Не пошлое

      Они втроём прогуливались по набережной Марселя. Здесь было теплее, чем в Западном Берлине, бесснежно, только с моря дул пронизывающий ветер. Наполеон пропустил альф вперёд, как только разговор о задании был исчерпан. Дальше слушал безучастно, но внимательно. Сунув руки в карманы, смотрел на пришвартованные яхты — он мог бы позволить себе такую.              — Мистер Уэверли, дайте Соло отпуск, — размеренным тоном с легчайшим налётом требовательности попросил Курякин. — Я справлюсь один.              Британец кинул чайкам горсть крошек от батона, который держал в руках и постепенно щипал.              — Понимаю, ты устал работать в паре, Илья, но в каких облаках ты сейчас витал? Я только что объяснял, что это групповое задание. Вы — команда.              — Команда, — согласился кагэбэшник. — Однако через три дня Рождество, а мы и так почти месяц прыгаем с одной миссии в другую без нормального отдыха. Отпустите Соло, пусть съездит к семье на праздник.              — А ты, Курякин? Разве не хочешь домой?              — Я не праздную Рождество, — отчеканил Илья, — тем более католическое. А Новый год, — он сказал название по-русски, — можно праздновать и в кругу коллег. Или вообще не отмечать, как у меня происходит последние восемь лет. Отпустите Соло. Пожалуйста. Я управлюсь один. Я всегда хорошо управлялся в одиночку. Для вас же тоже важно Рождество.              Наполеон молчал. В другой раз он обязательно бы вмешался и запретил напарнику клянчить для него и лезть куда не просят, но сейчас приходилось принять заботу — Кевин ждал.              Уэверли обернулся, скользнул пристальным взглядом с головы до ног, наверняка тоже удивлённый, что язвительный болтун тихо топает сзади и изучает прибрежный пейзаж.              — Думаю, Сандерс не будет возражать, — обронил он и, откланявшись, заспешил прочь.              Курякин остановился. Соло тоже.              — Спасибо, — продолжая следить за накатывающими волнами, сказал он.              — Не за что, ковбой. У тебя скоро течка, не хочу снова потерять контроль.              Его глаза говорили другое. Но Наполеон предпочёл не уличать в лукавстве. Благодарно кивнул и зашагал в обратную сторону, к стоянке такси.              Складывая вещи, Соло обнаружил в чемодане две одинаковые красиво упакованные коробочки, под бант одной была подсунута записка «Для Кевина». Свой подарок он тут же открыл, не собираясь играть в милые ухаживания. Часы. Швейцарские, но недорогие. И ещё открытка с зимними узорами и английским: «Весёлого Рождества, ковбой». Наполеон задумался в нерешительности. Ещё раз прочитал скупые строчки убористым почерком, а потом сложил искренние подношения обратно в чемодан.       

*

      Наполеон смотрел то на тампон в одной руке, то на упаковку противозачаточных в другой. Течка запаздывала как минимум на два дня. Его начало мутить ещё в самолёте, потом появились остальные признаки — слабость, лёгкое головокружение, тяжесть внизу живота.              И он обрадовался.              Но смазка до сих пор не полилась, а симптомы сохранялись.              Застудил, пока сидел на холодном мокром камне? Или во вчерашний Сочельник слишком налегал на жирную пищу? Или запутался в цифрах, неправильно подсчитал дату?              Но объяснение было намного проще, Наполеон не хотел себе врать — он этого не умел и любил принимать правду как есть.              Чёрт!              — Сука, — в унисон мыслям процедил он по-русски, но ругательство было направлено скорее себе, чем второму виновнику торжества. И что теперь делать?              — Пап! — Кевин заглянул в дверь его комнаты. — Спасибо за новый скейт — я именно о таком мечтал. И рюкзак тоже крутой. И часы нормальные. — Он показал на запястье.              Наполеон улыбнулся.              — Часы, кстати, не от меня. Их передал мой коллега, помнишь, к нам заходил?              — Светлофф?              — Да. Ты ему понравился.              Кевин поморщился, как морщатся все подростки, когда думают, что их ещё принимают за детей. Но быстро убрал неприязнь с лица.              — Скажи ему спасибо от меня, — показал он, что вежлив и воспитан, кинул взгляд на открытый ящик. — Пап, а мы к деду сегодня поедем?              — Поедем. Я всем подарки купил. Уверен, он тоже.              Кевин засиял и скрылся за дверью.              — Я за рулём! — донеслось оттуда.              Соло усмехнулся. Запихал в ящик тампон и таблетки, настроился на продолжение праздника. В конце концов, волноваться ещё рано.       

*

      В Венгрии им забронировали один номер под прикрытием друзей из Советского Союза, которые ищут следы пропавших на фронте без вести отцов. Гостиница была захудалой, но хотя бы имелся двухкомнатный люкс.              Наполеон разглядывал себя в зеркале. Кожа казалась слишком бледной, но это можно списать на полночи ожидания в аэропорту и эконом-класс. Важнее было замаскировать уже совершенно точно начавший меняться запах.              Заскрипела входная дверь номера. Соло поставил на полку флакон и высунулся в гостиную, которая на ближайшие несколько дней послужит спальней Курякину. Тот как раз вернулся с ресепшена. Замер, сняв пальто только с плеч, скривился, зажал нос ладонью.              — Лёня, фу, что за ужас? — произнёс он по-русски, как требовала миссия. — Ну зачем столько одеколона? Я в самолёте и такси чуть не задохнулся, а ты ещё здесь навонял!              — Извини, случайно, — притворился Наполеон, — там дозатора нет, не рассчитал.              — Это же «Шипр», а не «Бойс» или «Шанель», — вроде поверив, укорил Курякин. — Ты бы ещё «Тройным» облился!              Наполеон не стал придираться и вставлять шпильку, что напарник ни черта не смыслит в иностранном парфюме, лишь виновато улыбнулся, что всегда сглаживало накал. Развернулся и скрылся в своей комнате, взял упакованную в цветную фольгу коробку, что привёз с собой. Возвратившись в гостиную, опустил на диван, пока Илья вешал пальто в шкаф, и ретировался в дверной проём.              — Что это? — глядя на его перемещения и коробку, спросил Курякин.              — С Новым годом, Илья, — пожал плечами Наполеон. — Ничего, что опоздал на два дня?              — Большое спасибо, — кивнул Илья и добавил: — Но сейчас я Саша.              — Помню, — мягко подтвердил Соло.       Глаза Ильи улыбнулись ему, после взгляд скользнул к его правой руке, туда, где должен был находиться собственный рождественский подарок. Он смотрел на запястье в тысячный раз с момента встречи после отпуска, как будто от увеличения числа попыток на нём материализуются часы. К счастью, ничего не спрашивал, а сейчас счёл за ответ коробку. Варварски разорвал упаковку и достал кепку.              — Этот фасон сейчас в моде и подойдёт к твоему пальто, — прокомментировал Наполеон.              — Спасибо, — повторил Курякин и сразу надел, метнулся к трюмо, поправил. — У тебя хороший вкус. Мне всегда нравился.              Соло хмыкнул, памятую первые стычки по поводу стиля, но промолчал. Илья, конечно, думал о том же самом, но тоже не заикнулся вслух, улыбался ему через зеркало и всё пристраивал кепку на макушку — то ближе, то дальше, то набок.              — Как провёл праздники, Лёня? — косясь, спросил он. — Я слышал, твой начальник всю неделю отдыхал с семьёй в Париже.              Ага, осторожное прощупывание почвы — русский альфа учится быть тактичным. Что же, он заслужил поощрение.              — Это семейный праздник, — в том же духе ответил Соло. — Я тоже провёл его с родными: меня не вызывали.              В зеркале лишь на секунду мелькнуло довольное выражение лица, обычный человек его и не заметил бы. Илья опустил руки от кепки и повернулся уже с более привычной невозмутимостью.              — Пойдём в ресторан? По стаканчику за праздники?              Наполеон нахмурился. Идея была плохой. Его непрерывно тошнило, а сдобренное крепким алкоголем недомогание грозило ночью над унитазом. Ребёнка он не берёг — тому всё равно не суждено было родиться, но у Ильи обязательно возникнут вопросы, а когда отбрешется отравлением — появится забота. А он ещё не решил, говорить Илье или нет. В конце концов, Илья ни разу ни поинтересовался сам, имел ли тот секс последствия. Лучше уладить проблему тихо. Поэтому ни к чему, чтобы в ресторане и во время всей миссии тебя обнюхивал влюблённый альфа.              Отказаться — тоже подозрительно и неуместно. К счастью, умение притворяться и строить хорошую мину при плохой игре давно стало неотъемлемой частью его. Соло подумал, что справится — другого выхода пока и не было, — пришёл к компромиссу с собой.              — Всего по одному, Саша, — сдержанно улыбнулся он и, вернувшись в спальню, брызнул на себя ещё «Шипра».       

*

      Вместо отзыва в штаб и отдыха их перебросили в Каир и поселили в какой-то лачуге. Наполеону было бы плевать на удобства, если бы уже неделю не приходилось каждое утро запираться в туалете в попытках сдержать рвоту. Не всегда получалось, но по милости богов в эти моменты рядом не бывало Курякина. Десять дней в Будапеште длились бесконечно, вымотав последние силы. Соло надеялся после попасть в Нью-Йорк, Лондон или ещё какой-нибудь цивилизованный город и радикальным методом покончить с мучениями.              Улицы окраины Каира были ещё хуже, чем местные дома.       — Наполеон, — Илья требовательно посмотрел на него, коротко тронул за руку.               Соло поднял глаза. Даже это действие давалось с трудом.               — Может, тебе пора сменить одеколон? Слишком резкий запах, тебе не идёт и… ты весь зелёный от него.               — Это от жары, — бросил Соло и невольно повёл взглядом по хибарам, мимо которых они шли, и пыльной дороге с чахлой растительностью по обочинам. Жара действительно была жуткой, местность буквально плавилась от раскалённого воздуха. Воняло тухлой рыбой и солёным морем, убивая его обострённое сейчас обоняние.               Илья кивнул — то ли поверил, то ли нет, но точно удивился лаконичности ответа. Наполеону было всё равно — у него не было сил на долгое и пространное обличение всей антисанитарии египетской столицы. Он просто шёл.               — Если ты маскируешь свой запах от меня, — продолжил Илья, — то не надо: я контролирую себя. Я скорее слечу с катушек от ежедневного «Шипра». Твой прежний парфюм был тоньше.              Именно поэтому он не прятал запах беременности.              От необходимости отвечать избавило появление Уэверли — он отделился от одного из домов чуть впереди, зашагал параллельно, а потом оказался рядом. Был одет как местный — в просторные белые одежды, тапки. Оглянулся — по улице бегали только собаки — и незаметно передал конверт ближайшему к нему Илье, тот сунул инструкции в карман. Дальше пошли как случайные знакомые, глядя то под ноги, то по сторонам.              — Соло, что с твоим вкусом? — не выдержал англичанин. — Не думал, что тебе нравятся такие ароматы.              Курякин подкрепил его вопросы одобряющим взглядом. Наполеон куснул себя за губу и поправил край туники. Сделал вид, что вопрос риторический.              — Ты здоров? — всмотревшись в его лицо, забеспокоился Уэверли. — Вид у тебя болезненный.              — Всё в порядке, — ответил Наполеон. К счастью, Курякин не полез, проявляя солидарность с боссом, доказывать обратное. — Кстати, мистер Уэверли, куда нас направят после этого задания?              — Опять в отпуск захотел?              — Он омега, — вмешался Илья, — ему периодически нужны отпуска.              — По-моему, Соло раньше справлялся без отпусков. Так, мистер Соло?              — Я не спрашивал про отпуск, мистер Уэверли, — скучающе заметил Наполеон. — Ни сейчас, ни тогда.              — Да-да, помню. Курякин? — босс всмотрелся уже в русского, изобразил мягкую усмешку одними лишь губами, голос остался жёстким. — Получается… это всё-таки тебе некомфортно работать с омегой… периодически? Или так ты оказываешь Соло знаки внимания?              Наполеон проследил за напарником краем глаза. Тот профессионально сохранил непроницаемое лицо.              — Я не смешиваю личную жизнь и работу.              — Отлично, я так и думал, — сказал Уэверли. — И нет, Наполеон, я пока не знаю, где и когда мир треснет в следующий раз. Разберитесь сначала с имеющейся проблемой. До связи.              Наградив приторно вежливой улыбкой, британец ускорил шаг и отделился от них, свернул в переулок, пыльный и знойный, как всё в этом городе. Они пошли дальше, чтобы сделать круг по кварталу, зайти в кофейню и магазинчик и, не вызывая подозрений, вернуться в лачугу.              — Значит, не смешиваешь? — не удержался от укола Наполеон и ещё прикрепил ехидный смешок. Курякин стиснул челюсти и кулаки, своенравно вздёрнул подбородок. Ух ты, побеждён, но не сломлен.              Если без смеха, то в его трусливом ответе Уэверли и таилась самая настоящая забота. Поджал хвост перед боссом, чтобы защитить, а ведь мог и правду ляпнуть. Здравый смысл всё-таки не чужд большевику. Но лучше бы Курякин молчал, а не строил из себя благородного альфу.              Соло подавил язвительный вздох и указал на проход между домами, ведущий на другую улицу. Не терпелось завершить конспиративную прогулку и оказаться в полутьме комнаты, лечь. И посмотреть, что за задание им выпало в этот раз.       

*

      Они оба стояли на коленях посреди грязного полуподвального помещения с заведёнными за голову руками. В лбы утыкались дула автоматов Калашникова, слепило яркое закатное солнце.              — Вы нас не за тех принимаете, — ровным голосом с подмешанными нотками перепуга в пятый раз попытался выпутаться Наполеон.              Ирония заключалась в том, что их действительно принимали не за тех — не за правительственных шпионов. Поймали, когда они почти подобрались к тайнику с документами, расположенному в нагромождении хозпостроек на базе преступной группировки. Впервые с римской миссии всё пошло наперекосяк. Их местоположение сдал обычный дворовый кот, который вздумал спрыгнуть с чердака прямо над ними и, приземляясь, опрокинул груду всякого жестяного и стеклянного барахла. Звон привлёк охрану и… Их приволокли в пустующий ангар, кинули на пол и стали грозить в их лице какому-то Марчелло. Боевиков было восемь, все альфы и вооружены.              — Заткнись, шакал! — прокричал их главарь, мечущийся по подвалу на взводе. — Твои гнилые мозги отправятся собаке Марчелло на ужин! Пусть знает, что ему не добраться до нас! Каждый приспешник будет убит!              — Кто такой Марчелло? — пришёл на помощь Курякин, хотя помощи в этом было ничтожно мало. Говорил по-арабски, как и они. — Мы просто туристы… репортёры, пишем про современный Египет, его тёмные и светлые пятна. Посмотрите документы, свяжитесь с издательством, вам подтвердят.              — Мы же с вами взрослые люди, — поддержал Наполеон. Ствол между бровей и гориллоподобный боевик нервировали, но он остужал панику. Думал о Кевине, и это предавало хладнокровия, так необходимого в сложившейся ситуации.              Лидер рассвирепел, но заскрежетали, открываясь, ржавые ворота, и очередное оскорбление или приказ убить комом застряли в его глотке. Вошёл прилично одетый мужчина, на сопроводительных фотографиях отмеченный как лидер банды Джафар Хасуф, и с ним два мордоворота. Джафар был безоружен, у телохранителей имелись пистолеты в поясных кобурах. Плохо.              Главарь и ещё трое бегом направились к Хасуфу, остались у закрывшихся с тем же скрежетом ворот и тихо, хотя и очень эмоционально, совещались. Хасуф качал головой и посматривал в сторону пленников. Соло косился то на них, то на врезающийся в кожу металл, то на русского. Запоминал детали и просчитывал варианты. Илья делал то же самое. Шансов было чуть больше ноля. Всё зависело от Джафара.              Удача — изменчивая птица, возможно, сегодня Кевин станет сиротой.              Джафар нахмурился, слушая, что-то сказал, потом все всемером приблизились. Боевики держались позади.              — Мы туристы, — сказал Соло, ему даже не пришлось имитировать дрожь в голосе. — Мы заблудились. Мы не знаем, кто такой Марчелло… Мы…              — Как вы попали на территорию? — перебил главарь.              — Мы заблудились, говорим же! — воскликнул Илья, дёрнулся, злясь.              — Тут нет туристских достопримечательностей, — не поверил Джафар и вопросительно задрал бровь. — Вторая попытка.              — Мы… — перехватил инициативу Соло, у него было лучше с фантазией, переговорами и враньём. Кинул совершено смущённый взгляд на Илью, потом на Джафара. — Понимаете, мы… мы искали место, где бы нам… Ну… Мы пара, омега и альфа, и мы хотели… заняться сексом в каком-нибудь экстремальном месте.              — И мы совсем не знали, что сюда нельзя, — подхватил Курякин. — Вот у нас везде можно…              — Простите нас, пожалуйста, и отпустите. Мы даже не будем предъявлять обвинений в консульство… Недоразумение, мы понимаем. Мы всё забудем и пойдём заниматься сексом в гостиницу.              Джафар думал около минуты, скорбь на его лице ничего хорошего не предвещала. Наполеон тоже зря времени не терял, строил план побега, однако десяток кровожадных рож и вдвое меньше нацеленных в него стволов героизма не придавали. Нет, безрассудным он не был — это прерогатива бешеного кагэбэшника. Он надеялся на свой правильно подвешенный язык.              — Вы не похожи на пару, — наконец сказал Джафар, — зато похожи на псов Марчелло, которые рыскают тут без спросу. И при вас было оружие, вы ранили четверых и одного убили.              — Мы пара! — возмутился Соло. Дело принимало совсем гиблый оборот. — Мы защищались. Они на нас напали. Мы пара и просто искали удобное место.              — К сожалению, вы не можете этого доказать. Одного из вас мы убьём, а второй отнесёт его голову Марчелло вместе с посланием от меня. Выбирайте, кто получит пулю.              У Наполеона похолодели затёкшие руки, на лбу выступила испарина, да и по всему телу пробежал мороз. Кровь забилась в висках, и в голове зашумело. Он переглянулся с Курякиным, плюя на грубо царапнувший лоб металл. Илья не знал, что делать. Глаза блестели непримиримостью, рот был сжат, но Илья был так же растерян.              — Вы не можете! — обретая самоконтроль, прорычал он.              — Можем, — сказал Джафар. — Выбирайте или я решу сам.              Бандиты неумолимо надвинулись. Послышались злые смешки и ругательства. Дуло ткнулось в лоб так, что срезало кожу и откинуло голову назад. Соло поморщился, айкнул, но мозг продолжал обрабатывать информацию и искать выход. Надежда умерла бы только с ним, а ему умирать не хотелось. Жертвовать Ильёй, честно говоря, тоже. Не так глупо и бездарно.              Палец на спусковом крючке подрагивал в предвкушении, бандит нетерпеливо притаптывал, от него воняло потом и лихорадочным возбуждением. Если надоест ждать и он вдавит гашетку, разнося череп, Соло был уверен, ему простят или даже спасибо скажут.              — Ну? — подогнал главарь.              Соло дотянулся взглядом до Курякина, но тот, вскинув голову, уставился на «своего» бандита и скрежетал зубами, желая, верно, размолоть автомат в стружку и перегрызть ублюдку горло. По его лбу текла кровь, испачкала хлопковую тунику. Сцепленные на затылке пальцы отбивали ритм.              — Убей омегу, от него воняет, — махнул Джафар, и палец на крючке с наслаждение размялся, примериваясь.       У Соло перед внутренним взором пронеслась его жизнь — холодное детство, дымная война, взрыв на дороге, роды в полевом госпитале, первые большие деньги, блеск богатой жизни, тюрьма, вербовка, тысячи свистящих пуль… Кевин, Кевин. Кевин… «Папочка, когда ты заберёшь меня домой? Папа, с тобой всё в порядке? Пап, подаришь Мустанг?»              Какие-то последние секунды, краткий миг…              — Убейте меня! — Звонкий голос Курякина заставил вздрогнуть и открыть глаза. Русский играл в джентльменство. — Оставьте его в живых! Лучше убейте меня!              — Можно и тебя, — сказал Джафар, и давление на лоб ослабло, боевик недовольно запыхтел, беспрекословно выполняя приказ. — Что скажешь, омега? Убить твоего приятеля?              Наполеон посмотрел на Илью — теперь у него появилась такая возможность. Окровавленный Курякин взглядом молил принять эту жертву. Во всём его облике были присущие ему решительность и ненависть к врагу, бескомпромиссность, суровость и беспощадность. Ещё были нежность, предназначенная лично для него. Нежность как прощание, как немая просьба простить за всё. Просьба спастись, жить, растить сына.              Наполеон не мог принять этого подношения: Илья не заслужил смерти, он молод, красив, силён, перспективен, он настоящий альфа, без фальши и лжи. Тем более нет гарантий, что его смерть станет ненапрасной, что второму дадут уйти.              Но пока был хоть ничтожный шанс остаться в живых, Наполеон знал, что воспользуется им. Бросит Илью, как почти поступил тогда, в акватории судостроительной компании Винчигуэрра. Проклинал себя за эту эгоистичность, но у него был сын.              Сын.              — Я могу доказать, что мы пара, — сказал Соло, привлекая внимание Джафара. — Я беременный.              Взгляд Джафара, да и всех приспешников, скользнул к плоскому под задранной туникой животу, втянутому из-за поднятых рук.              — Шутка не засчитана, — резюмировал он, и липкая усмешка… потонула в криках боли, гнева и выстрелах.              — На пол! — рявкнул Илья, но Соло и так уже растянулся там, как только сволочь, державшая его на мушке, захрипела и схватилась за горло, заливая горячей хлещущей кровью из рассечённой артерии.       Курякин действовал молниеносно: Джафар сучил ногами в агонии, ещё несколько альф валялись навзничь без признаков жизни, кто-то стонал от боли, другие попрятались за ящики и отстреливались. Пахло порохом, кровью и обмоченными портками.              Наполеон схватил оброненный боевиком автомат и, отступая к укрытию, срезал очередью двоих. Илья что-то назидательно кричал по-русски, но он не слышал из-за грохота боя. Пульс стучал в висках и во всех частях тела — чёрт, они спаслись! Грёбаный кагэбэшник улучил момент!       

*

      Спокойная минута выдалась только тринадцать часов спустя. И слава богам, был Лондон. Но их снова загнали в одну квартиру, уже знакомую и немного родную, три комнаты на двоих.              Илья, правда, всё равно крутился рядом, пил виски из найденной в холодильнике бутылки, вероятно засунутой им же туда в предыдущий раз.              — Ты уложил четверых, ковбой! Я точно видел!.. Побег на угнанной машине, срочная эвакуация, зачистка! Давно мы так не веселились!              Наполеон вот что-то не чувствовал себя весёлым. Но слушал, если ничего другого не оставалось, выкидывал из чемодана запиханную впопыхах пропылённую арабскую одежду и думал о звонке сыну и походе к врачу. Единственный плюс — за сутки до визита на базу Джафара его перестало мутить, токсикоз сбавил обороты. Организм привыкал к эмбриону — вот это было плохо.              — Я убил… Ты не считал, ковбой? Кто убит, а кто ранен… А, какая разница? Сами виноваты, не надо было угрожать. Кстати, ты молодец, спасибо, без твоей помощи я бы не справился.              — Моей помощи было мало, — сидя на корточках у кровати и сгребая кучу тряпок в мусорный мешок, признал Наполеон.              — Ты здорово отвлёк их. Отлично приплёл про беременность.              — Я не приплёл. Это правда, Илья.              Произнесено было будничным тоном, Наполеон даже не посмотрел на русского, на его реакцию, продолжал погружать туники и носки в мешок. В горле встал какой-то неприятный ком, такая же тяжесть свернулась в груди и мозгу. Потому, что Илья не принял его слова всерьёз? Или потому, что теперь всё ещё сильнее усложнилось?              Наверно, по обеим причинам. Или их было гораздо больше.