Не пошлое

      Несколько долгих секунд висела тишина, сопровождаемая белым шумом из раскрытого окна. Наполеон укладывал тряпки, бездумно рассматривая каждую из них. Старался не заморачиваться, убедить себя, что его не волнует, как воспримет Курякин, делал голову пустой. Однако же ждал неизбежных вопросов, готовился к ним. Да что там — сто раз за последние дни провертел их в мыслях.              — Ты беременный? — спросил Илья. Голос его был сухим, с не тщательно скрытой обескураженностью. У него сложились все два плюс два.              — Да.              — Давно узнал?              — Три недели назад, в Рождество. — Наполеон смял горловину мешка, завязал тонким поясом от выброшенного халата. Встал, намереваясь отнести мусор в кладовку. Ждал вопроса, от кого, но, видимо, русский тоже был в курсе про девяносто три процента. Илья подошёл, взял за плечи и заставил посмотреть в глаза.              — Почему мне не сказал?              — Ну… ты ведь за месяц тоже не спросил. Да и зачем?              Соло повёл плечом, уходя от прикосновений, направился к двери. Курякин насупился, но после сразу побагровел.              — Зачем?! Это мой ребёнок! Ты подвергал вас опасности!              Наполеон вернулся. Под требующим взглядом русского принялся сворачивать оставленные вещи и перекладывать с кровати в шкаф. Тишина звенела напряжением.              — Илья, — Соло бросил на него короткий взгляд. — Не будет ребёнка. Я сделаю аборт, пока не поздно. Завтра. Может быть, сегодня вечером, если успею.              — Почему? — спросил Курякин. Сквозь зубы. Стискивал их, подавляя рык. Глаза налились кровью. Типичное поведение альфы, узнавшего, что желанный омега беременен от него и не хочет рожать. Он ещё хорошо держал себя в руках.              — Илья, — Наполеон стал перед ним. Склонил голову набок, смотрел на его сильную руку, которую хотел бы погладить. Хотел хоть как-то его успокоить и объяснить. Но только вздохнул. — Меня всё равно заставят это сделать.              — Я не позволю.              — Ты не сможешь повлиять. Ни от тебя, ни от меня ничего не зависит, я уже говорил. Мы агенты. Ты слышал, как Уэверли был недоволен? Обычными ухаживаниями. Даже он. А Сандерс…              — Как он узнает? Дотянем, покуда изменить будет нельзя.              — Течка, запах. Сандерс трахает меня, не забыл? Декабрьскую течку, которой, кстати не было, он слава богу пропустил, но скоро следующая, её он не пропустит. Никогда не пропускал две подряд. Я смогу притвориться возбуждённым, но обильную смазку имитировать не смогу. Она не будет выделяться, Сандерс заметит. И поймёт. Поверь, мне будет только хуже, если он узнает вот так.              — А если ты будешь на задании? Под прикрытием? Занят?              — Илья… я живу так десять лет.              — Какое Сандерсу дело до твоей беременности? Почему ты считаешь, что он не даст тебе родить?              Курякин не хотел пасовать, он этого попросту не умел. И не знал, каково это — быть чужой безвольной марионеткой.              Наполеон опять вернулся к кровати, взял из стопки рубашку. Помедлил, прежде чем повесить её на плечики и ответить. Кинул взгляд через плечо. Илья не торопил, лицо было напряжено.              — Сандерс даст мне родить, только если решит, что ребёнок будет полезен. Отберёт и его, чтобы связать меня прочнее. Ещё на двадцать лет. Илья, мне не нужно этого, у меня за одного Кевина душа неспокойна… Но Сандерс… Он отправит меня на аборт.              — Ты уже делал аборты? — истолковал по-своему Курякин, спросил осторожно и осуждающе.              — Нет, — махнул головой Наполеон, он уже развесил половину рубашек и костюмов. — Меня только предупреждали об этом. Да я и так знаю, давно в этом бизнесе.              — Это ещё и мой ребёнок. Я отец. Меня обязаны спросить.              — Не будь наивным, Илья. — Наполеон отвернулся к шкафу, провёл пальцами по плечикам с рубашками, будто пересчитывая. — Ты такая же пешка, как я. Твои покровители не будут вмешиваться из-за такой мелочи. Вряд ли им надо, чтобы ты завяз в пелёнках и перестал рисковать собой.              Соло повернулся к нему, сунул руки в карманы. Курякин молчал, переваривая неприятную правду. Указательный палец стучал по бедру, но не так, чтобы надо было опасаться за сохранность мебели или своей шкуры. Жалость к нему пыталась проникнуть в сердце, но Наполеон напрочь закрыл ей путь: русский должен наконец усвоить, что мир не вертится вокруг него.              — Прикроешь меня, когда я пойду в клинику? Думаю, мне понадобится хотя бы несколько часов после, чтобы восстановиться.              — Ты… Наполеон, ты… неужели ты… можешь вот так? Ты же омега… Ты должен любить… Или это потому, что от меня… насильно во время гона? Я не спросил, потому что думал, ты принял противозачаточные. Ты всегда педантично с таблетками…              — Я не планировал спать с тобой. Просто привёз купленный подавитель.              — И ты не любишь… его? Ни капли? Он же и твой… Вот так откажешься?              Взгляд Ильи был умоляющим. Голос — твёрдым, потому что любой достойный советский товарищ должен стойко принимать суровую прозу жизни, да и любой воспитанный альфа тоже, но взгляд — умолял. От такого контраста было не по себе. Однако Наполеон не отвёл глаз и не дал слабину. Если только чуть-чуть.              — Я стараюсь не думать о нём как о ребёнке. Не привыкать… Помогая тебе, я заимел проблему. Хочу избавиться от неё, пока Сандерс не выкрутил мне яйца. Прикрой меня или не мешай. В конце концов, мне тоже надоел этот ужасный одеколон.              Курякин неуверенно, неохотно кивнул.              — А если бы… Если бы были другие обстоятельства… Ты бы оставил?              — Это пустой разговор.       Наполеон отвёл глаза и развернулся к кровати, на которой стоял чемодан, потянулся, чтобы убрать, но в следующий момент Илья оказался перед ним, запустил пальцы в волосы и, притянув за затылок, завладел губами. Правая рука соскользнула к животу и ощупала упругие ещё мышцы.              — Наполеон… я люблю тебя, — выдохнул, оторвавшись, Курякин и с медвежьей силищей завалил на кровать, навалился сверху, скинул чемодан. — Будь моим. Я хочу этого ребёнка.              Он набросился на тело — беспорядочно целовал губы, шею и живот, прикусывал кожу, втягивая запах, который, чем дальше вниз, тем меньше смешивался с «Шипром». От него самого густо запахло, обволакивая феромонами. Наполеон задержал дыхание, но это было трудно: действия Ильи, его напористые ласки… к ним нельзя было остаться равнодушным. Пришлось напрячь волю, чтобы не отвечать, а только позволять. А член всё равно наливался, и анальный проход запульсировал, хотел…              Но это только иллюзия счастья. Хорошо, что они в одежде.              — Не надо, Илья! — Наполеон упёрся ладонями в его грудь, как только Илья подобрался клыками к железе на шее. — Прекрати! Это бессмысленно!              Илья замер, приподнявшись. Его ладонь накрывала отвердевший член, яички и часть промежности, он смотрел в глаза — непонимающе и будто спрашивая, какого хрена. Потом взгляд обрёл осмысленность.              — Извини.              — Тебе сейчас лучше принять подавитель, — сказал Наполеон и вылез из-под него. Вовремя — зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. Он снял трубку. Номер знали только посвящённые.              — Алло?              — Соло, — без паузы проговорил скрипучий голос. Сандерс. — Отдыхаешь?              — Только что с самолёта, сэр.              Курякин подсел вплотную. Наполеон чуть отодвинул динамик от уха, чтобы он слышал.              — Говорят, вы едва не облажались.              — Мы доставили то, что нужно.       — Из вас с русским отличная команда, — не повёлся на беспечный тон Сандерс, но сам произнёс в таком же нейтральном духе, создавая видимость светской беседы. Прощупывал и что-то выяснял. Про беременность? Неужели узнал? Наполеон посмотрел на свою лежащую на колене руку, не сомневаясь, что она нервно пляшет, но она даже не дрожала.              — Мы сработались, как вы и просили. Я — интеллект, он — грубая сила.              Сандерс молчал, наверняка анализируя каждые слово, звук, интонацию, посторонние шумы. Впрочем, как обычно.              Илья вдруг обнял за талию. Без страсти — поддерживая. Наполеон вздрогнул и понял, что был напряжён. Поблагодарил, моргнув.              — До меня дошли слухи, Соло, — опять заскрипел в динамике Сандерс, и тут уж не помогла стискивающая бок крепкая рука, едва удалось подавить тяжёлый вдох, — что этот красный пёс подбивает к тебе клинья.              Наполеон облегчённо зажмурился, надеясь, что взмах ресниц босс не расслышит.              — Не понимаю, о чём вы, сэр.              — Вот и хорошо, — подытожил Сандерс. — Скоро встретимся. Сын ждёт тебя на день рождения.       Трубка запищала короткими гудками. Наполеон открыл глаза и скосил их на Курякина, который ещё держал железной хваткой и негодующе хмурился. Ощущение было, будто марафон пробежал — в доспехах, неся на себе лошадь, а в конце сразил дракона. На самом деле мерзкие были ощущения, вернулась тошнота.              Курякин молчал. Наполеон перевёл дыхание, отсел лицом к нему. Они опять обменялись взглядами. Надо было что-то сказать. Но вместо этого Наполеон жестом показал необходимость проверить на жучки. Чёрт, надо было это сразу сделать.              Илья кивнул. Они достали детекторы и быстро обошли комнату, исследуя все углы. К счастью, помещение было чистым. Теперь Соло смог выдохнуть по-настоящему.              — Ты всё слышал, Илья. — Он приблизился к русскому. — У меня нет выбора.              Илья молчал, чуть опустив голову, но не сводя пронзительного взгляда.              — Зато увижу Кевина, — добавил Соло и приправил улыбкой. — Похоже, встреча будет в Нью-Йорке… Семнадцать лет! Мустанг ведь хороший подарок?              Илья сглотнул: кадык дёрнулся под гладко выбритой кожей.              — Я не хочу тебя ему отдавать, — проговорил он сквозь зубы, имея в виду, конечно, не Кевина. — Не хочу. Ты мой. Ты — мой.              Наполеон не успел ничего сделать до того, как Илья сгрёб его, или в этот раз он ничего не хотел делать. Впервые он отпустил себя и просто наслаждался поцелуем, грубыми ласками, заботой, запахом. Русский почти рвал его, с истинным альфьим напором впивался пальцами в мышцы, выдернул рубаху из брюк и шарил по спине чуть шершавыми ладонями. Это было… спокойно.              Мягкий язык Ильи, немного алкогольный вкус его рта, терпкий запах — Наполеон чувствовал, как тонет в этих ощущениях. Он хотел тонуть, хотел погрузиться на дно и остаться там, если там будет так же замечательно и спокойно. Мозг работал, тренированный годами опасности не соглашался отключиться совсем, а так хотелось не думать, не знать, а только лишь быть слабым в объятиях своего альфы, отдаваться ему, любить.              Он потёк. Смазка промочила бельё, член поднялся. Илья унюхал возбуждение, зарычал, сильнее стискивая рёбра, вжался своим стояком. Рывком разодрал верхние пуговицы на рубашке и припал к жилке на шее, интенсивно задвигал языком, слюной обеззараживая удобное для прокуса место.              Наполеон хотел метку. Хотел наконец снова быть чьим-то. Быть любимым и нужным. Желание было сильным… что вызывало боль натянутых нервов, слёзы, исступлённую дрожь на грани счастья и отчаяния. Он хотел… Господи, как он хотел…              — Прости! — Он оттолкнул Илью. — Нет! Прости!              Курякин ошалело уставился. Губы припухли и алели. Руки, казалось, ещё обнимали. Вот-вот набросится снова.              — Илья, давай я принесу таблетку? — чувствуя себя скотом, спросил Наполеон. — Где они у тебя?              Илья сначала невидяще пялился, затем всё же повёл рукой и заморгал.              — В пальто.              Соло вышел в прихожую. Во внутреннем кармане пальто и вправду нашёл смятую пачку подавителей, не ту, которую покупал в Нью-Йорке, но и в этой блистер был почти пуст, из двух десятков оставалось три таблетки. Он выдавил одну, на кухне налил в стакан воды и вернулся в спальню. Илья уже оправился, поправил покрывало на кровати и поднял скинутый с неё чемодан. Сейчас стоял, глядя в окно. Заслышав шаги, развернулся.              — Вот, выпей, — протянул пронесённое Наполеон.       Курякин виновато кивнул, взял таблетку, протолкнул в рот, затем сделал два медленных глотка. Соло забрал у него стакан и отставил на стол, где уже лежали детекторы.              — Пойду собираться, — сказал он и скрылся в ванной. Мылил и брил себя, думая только о скорости процесса. Был день, к ночи, самое позднее, к утру он собирался покинуть клинику.              Ильи в его комнате не было. Наполеон надел чистое бельё и неприметную одежду, взял наличные и фальшивые документы. Об абортах он знал только понаслышке, особой популярностью они не пользовались. Омеги предпочитали рожать, альфы на этом настаивали. Если речь, конечно, шла об обычных людях.              Илья ждал его у дверей, был собран для выхода. На красивом славянском лице крупным шрифтом читалось несогласие.              Наполеон открыл шкаф.              — Куда-то идёшь?              — Я провожу, — процедил Курякин. — И подожду тебя там. Это по моей вине, не хочу перекладывать всё на тебя.              Наполеон повернулся, так и не сняв с вешалки пальто.              — Благородно, но не надо. Оставайся здесь, на случай, если кто-нибудь позвонит. Соври что-нибудь про меня.              Илья неохотно кивнул.              — Решил, в какую клинику пойдёшь?              — В трёх кварталах есть частная омежья практика, вряд ли там будут задавать много вопросов. Примут оплату, возьмут какой-нибудь анализ и… Операция занимает от получаса до двух часов, так что не волнуйся.              Соло улыбнулся, а внутри всё сжалось от представления, как будет лежать в кресле, пока из него вычищают беззащитную жизнь.              — Тебе не… страшно? — Илья спросил без всякой издёвки, видимо, ему рисовались схожие картины.              — Не страшнее пыток электротоком.              Они замолчали, и было заметно, что русский не хочет его отпускать, что изо всех сил борется между сердцем и разумом. Соло снова отвернулся к шкафу, чтобы не наблюдать всего этого, достал пальто, надел, едва осаживая спешку, сместился к зеркалу. Через него поймал взгляд Ильи.              — Ты же родил на войне…              — Немного позже.              — И всё же. В армии. Без альфы. В голод и разруху. Теперь у тебя есть я.              Соло, надевая ботинки, покачал головой.              — Были другие времена, Илья. Я был свободен. Мне не за кого было переживать и нести ответственность. Многие рожали на войне, на это смотрели сквозь пальцы. Миллионы погибли, надо было восполнять население. Если бы не Кевин, я бы, возможно, пободался, — добавил он в утешение.              — Кевину ты не сообщил.              — Ни к чему. Через час или два этой беременности не будет. Не осуждай. Пожалуйста.              Наполеон коснулся его локтя. Илья дёрнул головой — скованно, как робот с разряженной батареей. Взгляд его стал беспомощным, а губы задрожали. Наполеон соскрёб весь свой эгоизм в кулак.              — Мне пора идти. Пожалуйста, не разнеси квартиру: когда вернусь, мне будет не до уборки.              Он забрал с трюмо перчатки, прошёл мимо сдвинувшегося на дюйм Ильи. Открыл замок, толкнул дверь. И остановился. Обернулся. Курякин, зажмурившись, стоял истуканом, а у самого заныло под ложечкой, защемило сердце. Будь проклято ЦРУ!              Он вышел на лестничную клетку, намертво запер за собой дверь. Через секунду с другой стороны в неё глухо ударило. К счастью, дерево было прочным, не выбить.              Январское лондонское небо отливало всеми оттенками хмурого. Наполеон смотрел сначала в него, пытаясь найти хотя бы каплю синевы или жёлтого солнечного света, а потом уставился под ноги, где была такая же серость. Шёл, не замечая ни машин, ни людей. Иногда случайно задевал кого-то плечом.              Вспоминалось, каким весёлым — или, вернее, безбашенным — был его альфа Кевин Росс. Как они познакомились при распределении в роту, как вместе храбрились, собираясь в атаку, и перепугались до мокрых штанов в первом же бою, как вытаскивали товарищей из-под пуль, прикрывали друг друга и скоро научились презирать смерть. Смеялись ей в лицо. Как однажды угнали фашистский танк, абсолютно не умея им управлять, и их едва не подбили свои же.              Как впервые поцеловались в окопе, когда думали, что настал последний час, и на губах был вкус земли, копоти и крови. Как внезапно пришла подмога, и они отпаивались спиртом, а потом занимались сексом в полуразрушенном блиндаже. Он тогда был неопытным омегой, течки которого начались меньше года назад и запах не успел установиться. Метку получил в казарме, наутро после капитуляции немцев. Они мечтали жить долго и счастливо.              Как его рвало на окровавленные внутренности Кевина от запаха его горящей плоти. Как хоронил. Как скрывал беременность, как заметил её командир.              Давно это было или только вчера?              Сейчас сытая жизнь, риск, опасность иного порядка. Сейчас Илья. Крохотная жизнь под сердцем, и не юнец, а взрослый омега идёт её убивать.              Но у него и совсем другая ответственность, отсутствие будущего, мишень на лбу, а эта крохотная жизнь ещё даже не человек. Не их с Ильёй ребёнок.              Наполеон остановился перед красным сигналом светофора — единственным ярким пятном в монохромном британском мегаполисе. Стоявшие рядом альфы и омеги были такими же бесцветными, угрюмыми.              Загорелся зелёный. Соло перешел проезжую часть, завертел головой, интуитивно помня, что где-то здесь должна быть частная клиника для омег. Пройдя несколько шагов, он увидел вывеску на двери с козырьком. Ко входу вели три ступеньки. Наполеон остановился перед ними, посторонился, чтобы пропустить выходящую оттуда семейную пару, прочитал о часах работы и выходном дне.              Что-то тревожное прокралось в грудь. Не боязнь физической боли, медицинских инструментов и уколов, не стыд раскрыться перед докторами в интимной позе. Что-то сентиментальное, горькое. Трусость.              Хотя иногда трусость и есть смелость. Жертвенность ради других. Наполеон помнил, как искоренял это в себе, вырабатывал эгоизм, жёсткость, тренировался в сарказме.              Подумал о Кевине, которому на днях стукнет семнадцать. Который ждёт его домой вовсе не из-за Мустанга. Семнадцать лет только они были друг у друга. Любили, оберегали.              Наполеон снова посмотрел на небо — да простит его бог, да простит его Илья, — затем поднялся по ступенькам, взялся за ручку двери…              — Ковбой!              Раздался визг тормозов, скрежет металла, выругался сразу хор голосов. Наполеон обернулся и тоже захотел вставить несколько крепких слов по-русски. Курякин на длинных ногах выскакивал из влетевшей на бордюр машины. За рулём сидел мужичок в шляпе.              — Ковбой! — Илья семимильными шагами подскочил к нему, за рукав стащил с порожек.              — Какого хрена, Илья? Я же просил! Ты зря приехал!              Соло вырвал рукав и ринулся в дверь, но, обернувшись, застыл в растерянности: Курякин лыбился. Натурально, во весь рот, как получивший свистульку ребёнок. Наполеон свёл брови, требуя ответа. Ему пришлось подвинуться, давая пройти молодому омеге с выпирающим из-под куртки животом.              Илья жадными глазами проводил беременного и, пытаясь перестать улыбаться, за локоть оттащил Наполеона от входа в клинику.              — Илья! — возмутился Соло. — Ты меня задерживаешь!              Мужичок из машины поглядывал, прохожие тоже.              — Тише, ковбой! — Курякин посмотрел по сторонам и на окна. — Нас вызывают. Срочно. Уэверли позвонил через пять минут после твоего ухода. Вечером перебрасывают в Алжир, силовая поддержка.              — Чёрт! — Соло прикусил губу, кинул взгляд на дверь клиники, потом на напарника. — Ты поэтому такой счастливый?              — Ты должен быть в форме, — подтвердил Курякин, теперь становясь серьёзным. — Отсрочка в несколько дней… Я рад ей, Наполеон. Рад. Может быть, ты передумаешь.              — Я всё решил. Эти дни… они только навредят мне.              Курякин что-то проворчал по-русски под нос. Указал пальцем на ждущую машину.              — Поедем. Пора отправляться на самолёт. Я сказал Уэверли, что ты в магазин ушёл, за хлебом. Поймал попутку — и за тобой.              — Он поверил? Про хлеб, — спросил Наполеон, раз уж они снова перешли в разряд напарников.              — Его проблемы, — сказал Илья. — Но про виски уже заезженная шутка.              — Ладно, а… Подожди, Уэверли позвонил через пять минут, я шёл сюда полчаса… Большевик, неужели остальное время ты потратил на вскрывание замка?              Курякин наградил его убийственным взглядом. Соло рассмеялся. Они сели в автомобиль. Курякин с его вечно никуда не помещающимися ногами — вперёд.              — А я только вещи разобрал, — наигранно вздохнул Наполеон и отвернулся к окну.       Очередное задание, отдыха не было и дня. Организм перегружен беременностью, а права на провал по-прежнему нет. Сколько продлится миссия, успеет ли попасть на аборт? А если не успеет, то что тогда?              Наполеон усилием воли выбросил беспокойство из головы — ему потребуются трезвый рассудок, полная сосредоточенность и много ещё чего из его талантов.