Человек из машины

Следующее утро началось, как обычно: подъем в установленное время, умывание, затем зарядка, которая сегодня опять пройдет на улице, ведь погода такая же прекрасная, как и вчера. Еще б шея моя не болела - и было бы совсем идеально. - Ничого у меня не болит, – ответила на мой вопрос Вацлава, возившаяся на ходу с узлом своей повязки на голове, не дававшей волосам спадать на лицо. Кстати, не видел я ее прежде в таком спортивном костюме - новый, похоже, светлый, хорошо сочетается с цветом волос. – Потребно справно лежать, когда спишь - и болеть не будет ничого! Дав мне вот такое наставление, она, ускорив шаг, поспешила вперед по дорожке, ведущей на плац. Уже во время самой зарядки я заметил, что движения Вацлаве даются не так хорошо, как обычно, да и лицо она часто морщит. После зарядки пробежка, потом немного времени, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Затем строиться, узнать кто, и по каким причинам отсутствует, и снова на плац, дружным строем, в ногу. На плацу, под чутким взглядом майора, перестраиваемся в шеренгу. - Товарищ майор, – сделал шаг вперед ответственный за личный состав, Клим Кузнецов: короткостриженый русый лейтенант, тридцати с небольшим лет, неприметной внешности. – Личный состав построен. Сержанты Эрик Янушев и Тарас Черных отсутствуют по причине болезни. Все остальные - на месте. - Вольно, лейтенант. Вернитесь в строй, – как и в любой другой день, майору не был присущ, казалось бы, обязательный для всех командиров «гром» в голосе. Звучание ее слов больше схоже с колючим ледком, что покрывает узорами окна в морозный день. – Распорядок на сегодня... Щурясь от яркого задорного солнца, я слушал майора. Прохладный утренний ветерок легонько коснулся ее уложенных в безупречно ровное каре волос - очень картинный вид получился: фото бы какое красивое получилось! Очень жаль, что такой момент останется незапечатленым, из-за чего остаток распорядка пришлось дослушивать скрепя сердце. Первым в списке дел на сегодня значился уход за территорией: проверить газоны на предмет мусора, подмести дорожки, провести уборку в некоторых зданиях. Обычное еженедельное мероприятие. Но сперва - завтрак. Получив у крыльца столовой команду заходить, мы, руша весь строй, направились внутрь здания. Я подошел к одной из раковин и налил в висевший под краном ковшик воды. Намочил руки, намылил их, растер, чтоб точно нигде грязи не было, и снова окунул ладони в воду, чтобы и мыла на них не оставалось. Затем вылил воду в раковину, подержал руки над сушилкой, и вперед - завтракать неаппетитного вида комковатой кашей. Каша была пусть и сладкая, но невкусная, постоянно прилипала к небу. Что сейчас, что в мои первые дни здесь - а неприятна такая стряпня одинаково, но ты либо ешь, что дают, либо не ешь вовсе. Рядом звякнула еще одна тарелка с такой же кашей, поставленная рядом. - Стефан, – уселся напротив меня Клим. – Ты сегодня, по графику, по общежитию дежурный. Помнишь? Помнил я, конечно. Да и как забыть, если график этот на стене висит, что по многу раз на дню его вижу. Дежурство по общежитию значило обычное мытье полов, и, иногда, окон. Ничего сложного, ведь у нас полы ощутимо чище, чем в общежитии гражданского персонала, основную часть которого составляли техники. Выполнение возложенных обязательств я планировал начать сразу после завтрака, да только стоило спуститься с крыльца столовой, как просигналили часы на моем запястье, что сообщение кто-то прислал. Достал я из чехла на поясе планшет, проверять: кто мне там что пишет. Оказалось, что майор приказывает явиться к ней незамедлительно. Причина не указана. Неужели, она узнала, что я делаю снимки из кабины самолета, прямо в полете, чем нарушаю технику безопасности? Иначе, с чего бы меня еще к себе вызывать? Не благодарность же высказывать, что обычно делают публично, на построении. Вот чувствую: неприятное мне что-то предстоит. Только что и за что? Да чем бы оно ни было - а ноги уже отказываются двигаться, будто обрели собственный разум. Но, против приказа тоже не пойдешь, и трусом прослыть - дело позорное, недостойное всех тех вещей, что уже пройдены. И вообще - страх страхом, а опасность нужно встречать лицом к лицу: ведь мы же летчики! Как я в настоящем-то бою буду, если стоять держать ответ перед командиром не могу? Так что, ноги, вы тоже бойтесь, но все равно несите меня навстречу судьбе: главный корпус, второй этаж. При свете дня это место не нагоняло неприятных чувств, а звуки щелчков по клавиатуре, доносившиеся из-за неплотно прикрытых дверей некоторых кабинетов, говорили о присутствии людей рядом. Остановившись перед кабинетом майора, я постучал в дверь. В ответ прозвучало разрешение войти, и уже через пару секунд я предстал перед командиром, отчитываясь ей о прибытии. - ...летчик Симонов, по вашему приказу, прибыл! – только после этих слов меня начало охватывать ощущение легкого морозца: кондиционер работал как всегда, вызывая легкую дрожь по телу. - Вольно, – неспешно ответила майор, сидевшая за компьютером. В линзах ее очков отражалось изображение с монитора: похоже, что открытый текстовый файл. Прическе был возвращен привычный выровненный вид. Главное, подобающий вид сохранять и мне самому: глядишь, а поможет не стушеваться перед упреками и отделаться меньшей кровью. – Скажи мне, Стефан: во время вчерашнего вылета, над морской границей замечал ли ты корабли, находившиеся вне действия сканера? - ... - Я неясно выразилась, Стефан? - Виноват! Так точно: во время вчерашнего осмотра участка северной морской границы, в нескольких местах были замечены корабли, принадлежность которых установить не удалось в виду большого расстояния. - Укажи мне места и количество, – на стол легла небольшая карта, где я указал, что и где видел, а майор быстро записывала все на листочек. Надеюсь, вспомнил все правильно и нигде ничего не напутал. - Разрешите спросить? – поинтересовался я, указав все, что помнил. - Спрашивай, – не глядя на меня ответила командир, убирая карту в ящик стола. - Те корабли вражеские? - Я не располагаю сведениями об этом. Возвращайся к своим обязанностям. *** Мыть полы в общежитии мне сегодня предстояло в паре с Терезой: я мужскую половину, а она женскую. К моему приходу она почти закончила подметать свою часть. Вооружившись такой же метлой, я принялся за уборку. Сперва подмести, затем набрать воды в ведро, взять швабру с тряпкой, и перейти ко влажной части работы. Пусть техпрогресс давно позволяет человечеству производить моющие машинки, да, только, и о ручном труде забывать не стоит - вот уборка и относится к тем делам, что делают по-старинке. В школе, помнится, мы и растения сажали, и табуретки из дерева делали: сперва сами детали изготавливали, а потом собирали. Правда, часть навыков за годы без практики уже подзабылась. - Какой-то ты сегодня медлительный, Стефан, – заметила Тереза, в чьем голосе слышались нотки подшучивания. - С новой девочкой вчера познакомился, и теперь думать ни о чем больше не можешь? - Что? – я едва не уронил выжимаемую тряпку в ведро. – А, нет-нет: ерунда одна вспомнилась, и теперь из головы не идет. - И что же? – продолжая хитро улыбаться, Тереза склонила голову набок. - С какой стороны лучше начинать есть рогалик с шоколадом? Говорю же, что ерунда, но такая прилипчивая... В дальнейшем я пытался сильнее сосредоточиться на работе, я пытался работать в более быстром темпе, но труд, как к нему ни подходил, не выбивал из головы навязчиво сидевшую в голове мысль: неужели грядет? Недавний разговор с майором, оставалось ощущение, на сей раз был не с проста. Я и прежде много раз видел далеко за зоной действия сканера корабли, и порой, по аналогии с сегодня, докладывал о них, с указанием мест, но сейчас... Сейчас вклинилась в голову мысль, что сегодняшний вызов имел за собой более серьезные беспокойства. Ни с того ни с сего, как гром средь ясного неба. То, что все полы мы вымыли, я понял, когда после очередной выжимки тряпки не обнаружил неубранных мест. Значится, остается только положить инвентарь на место, и отправиться к Климу за новым поручением. Он отослал меня на помощь Вацлаве, проверять территорию вокруг взлетно-посадочных полос. Вместе с ней мы шли и смотрели, не лежит ли среди всей этой травы, до колена высотой, какого мусора. Рядом с нами бегала Ярма, виляя хвостом - похоже, думала что сейчас кто-то из нас достанет теннисный мячик, чтобы потом мы его кидали, а она нам приносила назад. - Вот скажи, Слава, а что если завтра война? – перевел я взгляд с пыльной растительности под ногами на Вишинскую. - Значит, боевать будем. Затем мы здесь и находимся, – посмотрела та на меня, недовольно хмуря брови. Блики на круглых линзах очков Вацлавы скрывали за собой ее глаза. – Что ты опять глупости всякие спытываешь? - Сон сегодня приснился, будто война началась, – продолжил я шествие по траве. – Подумал тогда, что теперь взаправду придется стрелять, и заново в случае гибели, как в виртуальном симуляторе, уже начать не получится. Н-да, на словах это кажется совсем блеклым. - Ну так и не началась сейчасно, – улыбнувшись, она положила ладонь на голову ткнувшейся ей носом в бок Ярме. – Вот и не мысли о ней. - Замри, – облака в небе скрыли за собой солнце, и с очков Вишинской исчезли блики. Делая несколько шагов назад, я достал из чехла бинокль. Включил фоторежим, поймал в кадр Вацлаву, вместе с собакой: они обе стояли в траве на фоне уходящего за горизонт поля. Сетчатая ограда позади них только вид портит, но выглядит неплохо. - После уборки распечатывать пойдешь? – спросила Вацлава после отснятия кадра. - Пойду. Ты со мной? Осмотр территории всегда был делом затратным в плане времени, ведь взлетно-посадочные полосы довольно протяжны. По этой причине его всегда заканчивали всем летным составом: кто завершал порученное задание, приходил сюда. Исключением не стал и этот день - плановый уход за территорией заканчивали все вместе. После этого, когда дальнейшее время оставалось в нашем распоряжении, мы с Вишинской отправились к дяде Мигелю - ему на сегодня предстояла работа с документацией у себя в кабинете, а значит путь снова вел меня в главный корпус. Сам дядя Мигель был только рад поводу оторваться от работы с отчетами. Подключив через переходник бинокль к его компьютеру, мы начали смотреть фото. Отснятые пейзажи, почти все, по моей просьбе удалялись: каждый раз, когда тот или иной вид предстает перед глазами напрямую, то так и просится быть запечатленным, ведь при таком-то солнце или небе ты его еще не фотографировал, а когда глядишь на это все с монитора, то задаешься вопросом - зачем хранить столько кадров с одним и тем же? Снимки с людьми наоборот, оставляли почти все: иначе, когда мы еще увидим, к примеру, улыбку на лице приветливо машущего нам из кабины самолета Йозефа, все остальное время пребывающего в недовольном хмуром настроении, чем очень походил на нашу майора; или когда в следующий раз Франтишека пригласят в галерею, представлять свою работу на выставке художников? Или вот Нэнси играет с Ярмой - просто частичка повседневности. А вот мы всем летным составом на посадке деревьев, близ одного небольшого городка - все вместе, группами и по отдельности, кто с лопатами, кто с саженцами. Вон и кадр со мной, держащим руку на стволе только что пересаженного деревца. А вот здесь уже наши техники, устроил в поле соревнование по какой-то своей игре, наподобие футбола. Вот кадр, где Ада демонстрирует косички, делающие ее похожей на большого ребенка - в тот день она захотела немного подурачиться. - А это еще кто? – сложив руки под грудью, поинтересовалась Вацлава, когда дошла очередь до фото со вчерашних соревнований. - Это музыканты к нам вчера приезжали, выяснять, кто лучше играет в волейбол, – ответил техник, нажимая на кнопку проявления фотографии. - Зря вчера не пошла, – сказал я. – Познакомилась бы с Эльбой: вы бы хорошо сдружились. - Это с кторой ты здесь стоишь? – покосилась Вишинская на снимок, где были мы вдвоем с Эльбой. – Ей кроме старого тряпья надеть было нечего? - Стиль у нее такой, под девяностые, – пояснил ей я. – Когда в моде были джинсовые куртки и яркие кепки козырьком назад. Эту фотографию, как и прочие со вчерашнего состязания, распечатали сразу в двух экземплярах. На этом перебор кадров закончился, и дядя Мигель достал с полки шкафа объемистый альбом с погнувшимися углами и старыми черными пятнами на обложке. Вместо того, чтобы сразу открыть последнюю страницу с фото, мы снова пролистывали его от начала и до конца: с первого снимка нам дружно улыбались пилоты, прямиком из училища, среди которых был и сам дядя Мигель, совсем молодой и без бороды, и мои тогда еще не поженившиеся родители, и другие летчики, часть которых также служит в нашей части и по ныне; еще несколько кадров показывают то разные моменты из повседневности, то моменты со значимых событий, как учения, соревнования, праздники, свадьбы; а вот и первое фото с майором, хотя до такого звания она на тот момент не дослужилась - стоит на фоне монумента, олицетворяющего Родину, а рядом с ней еще двое: наша знахарка, тогда старше меня нынешнего года на два-три, и неизвестный мне молодой человек в черном пиджаке, внешностью очень сильно схожий с майором. Сама командир выглядела также, как и сейчас, без каких-либо изменений - прошедшее время не сказалось на ее лице, не забрав молодость, и само его выражение оставалось почти неизменным. Далее шли кадры, датированные периодом войны - здесь на лицах людей оставалось куда меньше от былой радости жизни. Но некоторые продолжали демонстрировать позитивный настрой, приветливо махая рукой из кабины самолета, или с улыбкой показывая на перебинтованные раны; или гордо показывали на украшавшие борта самолетов ряды звездочек или рисунки. А вот на кадрах с похорон или поминок улыбок не было. Военное время сменилось миром: памятники ушедшим, награды выжившим, возвращение к мирной рутине, новобранцы, опять повседневность, учения, свадьбы, выставки, соревнования... - Места еще на многое наберется, – подвел итог техник, вложив в альбом последний снимок. Забрав свои копии фотографий, мы с Вацлавой оставили его. - Что теперь будешь делать? – спросила Вишинская, когда мы оказались в коридоре. – В кружок пойдешь, дорисовывать? - В тир, раз уж мы здесь: я на этой неделе еще нормативы не сдавал. - Тогда готовься: пощады днесь не жди! - Хочешь взять реванш? Не возьмешь. - Ну-ну, то мы глянем еще! Яркие лампы на потолке подземного этажа, где располагалась стрелковая секция, делали голые серые стены на вид не сильно унылыми. Эхом отражались звуки шагов, жужжали работающие лампы, гулко завывали ходы вентиляции. И как только наш интендант умом не тронулся, день ото дня работая в подобной атмосфере? На его месте я бы хоть музыку включал, чтобы окружающее звучание не казалось давящим. А то заходишь, и будто в бункере ядерную зиму пережидаешь - складывается такое ощущение - когда всем нужно ходить максимально унылыми и максимально экономить на всем. Из оружия нам полагались пистолеты и револьвер. Последний только в рамках учений, для разнообразия. До ПП и автоматов мы пока не доросли. Два «браунинга», и по два полных магазина к ним - пока довольствуемся этим. - Что ставишь? – подойдя к выбранной стрелковой дорожке, за номером один, Вацлава положила на стойку свой пистолет и посмотрела на меня. - А ты что ставишь? – я занял вторую дорожку. Зарядил оружие. - Хо-хо, победителю не потребно делать ставку! – задрав нос, Вишинская картинно уперла руку в бок. - Иными словами, тебе опять нечего ставить. - Как уже рекла: днесь проигрыш не в моих планах, – она развела руками, все также по-театральному картинно. – Зато какие добрые ты конфеты вчера знахарке носил: парочка таких добре украсит мою победу. - Ставлю одну. - Две. - Одну. - Две. - Ты еще за прошлый раз мне ничего не отдала, а еще две просишь. - Ну, пусть буде так: давай едину. - Договорились. Я стреляю первым. Надев наушники, я снял «браунинг» с предохранителя, и прицелился в распечатанный на бумаге контур человека, с круглой разметкой на груди. Старался бить прямо в сердце. - Восемьдесят семь баллов, – подвела итог Вишинская, когда механизм под потолком привез к стойке мою мишень. Большая часть попаданий легла ближе к печени, чем к сердцу. Пару раз еще угодил в легкое. – Теперь мой черед. Вскинув оружие, Вацлава зажмурила левый глаз так сильно, что ее лицо начало выглядеть будто бы ехидно ухмылявшимся. И все та же манера держать пистолет - каждый раз удивляюсь, как вижу - направленные вниз локти находились близко друг к другу почти соприкасаясь, как, если бы Вишинская молилась, или стреляла из пулемета «максим». Целилась она сегодня перед каждым выстрелом секунд по пять, когда у меня же на это уходило максимум две. - Итог: восемьдесят три, – подсчитал я, смотря на рой отметин в области желудка. Кучность попаданий у Славы оказалась побольше моей, стоит признать. – И ты еще хотела взять реванш? - Ну-ну, Стефи, ты улыбайся-то не сильно, ведь у меня в запасе еще целый магазин! На второй раз мы чередоваться не стали и вели огонь сразу вдвоем. Отстреляв боекомплект, я хлопнул по кнопке рядом, и мишень поехала ко мне, легонько развеваясь и покачиваясь на ходу. Попадания, относительно сердца, опять оказались смещены в сторону печени. Только подсчитал баллы, как пришла в движение мишень Вацлавы. - У тебя сколько? – поинтересовалась та, едва я подскочил к ней. - Восемьдесят четыре. - А у меня, – Вишинская повернулась к мишени, и начала торопливо считать свои попадания, что на сей раз кучковались к сердцу ближе, чем в прошлый. – Восемьдесят пять! Ха-ха, ну и кто из нас стрелять не умеет? - Общая сумма баллов у меня все равно больше. Предлагаю решить спор еще одной победой. Сдав «браунинги», магазины и стреляные гильзы, мы взяли у оружейника револьвер и коробку патронов, коих было тридцать штук. Первые семь - мои. Зарядив барабан, я задвинул его на место и вскинул оружие. Взвел курок. Черная мушка, со светлой фосфорной точкой, подрагивала, упрямо не давая мне навестись точно на десятку. Задержка дыхания ситуацию не улучшила, но дальше я ждать не стал и сделал первый выстрел. Отдача была гораздо сильнее, чем у пистолета, и ствол увело ощутимо вверх, сбивая весь прицел. Снова взвожу курок и пытаюсь поймать на мушку центр мишени. Снова стреляю - и так, пока в барабане не закончатся пули. Счет: пятьдесят шесть. Вацлава, в свою очередь, набрала шестьдесят. Совсем я расслабился - нужно взять себя в руки, ибо нельзя оставлять Вишинскую с победой после таких дерзких заявлений! - Итак! Четырнадцать и сто твоих, против моих... – уперев руку в бок, Вишинская нажала на кнопку. когда подъехала мишень, она все также картинно начала подсчитывать стволом револьвера попадания. – Пятьдесят четыре? Что? – притопнув ногой, Слава, не убирая со своего бока ладонь, теперь сжавшуюся в кулак, пересчитала отметины на мишени. – Хех, судьба продолжает тебя баловать, Стефи. - Ты, Слава, так быстро сдаешься, что даже не интересно, ведь счет у нас равный, а в запасе осталось еще два патрона. - Ой, кто бы говорил про сдаваться, Стефан. Заряжай, несдающийся. Взяв револьвер, я откинул барабан, высыпал пустые гильзы в коробочку, и зарядил свой патрон. Взвести курок, хват покрепче, вдох поглубже, мушку к центру. Плавно вдавить спуск. - Ну и как волишь это считать? – нахмурившись, поинтересовалась Вацлава, вместе со мной разглядывая отметину на мишени. Пуля прошла ровно по границе, между девяткой и десяткой. - Как твою обязанность попасть в десятку, если хочешь победить. Со своим выстрелом Вишинская тянула, целясь аж с полминуты. Я специально отошел в сторону, чтобы не мешать. После выстрела подскочил назад. Вместе мы неотрывно смотрели, как покачиваясь приближался нарисованный человеческий контур с круглой разметкой. Будь это человек настоящий, то он бы сейчас захлебывался собственной кровью, начавшей заливать правое легкое. Пуля угодила в девятку, в том числе и в саму цифру, напечатанную на мишени, оставив от от той только нижний хвостик. - Ничья, – подвел я итог, вешая наушники на место. - Но даже если округлить твой последний выстрел в меньшую сторону, то в общем счете ты меня обгоняешь на один балл, – высыпав из барабана стреляный патрон себе в ладонь, Вацлава принялась ровно расставлять в коробочке пустые гильзы, как они стояли ранее, еще будучи полноценными патронами. Взгляд от этой коробочки она не отводила. – Что теперь будешь делать? В клуб пойдешь, дорисовывать и к турниру готовиться? - Нет. Сейчас другие планы. Ведь в чехле на поясе, вместе с планшетом у меня лежат фотографии. Их я выложил на стол, когда пришел к себе в комнату несколькими минутами позже. Так, альбом. Как и всегда - он лежит в углу, украшая своей блестящей обложкой небольшую стопку книг, чьи переплеты были на вид непримечательны и невзрачны. Часть снимков я переложил в него. Затем взял из другой стопки лист бумаги сдвинул немного творческий беспорядок, уселся за стол и взял ручку. С чего бы начать? Может: «Дорогая Эльба...»? Нет - так пишут только близким людям. «Привет, Эльба»? Слишком по-детски. «Здравствуй, Эльба». Да, вот так подойдет. Только, дальше написать что? Как дела, может, спросить? «Здравствуй, Эльба. Как идут твои дела? У нас все хорошо - ждем, когда сможем приехать к вам на следующий турнир, еще фотографий наснимаем. А пока присылаю тебе снимки с предыдущего». Неплохо, но надо еще что-нибудь добавить. Спросить, когда концерт давать будут? Как бы не показаться слишком навязчивым с такими вопросами - лучше приберегу такое для другого раза. А что, если предложить ей встретиться в увольнительные? Нужно будет только согласовать день. Хотя нет - так еще более настойчиво. Может, лучше вообще не стоит сразу ломиться, и сперва посмотреть, что Эльба ответит сама? Точно, так и поступлю. На первый раз пусть буду краток. Положив в конверт письмо с фотографиями, я отправился к почтовому ящику. *** После обеда я пошел в, как мы его называли, клуб - отдельный небольшой домик - мы там рисовали, ибо в каждой военной части должна быть своя культурная программа. У нас это был кружок рисования. Правда, собственные художества я бы назвал далекими от выдающихся, особенно на фоне работ остальных. Сколько ни учат, а все не могу передать правильное положение объекта в пространстве, либо пропорции неверные, либо еще что другое. Поэтому я отошел от попыток реалистичного изображения человека в сторону изображения мультяшного, близкого к восточным «чиби». Поставив в уголке мольберт - хотя на столе работать было бы проще, но нельзя, ибо не по правилам - я взялся доделывать рисунок, начатый позавчера. Это снова была та юная девушка из одного старого сериала, ныне причисленного к классике своих жанров. Набросал поверх безликого силуэта старомодную школьную форму, ту, что еще была с передничком, и пытался потом ее изобразить. Сделаю так - и на вид вышло не очень. Сделал эдак - так тоже не то. Чего только не перепробовал: и отдельные детали править, и переделывать все почти с нуля, и штрихи по разному наносить... Но результат оказывался либо вкривь, либо вкось. Истер, в итоге, бумагу так, что карандашные штрихи начали сами собой получаться размытыми. Сложив испорченный листок, я убрал его в карман, где уже теснился искусанный теннисный мячик. Затем, как и прочие доселе рисовавшие, поставил сложенный мольберт на положенное место. На сегодня был запланирован турнир по шахматам, должный начаться через несколько минут. За то время, пока мы сдвигали в центр помещения столики, расставляли стулья и размещали на досках фигуры, в клуб прибыло еще несколько человек, большей части которых сегодня была отведена роль зрителей. Всего нас собралось немногим меньше двадцати человек, разных возрастов и званий. - Так, все участники на месте, – самому себе сказал стоявший в углу Клим, сверяясь с блокнотом в своих руках. – Почти все. А до начала осталась минута. Царивший в здании легкий гомон стих, но причиной тому были не слова лейтенанта. С улицы стал слышен перестук шагов, равномерный, неспешный, негромкий, но в то же время и отчетливо различимый - вот почему все замолкли. По мере приближения шаги звучали все громче и отчетливее, пока не остановились на крыльце. Спустя пару секунд тишины дверь открылась и в помещение вошла майор, хранившая на лице неизменное холодное выражение. - Все участники пришли? – с порога спросила она, окидывая всех собравшихся взглядом. Один из стоявших рядом летчиков закрыл за ней дверь. - Так точно, все в сборе, – кивнул лейтенант, убирая свой блокнот во внутренний карман. - Тогда не будем терять времени, – прислонив свой сложенный зонтик к ближайшему шкафу, майор прошла в центр помещения. – Определим жребием, кому с кем предстоит играть. Ради этого пришлось изорвать на кусочки лист бумаги. В первом туре мне было суждено сразиться с ней, майором. - Ходи первым, – подошла она к одному из столиков и заняла место со стороны черных фигур. Когда прозвучала команда начинать, я сделал первый ход. Майор, не тратя и секунды на раздумья, взяла одну из своих пешек и с легким отчетливым щелчком поставила ее на новую клетку. Вскоре обе стороны начали нести первые потери, но мое войско все же продолжало увеличивать количественный перевес. Над своими ходами я думал долго, порой по нескольку минут, исходя из цели сохранить как можно больше фигур и минимизировать риски. Командир, в свою очередь, ходила сразу же, не сомневаясь, и будто бы бездумно принося в жертву даже крупные фигуры. Чем дольше шел поединок, тем меньше становилось ее войско. Под конец короля майора защищала лишь пара бойцов. А еще через несколько ходов я обнаружил, что загнал своего собственного короля в безвыходное положение, и оставалось только принимать факт о поражении. - Слишком предсказуемо, Стефан, – подвела итог командир, поднимаясь со своего места. Во второй тур я не прошел, а дальнейшие поединки смотреть не хочется - вряд ли кто-то победит майора. Да и вообще - я принять участие в этом турнире только из вежливости согласился. А, поскольку, из игры я выбыл, то дальнейшее мое присутствие здесь необязательно. Тихонько, без лишних слов, покинул клуб и пошел к ангарам, где, как оказалось, во всю шли работы: вокруг самолетов суетились техники, особенно возле стоявшего в центре «ЯК'a». Стоявший в стороне дядя Мигель, перекрикивая множественный лязг металла, отдавал команды, кому что делать. Пройдя к стеллажам возле стены, где громоздились инструменты и прочие нужные для работы вещи, я взял с одной из полок старую консервную банку, что использовали как пепельницу. В любом случае, мне ее можно брать без спросу - главное, чтобы назад потом поставил - и отвлекать техников на ненужные вопросы я не стал. Снаружи шум здешних работ был слышен куда слабее, хотя от ангара я не отходил - просто вышел на улицу и встал у ближайшего угла. До сюда вполне ясно доносились звуки ударов по мячу и короткие прерывистые крики, шедшие со спортплощадки: тоже играют, а громче и чаще всех там голосила Вацлава. Поставил я банку на асфальт, и достал из кармана сегодняшний неудавшийся рисунок. На покрытом линиями сгиба листке замерла безликая девушка, должная по задумке смотреть ввысь, в небо. Ее школьная форма, изображенная с нарушением законов перспективы, хранила на себе следы множественных потертостей от ластика и особо сильно отпечатавшихся на бумаге штрихов. Снова сложив листок по всем линиям, я разорвал его надвое. Затем сложил обрывки вместе, и разорвал еще раз, затем еще и еще, пока совсем мелкие кусочки не остались. Затолкав все это в банку, я поджег зажигалкой единственный крупный обрывок и положил его поверх остальных. Огонек, охватив новую добычу, заполыхал еще сильнее, чтобы вскоре иссякнуть также быстро, как и разгорелся. Подошедшая ко мне Ярма, томным взглядом наблюдала за увивавшейся к верху струйкой дыма. - Ну, а ты чего? – положил я руку на голову собаке и поскреб ее за ухом. – Опять играть хочешь? Когда дымок перестал идти, я подобрал банку с асфальта и отнес ее на прежнее место, не забыв перед этим вытряхнуть пепел в ближайшую урну. Работы в ангаре, тем временем, продолжались, и, похоже, не затихать им придется долго. Техники закончили обхаживать вывезенный в центр «ЯК», но вместо того, чтобы быть отбуксованным на прежнее место, тот наоборот, поехал к выходу на взлетную полосу. Проезжая мимо, пилот махнул мне рукой из кабины, на что я ответил кивком, а Ярма задорным лаем. Выкатился самолет на взлетную полосу, да так и остался там стоять. Похоже, что именно так и было запланировано, иначе механики тут же бы ринулись на взлетку, выяснять причину неполадок, вместо того, чтобы выкатывать на освободившееся место в центре следующий «ЯК». - Не будем отвлекать всех своим присутствием, – сказал я собаке. Лабрадор, заметив появившийся в мой руке мячик, состроила довольную морду и радостно завиляла хвостом... *** В шесть часов вечера мы устроили сегодня еще одно собрание, хотя никто никого не созывал и ничего не объявлял. Само собой сложилось так, что многим из нас захотелось посмотреть сегодняшнюю трансляцию выступления Генриетты Барановской - заслуженного мастера балета на льду. Собрались опять в клубе. Перенесли в центр монитор, расставили стулья, задвинули шторы на окнах, настроили сеть, чтобы видео шло без тормозов и подгрузок. - В последнем выступлении она изглядала совсем нехорошо, – высказала опасения Вишинская, не переставая натирать одну из линз своих очков тряпочкой. – Надеюсь, сейчасно ее здравие добре. - Вы же с ней из одних краев, Слава? – спросила сидевшая за нами, на втором ряду, Тереза. - Неправильно, – продолжала тереть линзу Вишинская. – Она из Нового Гданьска, а я Пражска, – последнее слово Вацлава произнесла с гордостью. - Ох, Прага, – мечтательно протянул сидевший с краю Олег. – Дивный город. Сохранил свои красивые виды даже после всего, что пережила Европа за прошлый век. Один из немногих таких в Чехословакии. Вернее: того, что от нее осталось. - Сейчасно в Праге большая часть исторического наследия есть реставрация, – сказала Вишинская. – Один из моих прадедушек был среди тех реставраторов. Тогда к нам из самых разных краев Совеза, самые разные специалисты приезжали для этого, – закончив натирать стекла, она надела свои очки. В следующую секунду в их линзах отразился свет от изображения на мониторе, где однотонный фон с просьбой ожидать начала трансляции сменился на вид с одной из камер, показывающей огороженный каток. Свет от ламп с потолка бликовал на белом льду. - Все-все, начинается, – вмешался в беседу Йозеф. – Потом поговорите. Молчание продлилось аж несколько секунд - до появления на экране анимированного значка в виде песочных часов, сообщающего о подгрузке. По клубу прошелся гул из недовольных возгласов и причитаний: в очередной раз смотреть выступление урывками не горел желанием никто. Когда продолжился показ видео - еще через несколько секунд - то Генриетта уже давала интервью. - ...и я очень рада вновь вернуться на лед, – вторил Барановской закадровый голос переводчицы. Выглядела балерина гораздо лучше со времен своего прошлого выступления: общая бледнота никуда не исчезла, но уже не носила оттенков былой нездоровости, а улыбка Генриетты теперь не казалась вымученной. Волосы только, на мой взгляд, изменили оттенок в сторону чуточку еще более белого. Таким цветом волос, вместе с бледностью, она была схожа с нашей Вацлавой. Пусть родом они и из разных стран, но страны-то соседние, и на глобальной военной карте отмечаются как единая область. – Вернуться продемонстрировать людям, что я снова в форме и не собираюсь сдаваться; что даже в наше время болезней и недугов жизнь способна расцветать. Смогла я, сможете и вы, – продолжая улыбаться, она убрала за ухо прядь волос - единственную, что она не собирала в пучок на затылке: персональный символ памяти. Открывшийся взору небольшой черный квадратик искусственной непроницаемой ткани, выступавший из правого виска на четверть сантиметра, сильно контрастировал на фоне бледной кожи. Вид переключился на прежнюю камеру, демонстрирующую каток, окруженный трибунами, которые заполнили зрители. Диктор объявил начало представления, выключился ненужный свет, заиграла музыка, а на катке, в свете софитов, появилась Барановская. В своем светлом одеянии она казалась ожившей монолитной скульптурой на аугментированных ногах. Причем, аугментации из особо дорогостоящих - ведь это были не просто наборы шарниров в пластиковом корпусе, а полноценно воссозданные ноги из искусственных мышц, в точности повторяющие строение настоящих человеческих ног и сделанные с учетом пропорций носительницы, чтобы смотрелось естественно. Поэтому движения Генриетты с легкостью могли повторить, как делали это уже неисчислимое количество раз, и обычные, не подвергнутые модификации балерины, в том числе и выступавшие сейчас вместе с ней на одной сцене. Обычный балет, чьи сцены и устои оставались неизменны на протяжении не одного столетия: неспешные классические композиции, кружащиеся движения, демонстрация человеческих способностей к силе, растяжке и контролю равновесия. По мере развития событий движения танцоров приобретали более резкие и грубые черты, а в звучание классических инструментов вмешивались перебивки рок-музыки, и чем ближе дело шло к кульминации, тем рок-музыка становилась тяжелее, и тем сильнее вытесняла собой классику. Свет софитов постепенно, неуловимо для глаза, приобретал красные оттенки. И вот, по будто бы кровавому льду едет Генриетта, кружа среди прочих исполнителей и исполнительниц балета. Музыка потихоньку сбавляла свой темп, пока не затихла вовсе; гасли все прочие софиты, оставляя Барановскую одну в кругу красного света, будто единственную в этом мире. Делая очередной вираж, на остатках инерции, она, вытягивая одну ногу назад, взмахнула руками. Прозвучал короткий лязг - разумеется, записанный - и защитные кожухи ног Генри разлетелись в разные стороны, демонстрируя всем зрителям искусственные мышцы. Зал взорвался аплодисментами, даже у нас некоторые захлопали в ладоши, но, конечно, на этом выступление не закончилось. Вновь заиграл бодрящий рок, Генриетта закружилась пуще прежнего, показывая как сокращаются мышцы ее ног - искусственные, но создающие движения такие же плавные и естественные, как у «живых» человеческих ног. Единение человека с машиной: следующая ступень нашего развития по словам одних и предвестник грядущей деградации по мнению других. Полными восторга глазами мы всматривались в то, как движения ног довершаются движениями протезов: более не скрываемая под кожухами работа серых мышц выглядела завораживающей. Я даже старался не моргать, дабы не упустить и единого движения. Эх, вот бы сейчас оказаться на этом стадионе, в первых рядах - я бы таких кадров наснимал, что все б диву дались! Вот как стану полноценным летчиком, и жалование буду полноценное получать, то начну откладывать деньги на билет. Когда представление закончилось, Генриетта вместе с остальными танцорами выехала на центр катка, а стадион взорвался аплодисментами, то и мы, собравшиеся в клубе, тоже, как и в предыдущий раз, провожали Барановскую под хлопанье в ладоши. Свет софитов на стадионе начал смеяться на свет обычных ламп, зрители начали подниматься со своих мест. Изображение на мониторе сперва замерло, а затем сменилось на однотонный фон с надписью, говорящей об отсутствии прямых трансляций на канале. Включив свет, мы принялись все расставлять по прежним местам. До ужина оставалось совсем ничего. *** Время перед отбоем я решил провести на спортплощадке, на полосе препятствий. Пусть по долгу службы мне и не велено бегать по полям с автоматом в руках, но держать себя в форме всегда полезно, тем более, что сдачу нормативов каждые две недели никто не отменял. И, конечно, просто в рамках саморазвития полезно, чтобы, как в той песне, радоваться жизни и не бояться старости. - Глянешь, а там и на соревнования поедем, – не отдышавшись после финального круга, Вацлава плюхнулась на скамеечку перед тренировочной площадкой. В свете последних лучей заката она казалась раскрасневшейся еще больше обычного. Ты хочешь на соревнования, Стефи? - Хочу. Не сиди, Слав - для сердца вредно. Отдышись сперва, – восстанавливая собственное дыхание, я положил руку на стоявший рядом столб турника. - Ничого не буде, – отмахнулась Вишинская, но со скамейки поднялась. - Вот скажи: не знаешь, чего это самолеты сегодня стали запускать? Обычно о таком говорят за ранее. - Значит, что-то внеплановое створилось. Что ты опять вопросы глупые спытываешь? – насупилась она. – Будто сам не разумиешь? - Да мало ли. Вдруг ты слышала чего. - Ничого не слыхала. Можемо, решили, что застоялись литаки наши, и пора их выпустить в небо ненадолго. Нам это знать не потребно, – стянув с головы повязку для волос, Вишинская запихала ее в карман своих шорт. - С каких пор тебе стало настолько неинтересно все происходящее вокруг? - Это позывают выбором приоритетов. А ты нашел увлечение новое - глупые вопросы спытывать? - Ничего глупого. И вообще - это полезно, знать о происходящих событиях, – мое левое плечо кольнуло. Несильно, почти как иголкой от шприца. Тут же хлопнув себя по этому месту, я посмотрел на оставшегося на ладони комара. – Тебя еще не зажрали? - Зажрали. Поэтому пойду я, пока всю не искусали. А я пробегу еще пару кругов, прежде, чем готовиться ко сну. Еще не полностью потемневшее небо было ясным, и с него на меня смотрело множество звезд. Я попросил у них, чтобы завтрашний день выдался таким же хорошим, или еще лучше.