Имена и вера в судьбу
25 июля 2020 г., 20:00
Наполеон снял домик в Тоскане. Хижину в маленьком селении среди холмов, виноградников и оливковых деревьев. Аренда была начальной стадией рядового задания по поиску бывшего правительственного чиновника и выведыванию у него важной информации.
Разобрав вещи по шкафам и соорудив в центре единственной жилой комнаты творческий беспорядок из мольберта, холстов и красок, Наполеон встал у окна. С этой точки виды открывались красивые — кусок улочки с живописными строениями и узкой дорогой, а за ними многоярусный простор, горы вдали. Декабрь смыл с пейзажа яркость палитры, но художник, которого сейчас изображал, найдёт очарование в самом хмуром дне.
По мощёному тротуару, пригибая голову под низко растущими ветками кипарисов, широкими шагами шёл высокий альфа в светло-сером пальто по фигуре и такого же цвета тёплой кепке. Руки он держал в карманах. Вокруг шеи болтался чёрный вязаный шарф, длинные концы с кисточками трепал ветер.
Только этого не хватало.
Наполеон подумал притвориться слепым и глухим, однако лишь вздохнул и пошёл открывать.
— Тебе нельзя здесь находиться, — процедил он, загораживая собою дверной проём.
— А раньше это была моя фраза, — невозмутимо сказал Курякин. Он стоял на земле, то есть на три ступеньки ниже, и оттого задирал голову. — Всего лишь знакомлюсь с соседями. Пустишь?
— Ну да, с чего бы русскому писателю не заглянуть в гости к французскому художнику и не попрактиковаться в английском? — Соло неохотно посторонился, а потом закрыл за напарником дверь. Приглашающе махнул на старые кресла у стены. — Извини, с плитой ещё не разобрался, чая не будет.
— Я принёс кое-что поинтереснее, — сказал Курякин и вынул из-за полы бутылку скотча.
Показав, поставил на заваленный пожелтевшими журналами столик и сел, по-хозяйски вытянул длинные ноги в тёплых ботинках, снял пальто, кепку и размотал шарф. Цепко оглядел шторы, мольберты и всякую древнюю мебель, задержался на узкой кровати с перинами и кружевами.
Наполеон нахмурил лоб, но решил не зацикливать внимания и пошёл к шкафу, в котором он видел стаканы. Нашёл два с виду чистых и вернулся, занял другое кресло. Налил. Особого желания выпивать не было.
Чокнулись. Отпили по глотку.
— Итак, следы привели сюда, дальше наша работа, — сказал Курякин. — Я здесь со вчерашнего утра, прогулялся по магазинчикам… их всего с десяток… поговорил с местными… крестьянами в основном… но никто ничего об отошедшем от дел чиновнике не слышал. Или правда не знают…
— Или он залёг на дно, — подключился Соло, надеясь, что разговор не выйдет за рамки разведки. — Не для того в глушь забрался, чтобы о нём каждая собака знала. Возможно, сменил имя, внешность… биографию. Отыщем. Вечером возьму кисти, краски, бумагу и пойду делать зарисовки, поболтаюсь по посёлку. У меня лучше получается людям язык развязывать.
Курякин скривился, демонстрируя, что думает о его говорливости и методах добывания информации. Продолжил он, однако, деловым тоном альфы, привыкшего доминировать везде и во всём. Взгляд силился проникнуть через зрачки в самую душу.
— Нет точных сведений о его половой принадлежности: по одним данным он альфа, по другим — омега.
— Представь, большевик, я читал бумаги, которые мне выдал Уэверли.
— Я надеюсь, что объект окажется омегой.
— И в чём разница? — скучающе вздохнул Наполеон, отставил едва пригубленный стакан. Чуял, куда русский клонит, и это раздражало. Но он старательно придерживался тактики иронии и непонимания.
— Тогда им займусь я, — красноречиво посмотрел Курякин и чуть сдвинул ладонь к паху. Соло проследил этот жест.
— Можешь заняться им и если окажется альфой, — сказал он нейтрально, но уловив свирепое раздувание ноздрей, не смог подавить ехидную усмешку. — Что, слабо, большевик? Нетрадиционные связи не для тебя?
Зубы Курякина грозили раскрошиться до основания, однако он совладал с собой.
— Понадобится — буду и с альфой. Наполеон, я всего лишь хочу уберечь тебя от принудительного секса. Только не рассказывай мне, что тебе нравится трахаться с потными рыбьемордыми извращенцами. Да с любыми, под которых тебя подкладывают.
Ну началось!
Соло кивнул сам себе. Потёр ладонями лицо, глаза. Хотел промолчать, да плюнул на всё, сказал елейно:
— Раньше ты считал с точностью до наоборот, большевик.
— Раньше я тебя не знал.
— А теперь, значит, знаешь?
Соло издал издевательский смешок, хотя внутри чувствовал себя опустошённо, краем глаза следил за русским. Курякин сидел секунду неподвижно, затем отставил стакан и… вдруг перебрался на пол, к его креслу, положил ладони ему на колени. Обнял бы лодыжки, но ноги были расставлены. Сквозь одеколон пробивался запах лёгкого возбуждения.
— Я люблю тебя, Наполеон. Пожалуйста, не притворяйся со мной. Мы больше не соперники, не отгораживайся стеной. Я хочу защитить тебя.
— Не надо меня защищать, Илья! — взбрыкнул Соло. Дёрнулся, отодвигаясь. — Я сам могу защитить и себя, и тебя тоже. Будь такая необходимость. Не думай, что если я открыл тебе частицу личной жизни, помог справиться с гоном, то у тебя появились какие-то права на меня. Не лезь, мы разные. Ты не знаешь ни меня, ни обо мне.
— Уж с последним я могу поспорить, — упрямо сообщил Курякин, хотя почти не моргал.
Наполеон опять с трудом сдержал желание врезать, объяснить кулаками, чтобы отстал. Но стадию открытых конфликтов они прошли три месяца назад, и она, к сожалению, ни к чему не привела.
— Ладно, — наморщил он лоб, — тогда простой вопрос, большевик. Какое у меня второе имя?
— Пьер Бланкар, — без запинки выдал Курякин, — что здесь сложного?
— Нет, большевик, не легенду художника, а моё настоящее имя. Второе имя, данное мне при рождении. Ты ведь знаешь, что американским детям дают их два?
Теперь Илья часто захлопал своими красивыми русыми ресницами, отодвинулся, сжал губы до тонкой полоски и, оторвав взгляд от смеющихся ему в лицо глаз, опустил в пол. То ли вспоминал, то ли сразу признавал поражение. Наполеон дал ему ещё времени на систематизацию завалов памяти, но это было лишним, Илья уязвлённо молчал.
— Вот видишь, большевик, ты даже не знаешь моего полного имени. А я вот твоё отчество знаю, ты Илья Павлович.
Илья поднял голову, подтверждая.
— Ну а моё второе имя — Джек, большевик. Вернее, оно первое. Я Джек Наполеон Соло.
— Джек? — удивился Илья.
— Слишком прозаично? Ты готовился услышать что-нибудь экзотически вычурное, типа Наполеона? Людовик? Одиссей? Тамерлан? Нет, я обычный Джек, самый заурядный. Кажется, у вас так собак называют. Но Наполеоном я пользуюсь не из-за его редкости и помпезности. Меня… так папа называл, Илья. Он был историком, занимался как раз наполеоновским периодом. Дал мне это имя и часто приговаривал, что меня ждёт такая же удивительная судьба… Папа умер, когда мне было девять. От лихорадки. Через год от неё же умерли старший и младший братья-альфы. Я остался с отцом, а он называл меня Джеком. И до сих пор называет.
— Он жив?
— В добром здравии! Когда я ушёл на войну, он завёл другую семью, переехал в Нью-Джерси. Наверно, не надеялся на моё возвращение живым. У него родились двое омег. Мы с Кевином заскакиваем к ним иногда — на Рождество, День благодарения или когда у меня выдастся продолжительный отпуск.
— Наполеон, — поражённо выдохнул Илья и растерялся, что добавить. Соло поднял уголки губ.
— Вот так-то, большевик. У кого-то отцовские часы, а у кого-то имя… Ты-то считал меня надушенным хлыщом и позёром, верно? Омегой лёгкого поведения?
— Только в первую миссию, — нехотя признался Илья.
— И намного позже, большевик. Правда, мне всё равно. Сбежав на войну, великим полководцем я не стал, но хоть кусочек красивой жизни себе отхватил, и работёнка вроде престижная. Иногда думаю, гордился бы мной папа?
— Ты отличный агент, Наполеон. Незаурядный. Лучший из всех, что мне доводилось…
— Хватит, Илья! — Соло поймал его плечо. — У меня просто нет права на провал! Если я провалюсь, у меня отберут Кевина. Если я умру, его вышвырнут за борт. Я обязан дожить хотя бы до его выпускного из колледжа.
— Доживёшь, — Курякин снял ладонь с плеча и взял другую, сжал, будто согревая, — я постараюсь. Прикрою, спасу. Можешь доверять мне на сто процентов.
— А ты не доверяй мне, Илья. Моя шкура мне дороже. Я могу положиться только на себя, и работа в паре меня напрягает. Извини. А сейчас иди — и так долго задержался, ставишь под угрозу нашу легенду.
Соло забрал свои руки, поёрзал, подгоняя. Курякин задержался ещё на мгновенье и встал. Отряхнул брюки на коленях, оделся. Смотрел, но не заговаривал. Выражение лица делал бесстрастным, но в груди наверняка бушевала буря. Иногда он беспечный настырный пацан.
Наполеон проводил его до двери, но Курякин не вышел на ветреную улицу — стал почти вплотную к нему в полутёмной крошечной прихожей.
— Я не видел тебя две недели, — произнёс он чуть громче, чем шёпотом, щекоча щёку тёплым дыханием, — с самого Нью-Йорка.
— Так решил Уэверли, — ответил Соло и шире распахнул дверь. Илья вынужденно сделал шаг к порогу. Медлил.
— У меня… ещё дважды начинался гон. Когда вспоминал, как мы… Не получается забыть.
— Держи при себе подавители — сейчас это не проблема.
— Да, — кивнул Курякин, не дождавшись сочувствия или развития темы. Развернулся и гордо ушёл.
Наполеон закрыл дверь — оттуда несло холодом.
*
Объект оказался омегой. С внешностью адекватнее, чем на фотографиях. Свет в его доме погас через сорок минут после полуночи, и Наполеон ловко проскользнул в заранее открытое кагэбэшником окно кабинета. В смежной комнате о стенку ритмично бахало изголовье кровати, скрипели пружины. Раздавались неясные всхлипы и вздохи, возгласы на итальянском и русском. Стараясь не думать, что сейчас в той спальне отвлекал бы внимание чиновника он, Наполеон подобрал код к вмонтированному в пол сейфу, нашёл виденный Ильёй блокнот и, подсвечивая фонариком, сфотографировал страницу за страницей. Не спешил, потому что Илья отлично справлялся с задачей. Его запах проник через каменную кладку и сюда. Объект должен расколоться — теперь он громко стонал и по-итальянски эмоционально благодарил всех известных богов, называл богом Илью. То есть писателя Ивана Потапенко. Вернув бумаги на место, Соло покинул дом тем же путём и беспрепятственно добрался до арендованной хижины. На рассвете его разбудило настойчивое царапанье в окно. Взявшись за пистолет, он отодвинул край шторы — снаружи к стене жался Курякин. Наполеон открыл ему дверь и, позволив ввалиться, оглядел улицу — нет, селяне ещё спали — и запер на засов. Илья уже прошёл в комнату и свалился на пол, спиной к кровати, стягивал пальто и дрожал. Тревогу отметал запах — рождающийся перегар, смешивающийся с остывающей смесью возбуждения, пота, спермы и чужой смазки. — Большевик, ты пьян? Когда ты успел? Илья махнул рукой, мол, неважно. Кинул пальто, шарф, кепку и ботинки кучей под мольберт, запрокинул голову на матрас и закрыл глаза. Кадык дёрнулся при смачивании сухого горла. — Как ты это делаешь всегда? — Что? — уточнил Наполеон. — Трахаешься. — Раздвигаю ноги или поворачиваюсь задом. Иногда сажусь сверху. — Ты знаешь, о чём я, — не принял сарказма Курякин. Всё ещё лежал макушкой на кровати, приходил в себя. Дышал глубоко, то и дело облизывал губы. Дом за ночь выстудило. Наполеон надел тёплый халат и тапочки. Включил электрокамин. — Ты тоже это делаешь, — сказал он потом, надеясь, что напарник дремлет. — Ты — омега, — отозвался Илья, его кадык опять заходил. Наполеон набрал в лёгкие побольше воздуха, но вдруг передумал использовать его на колкую тираду, а перевёл на ещё одну новую свою привычку — терпеливое безразличие. Илья ведь тоже не ставил своей целью ужалить, обвинить в шлюховатости, наоборот. Он пытался пролезть в душу, но лишь затем, чтобы понять. Ему тоже известно, что такое спать по заданию. Соло даже сочувствовал. — У меня стимулов больше, — схитрил он с ответом. — Прости, не время копаться в моих мозгах… Ты разговорил его? Я могу связываться с Уэверли? — Да, — едва заметно кивнул Курякин и, подняв голову, тряхнул ею, как барсук после спячки, помусолил ладонью по лицу, ущипнул за щеку. — Ляг в кровать, большевик, — не смог смотреть на эти жалкие старания Наполеон, — не мучай себя. Со своей частью ты справился, поспи. Дальше я. — Угу, — без возражений промычал Илья и залез в его кровать, прямо в брюках и свитере замотался одеялом. Из тёплого кокона торчала только русая макушка. Наполеон потёр слипающиеся глаза и пошёл доставать из-под шкафа чемодан с оборудованием. Отправив в штаб шифровку и сложив всё обратно, он лёг на диван, накрылся пледом. Ноги пришлось подогнуть и спиной вжаться в спинку. Шевельнулась мысль, что надо было загнать сюда русского, но тот и на более просторной кровати едва умещался. Пусть спит в комфорте, заслужил, а два часа до подъёма потерпеть можно. — Наполеон… — раздалось сонное в тишине. — Чёрт, Илья!.. — Соло едва не выругался крепче. — Я думал, ты спишь! Спи. — Забирай кровать. — Мне на диване хорошо. — Она пахнет тобой… Соло тоже сделал вид, что не слышит. Забеспокоился, что у Курякина от запаха снова крышу снесёт, но без течки феромонов на белье оставалось ничтожно мало, скорее всего, там был естественный аромат тела. — Наполеон, — не угомонился Курякин. Голос у него был тягучий и пьяный. — Перебирайся ко мне. — Спи. — Ты ревнуешь? Хотя бы каплю? У Соло зачесались язык и кулаки. Он мысленно досчитал до десяти, и зуд успокоился. — Наполеон… Это трудно делать без чувств. Я думал о тебе, когда делал это. Наполеон засунул голову под подушку и постарался отключиться. К счастью, Курякин затих и молчал до будильника. Быть может, спал. Встал он первым и выглядел протрезвевшим — хмурым, помятым, с красными глазами. — Мой автобус до Флоренции в половине двенадцатого, — сказал он, приглаживая волосы перед зеркалом. — А я закажу такси в Пизу прямо сейчас. Пока доедет, соберу холсты. Курякин кинул через плечо взгляд на разложенные на столе наброски. — Хорошо рисуешь. — Ага. Заберу с собой — вдруг удастся выдать за раннего Марио Пуччини? Курякин поджал губы, подобрал с пола ботинки и пальто, оделся, нахлобучил кепку. — Через два дня в Лондоне? — спросил он у двери. — Приятного перелёта, большевик, — съехидничал Соло и закрыл за ним дверь. Он бы с удовольствием сразу полетел домой, к сыну.*
Курякин поставил чемодан на дальнюю от двери кровать, раскрыл его, являя минимум одежды, занёс руку над стопкой нижнего белья, затем, так и не взяв его, разогнулся, сунул кисти в карманы и прошёлся взглядом по мещанской мебели, высоким окнам с неплотно задёрнутыми шторами, лампам с запылёнными абажурами, поеденному молью ковру. Соло в разглядывании не нуждался — знал эту конспиративную квартиру довольно неплохо. В прошлый раз, полгода назад, готовил здесь ризотто с трюфелями для эвакуируемого омеги, который доставил после столько проблем. И главную из них в виде прилипшего Курякина. Он занимался более полезным делом — обходил квартиру с детектором. Чужие жучки вряд ли имелись, а вот родные американцы могли нашпиговать ими каждый угол. Правда, пока индикатор мерцал зелёным. — Итак, мы снова в Берлине, — с осязаемой восторженностью сказал Курякин. — В Западном, — буркнул Наполеон. Взял советский детектор и двинулся на новый круг. — Когда-то это был единый город, — с налётом поучительности напомнил Курякин. — В общем, неважно… Здесь мы познакомились. — Илья, не заставляй меня жалеть, что я не убил тебя тогда. Ты был хорошей мишенью, когда отрывал крышку багажника. — Но не убил же. И я тебя не убил. Это судьба, от неё… — Молчи. — Да почему?.. — услышав характерный писк своего же детектора, Илья осёкся. Соло показал ему красную лампочку и затем ловко вытащил из-за картины крошечный чёрный цилиндр. Открыл окно и выбросил находку в грязноватый сугроб. Кто-то из прохожих выругался на каркающем немецком, погрозил полицией. Наполеон меланхолично закрыл створку, преграждая путь пронизывающему ветру, и ещё раз проверил комнату — было чисто. — Веришь в судьбу, Наполеон? — С каких пор в неё веришь ты, большевик? — Может быть, сдвинем кровати? Соло картинно закатил глаза. Кинул детектор на комод. — Пойду, пожалуй, прогуляюсь. Пока ещё светло. До утра меня не жди. — Утром явка! — мгновенно озверел Илья. — Вот на ней и встретимся, — подмигнул Наполеон и ускользнул в прихожую, а схватив пальто — из квартиры. Русский за ним не погнался. Бесцельно прогулявшись по холодным улицам и тёплым магазинам, Наполеон зашёл на переговорный пункт, заказал у телефониста разговор с Нью-Йорком. Его вызвали в кабинку через пять минут. В трубке раздался треск, а за ним сухой голос: — Алло? Кто спрашивает? Наполеон узнал говорившего — это был омега, заменяющий Кевину его самого. — Привет, Гаррет. Это Соло. Кевин рядом? Вместо ответа в динамике послышался приглушённый стук, будто трубку положили на стол. Спасибо, что не повесили. Затем послышались отдалённые голоса и приближающиеся шаги. — Привет, пап! — Привет, милый. Как дела? — Да всё нормально! Почему ты долго не звонил? Всё в порядке? — По тебе скучаю. — И я… Ты вернёшься до Рождества? Пожалуйста, пап! Соло с удовольствием бы обрадовал. Да и бросил всё, улетел домой — и на Рождество, и на всю оставшуюся жизнь. Сердце разрывалось. — Не знаю, Кевин, прости. Не буду врать. От меня не зависит, ты ведь знаешь. Сын засопел. — Ладно… Ты где сейчас? — В Сиэтле. Ловлю банду фальшивомонетчиков. Они поговорили ещё про вымышленную работу, про учёбу и необходимость возвращаться с вечерних прогулок до десяти часов. Потом договорились созвониться в ближайшие дни и попрощались. К этому времени ранние декабрьские сумерки накрыли город. Наполеон выпил кофе в маленьком ресторане, дожидаясь, когда совсем стемнеет. В окно не смотрел — там повсюду были воспоминания, только улицы в них лежали в руинах. Настраивался идти туда, куда собирался, а туда он ходил только один и только поздним вечером. Но на кладбище он увидел знакомую длинную фигуру в пальто и меховой шапке. Курякин стоял у надгробной плиты, расположенной в нескольких ярдах от братской могилы. Спиной к нему, чёрным силуэтом выделяясь на фоне светивших по периметру участка фонарей. В безлюдной тишине старого погоста шаги по гравийной дорожке разносились далеко. Курякин, несомненно, слышал, но не шелохнулся. Соло подошёл и встал за его плечом. — Тебе снова поручили шпионить за мной? — поинтересовался он. — Знал, что найду тебя здесь, — ответил Курякин и теперь обернулся, глянул в глаза, потом на цветы в руке, будто указывая неопровержимые доказательства своей правоты. — Ты ведь не по клубам пошёл шастать. Хотя сделал такой вид. Но только не здесь, не в Берлине. — Зря я тебе рассказал, большевик… — Опять прячешься за маску бездушного? Я видел, какой ты есть на самом деле. Ты нормальный, когда думаешь, что на тебя никто не смотрит. Со мной можешь быть самим собой. Вернее, я прошу, чтобы ты таким был. — А что, в моих многочисленных масках ты меня не любишь? — Люблю, — серьёзно ответил Курякин, он вообще был крайне сдержан. Коснулся его краем взгляда и продолжил рассматривать пустынную местность с выглядывающими из темноты перекладинами крестов. — Но хочу, чтобы тебе было комфортно со мной. Почему ты от меня закрываешься? Наполеон шумно вздохнул. Присел, положил цветы у подножия выщербленного памятника и встал. Сунул руки в карманы, принуждая русского развернуться к нему. — Ладно, Илья. Тогда скажу, что мне надоело. Отстань от меня. Понимаю, мой запах вскружил тебе голову. Может быть, ты никогда не находился так долго рядом с омегой, вот и вообразил меня парой. Может быть, действительно любишь. Но мне не нужен никто. Курякин выдержал речь без эмоций. Казалось, заранее подготовился к отпору и его теперь ничем не прошибёшь. Подёрнул губы улыбкой и кивнул вниз, к могильной плите. — Его звали Кевин? Соло вдруг сдался. Потому что глупо и бесполезно сражаться с советской ветряной мельницей — вот уж кто действительно бездушен. — Да, — поджал губы он. — Кевин Артур Росс. Так тут написано. Двадцать шестой — сорок шестой. — Ты винишь себя в его смерти? В том, что отдал тот приказ ехать дальше? — Я давно прошёл этот этап, — признался Наполеон. Вытер лицо ладонью: показалось, что начался дождь. — Тогда и в остальном пора двигаться дальше, а? Неправильно жить человеком, который умер почти двадцать лет назад. Ты кого-нибудь любил после? — Мне никто не нужен. — Или никто не любил тебя? Похоже, действительно стало накрапывать. Холодные капли падали на лицо, блестели на мраморе и дорожках. Илья не обращал на падающую влагу внимания, его запах был чист и ровен. — Мы не можем быть вместе, Илья, — глядя на расплывающиеся огни фонарей, произнёс Соло: выбрал тактику и просто сделал выбор. — Но ты хотел бы? — От меня ничего не зависит. Мы не обычные люди, Илья, мы агенты, мы не принадлежим сами себе. Ты ещё более волен в поступках. У тебя протекция, впереди — карьерный рост. На тебя давят, но только если видят, что ты колеблешься, подталкивают тебя для твоего же блага. Со мной не церемонятся, я даже дышу в долг. Ты думаешь, Сандерс обрадуется появлению у меня личной жизни? Наконец-то Курякин изменился в лице. Его бледность стала заметна даже сквозь сумрак и тени от деревьев. — Сейчас Уэверли… — Уэверли решает до тех пор, пока ему разрешают решать. Ты ведь не наивен, Илья. Две сверхдержавы ссудили своих самых успешных разведчиков третьей стране. Они преследуют какую-то свою цель, и это не наша свадьба. Они вынудили нас работать вместе, якобы заниматься общими проблемами и молчат, пока им выгодно. Наблюдают, внешне сотрудничая, а втайне надеясь, что мы шпионим друг за другом. В нужный момент нас стравят. Не тебя и меня конкретно, а Америку и Союз в нашем лице, ЦРУ и КГБ. Каждый из них потребует от нас перетянуть одеяло на себя и убить даже без необходимости. Что будет с нашей любовью, Илья? — Ты думаешь, это случится скоро? — с большими паузами спросил Илья. Ну, по крайней мере, он не принялся спорить. — Когда-нибудь обязательно случится. Или «А.Н.К.Л.» просто расформируют. В мире нет столько гениальных, да и сумасшедших учёных, чтобы в каждом подвале ваять атомные бомбы. Заметил, нам третий месяц поручают ерундовые задания, которые середнячку-одиночке по зубам, не то что двоим лучшим? «А.Н.К.Л.» разгонят. Тебя вернут в Москву, меня — в Нью-Йорк. Если мы снова встретимся, то по разные стороны баррикад. И я, повторяю, не уверен, что не выстрелю в тебя. — Ты опять промажешь, ковбой, — попытался усмехнуться Илья, но слабые весёлые нотки потонули в порыве ледяного ветра. Наполеон почувствовал, как с волос за воротник стекают ручейки, покачал головой: — Я не хочу снова терять, Илья. А теперь уходи, мне надо побыть здесь одному. Если ты считал, что кладбище хорошее место склонить меня к новой жизни и новой любви, ты ошибся. Из всех альф в моей жизни есть только сын. Русский неуверенно кивнул. Глаза были тёмными, как эта ночь, и студёными, как ветер. Он смотрел, не умея смиряться с поражениями. А потом сделал стремительный шаг, обнял за талию и поцеловал. Был весь мокрый, холодный и только губы с языком — горячими. Целовал напористо, запах усилился и забивал ноздри. Наполеон позволял ему с выработанной с годами профессиональной бесстрастностью, как актёр перед камерой. Сердце было наглухо закрыто, и собственный запах едва ли превышал допустимый приличиями уровень. — Всё, Илья, иди, — Наполеон отодвинул его. Курякин оправил пальто и двинулся на гравийную дорожку. — Я пришёл сюда, — сказал он, замедлив шаг и обернувшись, — потому что беспокоился. Потом он ушёл. Соло постоял, пока напарник не скрылся из виду, затем присел на край могильной плиты… В квартиру вернулся на рассвете — ночевал в гостинице, подальше от русского, его психотерапии и запаха.
