IV
3 августа 2020 г., 12:44
— Что, опять? — Чуя нахмурился, вглядываясь в помятое лицо Акутагавы.
Тот стоял на пороге своей новой квартиры в той самой темно-бордовой пижаме. У мальчишки совсем не было своей одежды, и Чуя вплотную занялся его гардеробом, отдав ему добрую часть своих старых вещей, что пришлись в пору.
Недовольство от внезапно свалившегося на него подростка быстро сменилось сочувствием. Чуя знал, что Дазай не будет им заниматься — он и сам через это прошел и помнил, каким отвратительным наставником может быть Осаму.
Бровь Акутагавы была рассечена, а губа разбита. Казалось, раны никто толком не обрабатывал.
— Неси аптечку, — Чуя раздраженно выдохнул.
Вообще-то он зашел, чтобы передать сувенир от сестрицы Коё — не Рюноске, а его сестре. Любопытство взяло верх, и он ещё в штабе заглянул в коробку — там был набор для укладки волос, от которого Чуя и сам бы не отказался.
Коё Озаки уже, конечно, знала о новичке, что взял под опеку Осаму. Хотя опекой там и не пахло. Чуя проводил с Акутагавой куда больше времени, чем наставник, и это тоже не укрылось от взгляда Коё. Будь они не в мафии, а где угодно, она бы с удовольствием сказала, чуть улыбнувшись и прикрыв лицо веером: «Я так рада, что вы подружились».
Накахара и правда начал испытывать странную привязанность к новому кохаю своего напарника. Может, ему нравилось быть кем-то вроде старшего брата. С Акутагавой он чувствовал себя максимально расслабленно, чего нельзя было сказать о компании Дазая.
Тот вечно заставлял понервничать — то дурацкими подколами, то нелепыми поручениями. Назвать их отношения хоть чем-то, отдаленно напоминавшим дружеские, было сложно. Чуя смирился, что этот перебинтованный идиот стал его напарником и формально был выше его по должности, и удовольствия от этого, конечно, не получал.
Дазай всё время издевался, хоть его обязанности в их дуэте и сводились, по сути, к минимуму — вовремя схватить Чую за руку, аннулировав порчу. Но и с этим он не справлялся, дотягивая до последнего — так, что после Накахара валился с ног, а Дазай так и оставлял его лежать на месте сражения, пока команда зачистки не забирала его и не доставляла в лазарет.
А теперь, очевидно, он взялся за Акутагаву. Его разбитое лицо красноречиво намекало, какие методы практикует на нем наставник. И Накахара догадывался, что эти методы не дают никаких плодов.
— Что это? — Рюноске взглядом указал на коробку, что принес Чуя, пока руки Накахары аккуратно наклеивали пластырь над его левым глазом.
— Подарок, — он закончил и хлопнул Акутагаву по плечу. — Коё-сан передала для Гин. Как ей тут, кстати, нравится?
Рюноске сдержанно кивнул. Квартира была небольшой, но для них она казалась роскошью. Гин, на самом деле, была в восторге. Она долго рассказывала брату, как хорошо её приняли Ящерицы, как спокойно и терпеливо обучает её старик Хиротсу.
Картину портил только взрывной мальчишка Мичидзо Тачихара, отчего-то невзлюбивший Гин с первого взгляда. Он вечно задирал её, и Гин имела возможность отработать на нем выученные приёмы. И по какой-то причине всегда побеждала.
— Ну, а тебе? — Накахара пристально глянул на Акутагаву. — Как тебе с Дазаем?
Рюноске метнул куда-то в сторону тревожный взгляд.
— Дазай-сан профессионал, — сказал он, глядя в пустоту.
— Ага, и, похоже, садист, — Чуя недовольно смотрел на пластырь, что только что налепил над его бровью. — Так дела не делаются.
Акутагава посмотрел на него прямо и твердо сказал:
— Дазай-сан делает всё правильно.
Чуя фыркнул. Сколько же слепой благодарности в этом глупом мальчишке. Дазай раздавит его и даже не заметит. И уж точно никогда не оценит такое хорошее отношение.
— Ладно, Аку, — Чуя сам не заметил, в какой момент стал обращаться к нему именно так. — Я смотрю, тебе это нравится, но не жалуйся мне потом, когда этот придурок сломает тебе жизнь.
— Дазай-сан спас мою жизнь, — его голос звучал твердо и решительно. — Он может делать с ней всё, что захочет.
Накахара сглотнул и отвел взгляд. Нечто нездоровое было в восхищении Акутагавы, нечто губительное, близкое к мазохизму. Чуя не отдавал себе отчета, что успел слишком привязаться к мальчишке и действительно за него переживал. Он старался быть странно осторожным с ним, будто играл в хорошего полицейского. А Дазай был тогда не просто плохим — он был ублюдочным полицейским.
Чуя сжал кулаки, но решил, что еще не время. Прошло всего пару недель, эта чертова пелена скоро должна уже спасть с глаз Акутагавы, и он увидит, каким бесчувственным куском дерьма на самом деле является его семпай.
Чуя встал и прошелся по комнате. Два футона лежали рядом на полу, на небольшом столике стояли свежие цветы — наверняка Гин поставила для уюта. Накахара еще не успел лично познакомиться с Акутагавой-младшей, в его визиты её вечно не было дома — тренировалась с Хиротсу, а тот, в свою очередь, уже успел заметить при встрече с Чуей, какая она способная ученица.
На полке возле окна Чуя заметил одинокую фотографию с скромной рамке. Явно сделана недавно — на ней Акутагава вместе с похожей на него девушкой смотрит мимо камеры, пока девушка улыбается и одной рукой приобнимает его за плечо, а другой демонстрирует знак мира. Рукав съехал, обнажая аккуратный иероглиф на её запястье. Какой именно — было не рассмотреть.
Акутагава подошел сзади, тоже бросив взгляд на фото.
— Гин заставила сделать снимок, — он сдержанно улыбнулся. — Говорит, так начинается новая жизнь.
Чуя перевел взгляд на Рюноске и улыбнулся, затем тронул его за плечо, заметив:
— Она права.
Его так и подмывало спросить, что его сестра думает об иероглифе, но он решил оставить вопрос для более подходящей обстановки. Чуе было интересно узнавать про отмеченных — это было что-то непознаваемое, к чему он сам сопричастен никогда не будет. Пусть он и радовался, что был свободным, было нечто загадочное и трагичное в этих знаках. Для него было странно осознавать, что какие-то люди могли быть друг другу предначертаны. Он этого просто не понимал.
Но сейчас Акутагава выглядел не слишком настроенным на задушевный разговор — впрочем, как и всегда.
Накахара снова бросил взгляд на снимок — на нем засветилась его бордовая пижама. Отчего-то ему совсем не хотелось уходить, и он совершенно непринужденно сказал:
— Кстати да, я с удовольствием выпью чаю, Аку, спасибо, что предложил.
Рюноске смотрел на него озадаченно, но раздражения Чуя не вызывал. И желания выпустить способность — уже тоже. Акутагава прислушивался — он привык жить, затаившись, высматривая, адаптируясь. И теперь он адаптировался к Накахаре.
Тот будто напоминал ему кого-то из погибших ребят из трущоб, где он вырос, только в той параллельной вселенной, где все они могли выжить и жить нормальной жизнью.
По сравнению с тем, что было, Акутагава спокойно принял, что для него и мафия вполне считается нормальной жизнью. Главное, что они живы, и его сестра, кажется, счастлива.
Всё остальное не имело никакого значения.
*
— Как успехи? — Мори с прищуром всматривался в стоящего напротив его стола Дазая.
— Всё под контролем, — Осаму старался придать тону безразличие. — Он весьма… способный.
— Правда? Ну иначе бы его здесь и не было, так ведь? — Мори склонил голову и задумчиво рассек воздух скальпелем, что так часто беспричинно оказывался в его руках. — Не затягивай, Дазай. Мне нужны результаты. А если методы не работают, — скальпель замер, направленный на Осаму. — То задумайся, не пора ли сменить их.
Дазай скривил губы, но ничего не ответил, лишь учтиво поклонился и уже отвернулся, чтобы направиться прочь из кабинета босса.
— Дазай.
Он замер, но не обернулся.
— Не заставляй меня вмешиваться. Этот мальчишка — целиком и полностью твоя проблема, — он нажал на это слово, прекрасно зная, что подчиненный его поймет. — Сделай так, чтобы он перестал быть проблемой и стал уже ценным кадром. Может быть… — он понизил голос. — Ты покажешь ему что-то, что поможет вам лучше сработаться.
— Благодарю за совет, Мори-сан, — он бросил холодный взгляд через плечо и двинулся к выходу.
— Как мило, Дазай, что ты считаешь это советом, а не предупреждением.
Мори проводил взглядом его фигуру и, когда дверь закрылась, задумчиво спросил, глядя на скальпель:
— Как ты думаешь, Элис, что же выберет наш дорогой Дазай? Принять себя или принять смерть?
Белокурая девчонка в пышном красном платье выглянула из-за спинки кресла и серьезно сказала:
— Что за глупости ты говоришь, Ринтаро.
Затем восторженно прошептала:
— Разумеется, он выберет смерть.
*
Осаму чувствовал себя загнанным в угол. С Акутагавой ничего не получалось. Ничего не было под контролем. Конечно, внешне он сохранял спокойствие, даже безразличие. Но он чувствовал, что срывается. Его удары становились всё ожесточённее, будто он забывал, что должен научить Акутагаву, а не победить его.
Но этот чёртов иероглиф постоянно попадался ему на глаза, и их застилала бессильная ярость. Он хотел уничтожить этот символ, уничтожить мальчишку, уничтожить самого себя. Он не такой благородный и безупречный, как Одасаку, он не воспитывает сирот, он только губит их своими руками. Ему плевать, с какой преданностью на него смотрят эти серые, по-детски разгневанные глаза. Он не сможет ничего дать ему. Кроме боли — её он прописывает сполна.
Пусть Чуя косился с неодобрением — его мнение Осаму не волновало. Его напарник был просто орудием, что нужно использовать, а после выключить. И оставить до следующего раза. Как пылесос. Иных чувств Дазай к нему не испытывал. Он не прекращал прикрываться ширмой подколов и издевательств, потому что не мог иначе — иначе слишком заметной стала бы съедающая его пустота.
Был лишь один человек, вызывавший в нем столь глубокие чувства, которых Дазай — он знал это наверняка — не заслуживал. Он не заслуживал чувствовать такую большую любовь, что не вмещалась в его маленькое сердце. Что ему с ней делать?
Одасаку — сплошная невозможность. Он из свободных и, даже если бы его интересовали мужчины, он никогда не взглянет на меченого, ведь отмеченный обещан другому. Для Оды это наверняка священно. Он же безупречный. Мафиози, который не убивает. Оксюморон.
И тогда, в баре, в теплом желтоватом свете, с его губ так просто слетели такие невозможные слова:
— Ты мой друг, Дазай. И раз ты обратился ко мне, прислушайся — не бросай этого мальчишку. Может, это то немногое хорошее, что ты можешь сделать. Не упускай свой шанс.
Ода ободряюще тронул Дазая за плечо и сжал пальцы. И Осаму почувствовал, как что-то внутри него раздробилось на сотни осколков, которыми он бы с радостью исполосовал запястье, вырвал, вырезал этот чертов знак, что связывал его с одичалым мальчишкой, бешеным псом из богом забытых трущоб, что смотрел на него таким отвратительно благодарным взглядом — сколько бы ударов Осаму не наносил.
Он бы кромсал иероглиф, пока дракон не превратился бы в застывшее черное пятно крови, подобно тем, что остаются на полу после кашля Рюноске — и стал бы свободным.
И тогда бы он действительно спас. И себя, и Акутагаву.
Но он лишь поднял стакан, что бармен успел вновь наполнить, и сказал так искренне, что на миг почувствовал себя обнаженным:
— Спасибо, — он сделал паузу. — Лучший друг Одасаку.
Они едва успели выпить и поставить стаканы на стойку, когда дверь скрипнула и за их спинами прозвучали шаги.
— Вот и Анго, — лишь на миг в голосе Дазая что-то дрогнуло, а затем он уже весело поприветствовал его — как ни в чем не бывало.
Но внутри у него всё сжалось, когда он взглянул на Оду. Как будто он протягивал руку, чтобы поймать бабочку, и почти коснулся пальцами её тонких крыльев, но она ускользнула и взмыла в небо — прекрасная и недосягаемая.
