Дракон под кожей, бабочка на ладони

Чьи-то пальцы держали его за запястье, проверяя пульс, когда Акутагава с трудом открыл глаза. Неяркий свет наполнял комнату, и он не сразу понял, что находился в больничной палате. Рядом сидел мужчина и держал его за запястье. — Акутагава, — он убрал руку и склонил голову — черные волосы упали на лицо. — Поздравляю тебя, ты жив. Рюноске сфокусировал взгляд на человеке в белом халате, и его глаза тут же округлились. Он дернулся в какой-то неосознанной попытке встать и поклониться, когда рука в белой перчатке аккуратно легла на его плечо. — Не нужно, Акутагава. — Мори-сан, я… — Сейчас я твой врач. И честно скажу, ты заставил меня понервничать, — он мягко улыбнулся уголком губ и убрал руку, только когда удостоверился, что подчиненный будет лежать смирно. — Помнишь, что случилось? В голове Акутагавы вспыхнули воспоминания. Он ясно помнил, как рука наставника крепко схватила его за воротник плаща и дёрнула вперед — прямиком в ледяную воду. Он не успел отреагировать. И это только его ошибка. Он не призвал Расёмона сразу, а успел нахлебаться холодной воды прежде, чем выпустил способность и черные ленты взметнулись ввысь, нашаривая то, за что можно зацепиться. Когда он оказался на пристани, Дазая там уже не было. Акутагава откашлялся водой с кровью и обессиленно рухнул на землю, потеряв сознание. Рюноске сжал в пальцах белое больничное покрывало и негромко произнёс: — Я упал в воду. Мори пристально посмотрел на него и сощурился. — Как так вышло, Акутагава? — Я… — по спине Рюноске пробежала дрожь. — Я не справился с испытанием. — Вот как, — Мори прикрыл глаза. — Дазай испытывал тебя? Рюноске не знал, как подобрать слова. Разумеется, Дазай испытывал его — всё, что делал наставник, было правильным. Иного отношения Акутагава и не заслуживал. В конце концов, при их первой встрече он попытался убить Дазая, а ведь тот спас и его, и Гин. — Акутагава, — голос босса был странно ласковым. — Скажи прямо, ты считаешь его методы справедливыми? Он, не раздумывая, ответил: — Да. Мори усмехнулся. — Благодаря ему твоя болезнь обострилась, а это не очень способствует твоему становлению. Как считаешь? Рюноске нахмурился. Он был зол на себя. — Я не справился. Это только моя вина. Мори с интересом рассматривал подчиненного. И откуда в этом мальчишке столько слепой веры в своего наставника? Огай скосил взгляд на иероглиф на чужом запястье и улыбнулся. Затем придвинулся и осторожно коснулся его пальцами. Рюноске вздрогнул и вскинул взгляд. — Что ты думаешь об этом, Акутагава? — он очертил пальцами метку. — Ты один из немногих, если не единственный, в мафии, кто не пытается скрыть его. Акутагава с безразличием посмотрел на иероглиф. — Мне всё равно, — сдавленно сказал он, пока чужие пальцы продолжали поглаживать отметку. — Это ничего не значит. Мори приподнял бровь и взглянул на Акутагаву, будто ожидая от него разъяснений, и Рюноске неуверенно продолжил: — Мне кажется, что другого человека с такой меткой больше нет. Я ведь почувствовал бы, если бы он… существовал или был рядом. Так ведь об этом говорят? Мори снисходительно улыбнулся, затем отстранился, засучив один рукав, и протянул руку так, чтобы подчиненный смог разглядеть. На запястье виднелись странные светлые шрамы, и Акутагава не сразу понял, что они образовывали собой бесцветный иероглиф. Он поднял на босса удивленный взгляд. — Сможешь прочесть? Рюноске снова взглянул на шрамы и с трудом прочитал — иероглиф означал «Волк». — Не все чувствуют того, кто ему обещан. Поверь, для многих это становится тем еще сюрпризом, — он усмехнулся. — И не все могут принять это. Но не подумай, что мой иероглиф такой поэтому, — он оправил рукав и сложил руки на груди. — Много лет назад я пытался удалить его хирургическим путем. Лишь потому, что Элис ревновала меня, — он усмехнулся. — Разве я мог отказать ей в такой маленькой прихоти? Акутагава смотрел на босса с непониманием. Много лет назад? Он не успел познакомиться с Элис, лишь мельком слышал о ней от Чуи. Кажется, девочке было двенадцать, и у Рюноске сложилось очень странное впечатление о личной жизни босса портовой мафии. Однако он уважал его — совершенно беспрекословно. — Ты пока не понял, почему я рассказываю тебе это, — Мори вздохнул. — Но когда поймёшь, вспомни мои слова. Нет ничего страшнее, чем отказываться принять себя. Не совершай подобных ошибок. Он пристально взглянул на Акутагаву, и тот послушно кивнул, хоть и действительно не понимал, почему босс вообще снизошел до того, чтобы вот так разговаривать с ним. — Хорошо. Теперь отдыхай, за тобой присмотрят. Еще неделю побудешь здесь, если состояние не ухудшится. Мори встал и еще раз бросил взгляд на больного, когда тот несмело спросил: — А господин Дазай… — вопрос застыл в его горле, и он умолк, снова злясь на себя за то, что вообще посмел задавать вопросы. Но Мори спокойно ответил: — Не беспокойся. Дазай отстранен от работы с тобой на ближайшее время. Акутагава вспыхнул и открыл было рот, но Огай опередил его, твёрдо сказав: — В этом нет твоей вины. И не вздумай думать иначе. А теперь отдыхай, Акутагава, снотворное сейчас подействует. * Бар «Люпин» встретил Дазая тем же матовым желтоватым светом. За барной стойкой уже сидел Ода и неспешно отпивал виски. — Ты припозднился, Дазай, — он добродушно взглянул на друга и сразу нахмурился — вид у того был непривычно удрученный. — Что случилось? Дазай сел рядом и обхватил ладонью возникший перед ним стакан. — Я облажался, Одасаку, — он тяжело выдохнул. Ода ждал, когда Осаму сам будет готов продолжить, но он всё молчал, глядя на кругляшок льда в стакане, и Сакуноске аккуратно спросил: — Что-то с мальчишкой? Дазай резко усмехнулся, взглянув на Оду — друг видел его насквозь, и разве это не лучшее доказательство родственности их душ? Дазай вновь помрачнел и негромко сказал: — Верно. Меня временно отстранили от работы с ним. Ода приподнял брови. — Да, Одасаку, я… — он взял стакан и поднес к губам. — Я попытался его убить. Сакуноске вздрогнул и сдвинул брови. — Дазай… — Да, я знаю всё, что ты скажешь, — он грустно усмехнулся и сделал глоток. — Наверняка ты разочарован. Ода смотрел на него с непониманием. Он не знал того мальчишку, но его сердце успело облиться кровью за него, и он твердо сказал: — Неважно, что я думаю об этом, Дазай. Тебя должно волновать не это, — он сжал кулак. — Ты несешь ответственность… — Одасаку, — он перебил его и метнул слегка раздраженный взгляд. — Оставь хоть раз при себе свою безупречность, — он горько выдохнул. — Я пытался убить его и попытаюсь снова, если Мори и дальше заставит меня возиться с ним. Понимаешь? Я ненавижу его. Ненавижу, — он крепко сжал стакан, и его рука задрожала. Ода с недоумением следил за подрагивающим стаканом и хмурился. Он не понимал. Как можно желать убить того, кто обещан тебе судьбой? — Дазай, — он вдруг смягчился и положил руку на его плечо, отчего Осаму вздрогнул и поднял изумленный взгляд. — Я оставлю безупречность при себе и скажу только, что ты не обязан проходить через это в одиночестве, — он улыбнулся с таким искренним сочувствием, от которого внутри у Дазая всё сжалось. — Ты можешь поговорить со мной и, как бы тебя это не пугало, ты можешь поговорить с ним. И, может, тогда поймёшь, чем на самом деле является твоя ненависть. Дазай чувствовал дрожь внутри, но старался не показать. Ода смотрел на него с такой теплотой, от которой всё внутри него переворачивалось. Рука Сакуноске бережно сжимала его плечо, и Дазай не выдержал. Он сдавленно выдохнул: — Не могу. Не могу, Одасаку… — Всё хорошо, — он высвободил стакан, что подрагивал в руке Осаму, и отставил в сторону, чтобы приблизиться, заключая друга в объятия. Он почувствовал, как Дазай дрожит и как крепко сцепляются перебинтованные руки за его спиной. Сакуноске привык поддерживать и утешать детей, и Дазай сейчас казался ему таким же ребенком. Глупым мальчишкой, что не может принять себя и позволить себе быть счастливым. Он отеческим жестом взъерошил непослушные волосы и негромко повторил: — Всё хорошо, Дазай. Всё хорошо… Осаму сам не заметил, как тихо всхлипнул в чужое плечо. Ему было больно. Он хотел задержать этот миг, чтобы он никогда не заканчивался — чтобы хрупкая прекрасная бабочка хотя бы на мгновение замерла на его ладони.