его не делает. Горький… нет – очень горький, ядреный, с травяным привкусом. - Так вот, теть Хельг, - едва не поперхнувшись горьким варевом, возобновил я оправдания. – Почему мы запоздали-то: мне сперва к себе зайти надо было, забрать кое-что, - расстегнув подсумок на поясе, я достал оттуда ту самую «розанку» и положил ее на стол. – Вот, для вас. Вы же нам на самолеты роспись наносите, а она меня сегодня от сушителя защитила, так что здесь сейчас благодаря вам сижу. - Понятно, - вздохнула в ответ знахарка, будто все услышанное ее не радовало. Подойдя к столу, она двумя пальцами взяла конфету, и поднесла к глазам, внимательно разглядывая обертку. – Раз ты решил так, то пусть так будет. Открыв двери одного из шкафчиков, в углу, она положила конфету во что-то стеклянное – наверное, в вазу или блюдечко. Не думал, что ее реакция будет настолько отстраненной: и намека на улыбку не было. Наоборот – лицо такое состроила, будто я совершил страшное преступление. Даже Вацлава, видя все это, притихла, хотя она знатная любительница поболтать со знахаркой, выведать во время распития травяного варева новые секреты: что полезно для сохранения гладких-нежных ладошек, что полезно для сна, что позволит уберечь волосы от обесцвечивания и придать прическе объема, а что позволит снизить ломкость костей… Много всего, касательно здоровья. Но, за сегодня с ее стороны к Хельге не прозвучало ни одного вопроса - мы молча допили отвар и вышли на улицу. - Чего это она так насупилась? – негромко поделился я недоумением с Вишинской, когда мы отошли от домика знахарки на приличное расстояние. – Будто я ей не конфету, а змею принес. - Глядно, день у нее сегодня такой, - ответила шедшая рядом Вишинская, глядя на звезды в небе. – Ты вот что кажи, кде достал их? - Где-где – в магазине. С жалования накопил и у майора заказать попросил. - А мне дашь? - Не дам – все на особый случай. И потом – тебе родители могут прислать. Лучше скажи: пойдешь игру досматривать? Раз она затянулась до столь позднего часа, то матч, должно быть, разгорелся не на шутку. - Боязно заснуть прямо на скамеечке. Глядно, днесь и справно необычно. Такоже, меня письмо непрочитанное ждет. Нет – я к себе иду, спатьки. Ее вид, голос и движения действительно были заторможенными, вялыми, как оно обычно и бывает при сильной сонливости, так что я бы не списывал выбор Вишинской на обиду за «зажатую» конфету. Да и не думаю, что она из людей, способных на такое обидеться. В итоге на развилке, где дорожка расходилась в разные стороны, наши пути и разошлись: она пошла к общежитиям, а я в сторону спортплощадки. Там и вправду шел довольно активный волейбольный поединок: в искусственном свете ламп, под открытым небом, люди в спортивной форме все продолжали перебрасывать мяч, с одной половины поля на другую. Игра проходила в бешеном темпе – участники обеих команд реагировали быстро, движения были отработаны и редко приводили к ошибкам. Временами кто-нибудь из них выкрикивал краткие, не больше пары-тройки слов, фразы, чтобы быстро донести остальным план грядущей распасовки. Играли все с какой-то избыточной самоотдачей, словно это была битва насмерть, а не дружеский матч между соседними базами. Мяч почти не задерживался ни у одной команды, то и дело мечась над сеткой. Это выглядело почти как видеоигра, с агрессивной сложностью. Но сильнее всего мое внимание на себе удерживала бойкая молодая девчушка, примерно моего возраста, шатенка, в отличие от Вацлавы – с более здорового, спортивного и женственного вида фигурой. И личико под стать – милое. Надо ее обязательно сфотографировать, только место получше сперва стоит выбрать. Со скамеечек для зрителей как раз открывался хороший вид, и места много: зрителей, к моему удивлению, было мало. Выбрав место, откуда снимок получился бы наиболее хороший, я, усевшись на скамейку, принялся выставлять в своем бинокле нужные настройки. Это заняло не более минуты, после чего я поднес прибор к глазам, поймал глянувшуюся красавицу в кадр и несколько раз нажал на кнопку затвора. - Твой? – прозвучал рядом робкий голосок. На той же скамеечке, почти на краешке, сидел мальчонка лет одиннадцати-двенадцати, смуглый, с понурыми плечами и словно бы извиняющимся взглядом, направленным куда-то вниз перед собой. Одет он был в обычную повседневную форму, не летную. Совсем новая, без потертостей и прочих следов износа. На воротнике блестели два значка, в виде какой-то из музыкальных нот. - Что говоришь? – переспросил я на всякий случай, убедиться, что вопрос был адресован мне. - Цифровик твой? – спросил он, кивая на бинокль в моих руках. – Модель старая, классика, но на перевыпуск не похожа: у твоей слишком естественные потертости. Не думал, что такими в наши дни кто-то пользуется, когда есть более продвинутые модели. - Это отцовский, - сказал я, махнув биноклем в воздухе. - Здорово! – внезапно, собеседник сильно живился, заулыбался, и взгляд поднял. Мне, наконец-то, удалось увидеть его черные глаза. – Это хорошо, когда ты знаешь своих родителей. А я вот никого из них не знаю. Говорили только, что они были военными, но с фронта не вернулись – поэтому я детдомовский. Меня, кстати, Ишмаэлем зовут, а тебя как? - Стефан. - А расскажешь что-нибудь о своих родителях? Они у тебя оба живы? - Только мамаша. - Почему ты так называешь ее? – теперь он вздрогнул и резко переменился в лице: брови поползли вверх, глаза округлились, словно я нелестно прошелся словом по чему-то очень важному для него лично, да настолько, что аж дыхание перехватило. – Как же так можно, про родных людей? - Как раз потому, что бывают и такие, из-за которых начнешь задумываться, мол, не лучше ли сиротой остаться, чем жить с таким родителем? К тому же, все, кого я воспринимаю, как свою семью, сейчас точно также служат на этой базе. Особенно дядя Мигель: он много интересных вещей рассказывает, и учит тому, чему не успел отец. И в город меня берет, в увольнение. А еще Вацлава… но она сюда решила не идти. Да даже наша не по годам сварливая медсестра, или, чего уж там – сама майор, чужими людьми не кажутся. Вот даже с ними как-то сроднился за проведенное здесь время. - А сколько ты уже здесь? – собеседник вновь резко переменился в настроении, опять загоревшись детским любопытством. - На вылеты отправляют? - Отправляют. Ты ведь только-только базовое образование получил, и сразу в авиацию решил пойти? - Ага, - кивнул он. - Как и я, собственно. Но сразу тебя никто за штурвал не посадит, даже к симулятору не подпустят, - сказал я, переводя взгляд на продолжавшую кипеть игру. Бойкая красавица как раз в тот момент провела атаку, ударив по мячу в прыжке. - Сначала будешь теоретическую часть учить: тут уже нужно индивидуально надо смотреть, сколько по времени займет. Потом, если не завалишь экзамены, то уже будешь в «VR» учиться, и если пройдешь этот курс как надо, то там уже и до настоящего самолета дело дойдет, но, сперва, учебного. Тем временем матч на поле прервался: команда наших гостей пропустила мяч и теперь решила заменить пару своих игроков, среди которых была и она – та самая, с которой все взгляда не могу отвести. Идет в нашу сторону, распуская на ходу собранные в хвостик на затылке волосы. Остановилась рядом, возле одной из соседних скамеечек, расстегивает оставленную на ней спортивную сумку, да говорит: - Иша, заменишь меня? Столько играем, что я немного подустала. - Конечно! – оживился мой собеседник еще сильнее. – Спрашиваешь еще! Вскочив на ноги, он помчался, занимать освободившееся место на поле. У нашей команды часть состава тоже заменили игроки со скамейки запасных, как я заметил краем глаза, ведь все мое внимание занимало не слежение за матчем. - Привет, - улыбнулась мне незнакомка, вынимая из сумки джинсовую куртку, истертую во многих местах чуть ли не до бела, но, не смотря на явно немалый возраст – гораздо больший, чем у своей владелицы – остававшуюся целой, без прорех. Следом за курткой она достала старомодную кепку, красно-белую, и надела ее на голову, козырьком назад. Только перчаток с обрезанными пальцами не хватает для полноты образа. - Замри! – скомандовал я, снова поднимая бинокль. Незнакомка, сохраняя улыбку, приосанилась: спину и плечи ровнее, грудь вперед, одна рука на талии, вторая возле лица, пальцы показывают перевернутую на бок букву «V». – Превосходный кадр! - Тогда буду ждать свою копию, - подмигнула она, усаживаясь рядом. - Хорошо, пришлю, как сделаю. На чье, кстати, имя, присылать? - Эльбы Уокер. - Эльба? Это твое имя? - Ага. Тоже считаешь неподходящим мне? - Верно. Встреча на Эльбе – событие знаковое. Вроде и правильно все было, что такие союзники так приятно встречали друг друга, но зная, как история извернется в ближайшем от того дня будущем, то выглядит это событие больше как мрачная ирония, особо извращенная. Я бы такое имя сменил при первой же возможности. - Ты не первый, кто говорит мне подобное, но я все равно люблю свое имя, - продолжала улыбаться собеседница. - К тому же, оно довольно редкое и звучное, чтобы привлекать побольше внимания: как раз то, что нам и нужно. - Ах, ну да, вы еще и симфонисты. - Точно! Правда, я ни на чем не играю – я вокалистка, вместе с Маэстро, который еще и дирижер! Ты мог бы нарисовать нас, по кадрам выступления? Вы же художники! Или ты только по фотографии? - Рисую, но не особо хорошо. Некоторые говорили, что получается неплохо, но это были либо мои коллеги, либо совершенно незнакомые люди, которые вообще не умеют и не пробуют. Пусть Вацлава – ты ее не знаешь – и научила меня кое-каким секретам, но у меня до сих пор даже базовые вещи получаются так себе. Сейчас продолжаю экспериментировать, пытаясь выработать подходящий стиль. Вот Вацлава смогла бы: у нее хорошо получается, но, правда, она не особо и любит рисовать… На этом разговор постепенно перешел на обсуждение коллег, а потом и на другие будничные темы. Сидели и болтали, смотря матч. Временами я продолжал делать еще снимки. Игра продолжалась еще минут сорок, прежде чем обе стороны решили сойтись на ничьей. Перед тем, как занять свои места в автобусе до родной базы, команда гостей, вместе с нашей, была запечатлена на совместном фото. Проводив взглядом удалявшийся автобус, постепенно превращавшийся в порхавший по дороге огонек, я пошел в сторону общежитий, чувствуя, как в голове начинают роиться мысли, подводящие итоги вечера. Пусть я пропустил почти всю сегодняшнюю игру, не говоря о самом участии, но зато познакомился с такой красавицей! Лучше может быть только тоже самое, но без одной мысли, что не давала покоя, как холодная иголка – реакция знахарки на предложенную мною конфету. Она, конечно, была тоже из тех людей, кого нечасто видишь улыбающимися, но к нам относилась всегда доброжелательно – а сегодня будто майор в нее вселилась, или покусала: словно я не дорогую сладость, а гадюку притащил мутировавшую. Попавшее в поле моего зрения крыльцо общежитий прервало мои размышления. Остановившись перед первой ступенькой, я посмотрел на небо – сегодня оно было ясным, но ответов понятное дело, там написано не было. Лишь густая россыпь звезд. Может, я опять много думаю там, где этого не нужно? Может, как сказала Вацлава, у знахарки просто день сегодня какой-нибудь необычный, вот ей настроение так и перемкнуло. Такое поведение для женщин вообще не редко, а мы потом еще и голову ломаем, думая, от чего и почему. Наверное, будет лучше просто не заморачиваться с этим, тем более, что никакой катастрофы не случилось. И небо, наверное, потому сегодня и ясное, словно хочет подтвердить эти мысли. Так что да – вечер выдался чудесный. И будем надеяться, что все происходящее с нами приведет только к лучшему.