Дракон под кожей, бабочка на ладони

Накахара недовольно осмотрел лежащего на больничной койке. Внутри него полыхала ярость — он мечтал врезать по ухмыляющемуся лицу Дазая, но дал себе слово избегать бессмысленных потасовок. Он знал, чем все кончится — Дазай схватит его за руку и не даст применить способность. Можно было бы просто врезать ему другой рукой, но чего он этим добьётся? Всю неделю, что Рюноске был в лазарете, Дазай будто старательно избегал встречи с Чуей — его кабинет был вечно заперт, и совместных миссий босс им не поручал. Чуя сел на стул рядом с койкой и с жалостью глянул на Акутагаву — тот спал, видимо, под воздействием снотворного. Говорили, дела у него идут не так плохо — плеврит обострился, но Мори делал всё для того, чтобы подчиненный быстрее встал на ноги. Накахара приходил к нему не первый раз и всегда заставал спящим. Сидел какое-то время, затем уходил, бессильно сжимая руки в кулаки. Вдруг Акутагава закашлял и медленно открыл глаза. Чуя вздрогнул, не ожидая этого. — С добрым утром, Аку, — сказал он как можно непринужденнее. Рюноске с трудом сфокусировал на нем свой взгляд. — Как ты тут? Акутагава едва заметно пожал плечами. — Да, видок у тебя не очень, — протянул Чуя. Внутри него всё горело от негодования — ему было больно видеть, через что приходится проходить Акутагаве из-за самодурства чертова Дазая. Но он догадывался, что поднимать эту тему не стоит — Рюноске снова слепо начнет выгораживать своего наставника. И от этого тоже было странно больно. Взгляд Накахары скользнул по иероглифу на чужом запястье. И он шальной мыслью подумал, что обожание Акутагавы выглядит так, будто Дазай его нареченный. Что за абсурд? — Будешь фрукты? — спросил он, чтобы как-то отвлечься от этой мысли. На тумбочке лежали персики, что принесла Гин, и красные яблоки, что передала Коё. Акутагава помотал головой и попытался сесть. Он чувствовал себя лучше, но голова немного кружилась из-за снотворного. — Ладно, Аку, дай мне знак — тебе больно говорить или ты просто не видишь смысла? Рюноске сдержанно улыбнулся. — Всё в порядке, — выдохнул он. — Необязательно приходить ко мне, я же не умираю. — Посмотрите-ка, — Чуя усмехнулся. — А ты и впрямь достаточно здоров, чтобы хамить мне. — Я не… — их взгляды встретились, и Рюноске сдержанно усмехнулся. — Ты шутишь, я понял. — Рад, что ты ещё не потерял связь с внешним миром, — Чуя довольно улыбнулся. Бледное лицо Акутагавы ещё тревожило его, но было видно, что тому и впрямь лучше. — Я слышал, через пару дней ты уже встанешь на ноги, так что отдыхай, пока можешь, — Чуя поднялся, взял с тумбочки персик и бросил его в руки Акутагавы — тот поймал, значит, с реакцией все было хорошо. — Давай, Аку, видишь, как о тебе заботятся, — он снял перчатку, протянул руку и коснулся чужого лба. Жара не было, и это хороший знак. — Так что не подводи нас, — он отошел и обернулся уже возле самой двери. — В понедельник встретимся на тренировке. Акутагава взметнул на него удивленный взгляд, губы дрогнули, и персик выкатился из его ладони. Чуя серьезно посмотрел на него, давая понять, что сказанное обсуждению не подлежит, и твердо выдохнул: — Всё верно, Аку. Теперь твоим наставником буду я. * — Ты разочаровал меня, Дазай, — Мори склонил голову, прошив подчиненного, будто скальпелем, невозмутимо холодным взглядом. — Знаешь, что это значит? Дазай с безразличием смотрел на сидящего напротив босса. Он ощущал пустоту внутри себя. Ночью он опять водил по запястью лезвием, и теперь на бинтах проступали темные пятна. Мори с недовольством взглянул на них. — Дазай, — он нахмурился. — И почему из вас двоих именно ты ведешь себя как глупый мальчишка? Осаму сжал кулаки, но ничего не ответил, и Мори продолжил: — Слышал, ты водишь дружбу с одной из наших шестерок, как его там? — он скосил взгляд в лежащие на столе бумаги. — Ода Сакуноске… Дазай тут же вспыхнул и раскрыл было рот, но Огай в предупреждающем жесте поднял указательный палец. — Какой благородный молодой человек, присматривающий за сиротами, надо же… — Мори скривил губы в ухмылке и поднял взгляд. — И что же он нашел в таком дьяволе во плоти, как ты, Дазай? — Не смейте… — Тише, у тебя уже нет права голоса, — Мори с удовольствием наблюдал за разгневанным взглядом Осаму. — Мне показалось или этот молодой человек мешает твоей работе? — Нет!.. — Дазай крикнул в бессильной ярости. — Одасаку здесь не при чем. Мори удовлетворенно кивнул. — Вот как, значит. Одасаку… Интересное прозвище, — он задумчиво глянул на тонкий скальпель, что незаметно извлёк из рукава. — И Одасаку совершенно не отвлекает тебя от Акутагавы, верно? Дазай сдавленно зарычал — ему хотелось броситься на босса и пронзить этим скальпелем его грудь. Но он стоял на месте, пронзая его лишь взглядом. — Я понял, Дазай, — скальпель снова нырнул в рукав. — Я просил не доводить до моего вмешательства, но ты весьма упертый, не правда ли? — его глаза блеснули. — Твои полномочия по отношению к Акутагаве я временно возложил на Чую. Но ты должен вернуться к ним, как только уберешь все препятствия. Ты меня понял? Губы Осаму подрагивали. — Скажи, что понял, потому что иначе, — босс колко улыбнулся, — иначе препятствия придется устранить мне. * После нескольких тренировок с Чуей Акутагава чувствовал себя странно. Его тело успело привыкнуть к боли, что раз за разом он испытывал от рук Дазая. Было странно теперь приходить домой и чувствовать себя нормально. Гин с интересом наблюдала за растерянным взглядом брата, что как будто был расстроен тем, что, возвращаясь, был полон сил, а не сворачивался, как раньше, на футоне, молча убаюкивая боль внутри себя. — Всё нормально, Рю? — она села рядом с ним за стол, пока он, так и не переодевшись, сидел и сверлил взглядом пустоту. — Рю? — она тронула его за локоть, и он перевел на нее удивленный взгляд. — Как ты? Акутагава растерянно выдохнул: — Я не знаю, Гин. Он не видел Дазая с того дня, как тот столкнул его в воду. И чувствовал странную пустоту внутри. Что это значило? Что наставник отверг его? Что Рюноске не смог доказать ему, на что способен? Ему было больно и непонятно. Чуя тренировал его совсем иначе. Он никогда не бил в полную силу — только показывал, направлял. Рюноске видел, как странно осторожно вел себя с ним Накахара, и это тоже было непонятно. Но так же он успел заметить, что с Чуей ему было куда легче контролировать свою способность. И что было совсем уж странно — Чуя постоянно его хвалил. А после тренировок пару раз приглашал вместе перекусить. В голове это никак не укладывалось. Он воспринимал Чую иначе, чем Дазая, но тоже уважал его. Несмотря на то, что Накахара сам просил обращаться к нему просто по имени. Гин смотрела на брата, не зная, как поддержать его. Она была рада, что теперь он тоже почувствовал, что такое хорошее отношение. Ей было даже неловко рассказывать о том, как ласково и терпеливо с ней обходился Хиротсу, когда она видела, сколько новых ссадин появляется на лице брата после тренировок с Дазаем. И теперь она облегченно выдохнула, надеясь, что Чуя так и останется его наставником. Но Акутагава скорее боялся этого. Он ждал, что Дазай вернется, что дверь в его кабинет окажется открытой, что однажды возле доков его встретит именно он, а не Накахара. Но Дазая не было, и он не знал, как узнать, что с ним. Чуя лишь отмахнулся от его вопроса, сказав: — Не беспокойся. Научись уже радоваться, что теперь этот псих не твоя проблема. Но Акутагава не чувствовал радости. Только странную гнетущую пустоту внутри. * Дазай ждал возле пристани. Ночные огни рассыпались по Йокогаме, на том берегу блестело фонариками замершее на ночь колесо обозрения. Он вдохнул прохладный воздух и не обернулся, когда услышал за спиной шаги. Ода встал рядом и облокотился о высокие перила пристани. — Теперь скажешь, зачем позвал меня? — он с тревогой взглянул на Дазая. Тот стоял, с полу-улыбкой глядя на темную воду. — Прости, Одасаку, — он повернулся и взглянул ему в глаза. — Я опять всё разрушил. Сакуноске смотрел на него с непониманием. С тех пор, как Дазай показал ему метку, с лица Осаму не сходило это странное меланхоличное выражение. И Ода не знал, чем еще мог помочь другу, кроме тех слов, что уже сказал ему. — О чем ты говоришь? Дазай грустно усмехнулся. — Я не могу, Одасаку. Не могу принять это, — он дотронулся пальцами до бинтов — там, где они скрывали иероглиф. — Понимаешь? — он с горечью посмотрел Сакуноске в глаза и сказал на выдохе, не отводя взгляд: — Я уже люблю другого человека. Оде показалось, что он смотрел на него с мольбой, и внутри что-то сжалось. Он понял. Дазай отвел взгляд и почувствовал, как гулко в груди бухнуло его сердце. Сакуноске отвернулся. Он не знал, что сказать Осаму — никакие слова в его голове не звучали правильно. Он всё это время надеялся, что ему почудилось, что странная грусть в глазах Дазая значит именно это. Он не мог ответить ему тем же и не мог сделать вид, что ничего не понял. Он вздохнул и негромко сказал: — Дазай… Не совершай ошибку. У тебя ещё есть шанс принять себя и стать счастливым. Осаму молчал. Он и не ожидал услышать ничего другого. Но что-то всё равно больно покалывало в его груди. — Тебе кажется, что ты любишь, — Ода старался аккуратно подбирать слова. — И поэтому закрываешь сердце для того, кому действительно уготовано в нем место. Дазай бессильно усмехнулся. — Какой же ты правильный, Одасаку. Сакуноске с жалостью посмотрел на друга. Ему хотелось обнять его, как ребенка, но он лишь сжал кулак и отвернулся. — Мне пора, Дазай. Осаму вскинул руку в беспомощной попытке остановить его, и рука замерла в воздухе перед удаляющейся спиной Сакуноске