Не пошлое

      Пуля летела прямо в грудь, но внезапно перед ним выскочил Курякин. Дёрнулся, каким-то чудом сохранив равновесие и продолжая палить.              — Зачем, большевик? Я же в бронежилете!              Преследователи падали, подкошенные ответными выстрелами.              — Ты беременный! — перекрикивая грохот, ответил Илья и толкнул спиной. — Уходим, ковбой, уходим!              Наполеона не надо было упрашивать, он уже бежал по тоннелю, временами оборачиваясь и выпуская короткую очередь из своего узи. Противники затаились или закончились. Из других веток подземелья долетали стрёкот пулемётов, ор и ругань — там зачищал спецназ.              Наружу выбрались через вентиляционное отверстие. На поверхности была ночь, сияли яркие южные звёзды, в посёлке, который тёмным силуэтом раскинулся вдоль бетонной дороги, горели три фонаря. Где-то тарахтела машина, шумела какая-то турбина.              Наполеон упал животом на землю, направляя дуло на люк. Илья рухнул следом. Несколько минут лежали не дыша, вслушивались в звуки. Из тоннеля так никто и не показался.              — Я убил семерых, — сказал Наполеон.              — Их было всего десять, — фыркнул Курякин, — и восьмерых ликвидировал я.              — Да неужели, большевик? — задрал бровь Соло. Издевательски улыбнулся. Напряжение погони отпускало.              Курякин уставился на него ясными глазами, сверля до дыр, сжал губы. Потом расслабился, отвернулся.              — Ладно, уступаю тебе троих. Пополам.              — Подачка с барского плеча? — усмехнулся Соло по-русски. — А я думал, ты скажешь, что омеги должны рожать детей и ублажать альф, а не убивать бандитов.              — А вот и скажу, — невозмутимо принял вызов Илья. — Омеги должны рожать детей и заботиться о семье. Но я тебя люблю, поэтому уступаю тебе. Бери хоть всех.              Он вынул из кармана передатчик, настроил, отправил сигнал. У него был красивый альфий профиль.              — Спасибо, Илья.              — Не за что.              — За то, что понимаешь меня. — Наполеон дотронулся до его сжимающей цевьё руки. — Мне важно быть успешным, и ты мне в этом помогаешь. За то, что закрываешь от пуль, даже когда я в этом не нуждаюсь. Спасибо, Илья.              Взгляд Ильи стал проникновенным, сквозь запах пороха и пота проступило терпкое возбуждение.              — Я защищаю своё, — сказал он и, ещё на секунду задержавшись на глазах, перевёл взгляд на живот. Больше ничего не произнёс.              С востока донёсся быстро нарастающий гул вертолёта. Илья встал, проверил карман с добытым ими прибором, поковырял пальцем дыру в куртке.              Наполеон тоже встал, отряхнул форму.              Вестлэнд Скаут уже сел, поднимая волны пыли. Рёв лопастей закладывал уши. Курякин покрепче перехватил автомат, оглянулся на люк. Поднял глаза, приглашая идти. В них было полно обречённой грусти.              — Прости меня, — сказал Наполеон, не уверенный, что Илья услышит сквозь оглушающий шум. Хотелось прижаться к его губам, ощутить их на вкус, дать ему понять, что…              Он не может сохранить ребенка, но ему очень жаль.              Из вертолёта махали рукой, подгоняя.       

*

      Новенький Мустанг блестел идеальной полировкой, ярко-красным пятном выделяясь на припорошённой снегом улице. Наполеон стоял рядом в лёгком пальто и смотрел на приближающийся школьный автобус. Тот притормозил у самой подъездной дорожки, из открывшейся двери кубарем выкатился Кевин, понёсся вперёд.       — Папа! Господи, Мустанг! — Он впопыхах огладил кабриолет по лобовому стеклу, дворникам и зеркалам и кинулся на шею. — Пап, спасибо! Ты лучший, пап! Спасибо, что приехал! Я скучал, пап!       Автобус поехал дальше. Мальчишки, щеками прилипшие к окнам, завистливо провожали глазами дорогой автомобиль.       — Больше мне на автобусе ездить не придётся, — добавил Кевин и снова удрал к машине. — Какой сюрприз, пап!       — Не обманывай, — улыбнулся Наполеон, потрепал по волосам, — ты знал, что сегодня я прилечу и куплю обещанный подарок.       — Знал, но… ты не каждый мой день рождения бывал со мной. — Кевин погрустнел, но сейчас же счастливо засветился, открыл дверцу, влез в салон. — Можно, я прямо сейчас поеду покатаюсь? Пацанам покажу?       — А праздничный торт? Я успел испечь тебе торт. И приготовить угощение для твоих друзей.       Кевин погладил кожаную оплётку руля, нажал на клаксон и вылез, вздохнув.       — Ладно, пап. По кусочку, а потом я поеду, хорошо?       — Хорошо, — согласился Наполеон. Расставаться, отпускать от себя не хотелось, однако он знал, что так будет. Сын вырос и всё чаще проводит время с приятелями, наверно, скоро омегу найдёт, если уже не нашёл. Беседы про предохранение и подавители у них уже были. Ещё четыре-пять быстро пронесущихся лет, и Кевин станет самостоятельным, создаст свою семью, а он… останется один.              Был, конечно, ещё ребёнок… беременность. Предательская мысль сохранить её проскальзывала сквозь все блокировки, но не была разумной. Вечер после торта он собирался как раз использовать на срочный визит в клинику. По подсчётам он должен потечь завтра, и Уэверли сам дал отряду отпуск. Нет сомнений, они с Сандерсом в сговоре.              — Идём за стол! — бодро добавил Наполеон и указал на дверь.       Кевин, помедлив, провёл ладонью по блестящему холодному капоту и побежал в дом. Он тоже не был здесь с самого Рождества.              Дома было тепло. Пировать сели в гостиной. Наполеон разрезал торт, положил большой кусок Кевину, себе поменьше — от сладкой пищи его мутило.              — А третий кусок кому? — смеясь, поинтересовался Кевин. — Ты отрезал три куска!              — Просто задумался, — признал оплошность Наполеон.              — Значит, будут гости. Примета такая.              — Не думаю.              В дверь громко постучали.              — Вот! — покатился со смеху Кевин, расплескал кофе.              — Нет, это уже не смешно, — отшутился Наполеон, напрягаясь и мысленно прокладывая кротчайший путь до спрятанного в ящике шкафа пистолета, да Кевин уже прыгнул к окну, высунулся за штору.              — Это мистер Светлофф, твой коллега. — Его энтузиазм иссяк, мелькнула ревность. Он всё же забарабанил пальцами по стеклу, привлекая внимание. — Входи, чувак, открыто.              Курякин вошёл. На нём были тёплая куртка с меховым воротником и подаренная на Новый год кепка. Вещи, как всегда, не сочетались, но Наполеона заботило совсем другое. Он вперил в раскрасневшегося с морозца напарника вопросительный взгляд и гневно поджал губы. Курякин понял символизм пантомимы, быстрым взглядом ответил, мол, сам понимаешь и объясню позже, и, повернувшись к подошедшему встречать Кевину, протянул шарообразный предмет, упакованный в оранжевую фольгу.              — Привет. Твой папа рассказал про день рождения, пришёл тебя поздравить. Кстати, красивый Мустанг.              — Да, папа подарил. Круто, что он служит в ФБР и ему хорошо платят. — Кевин разорвал обертку на презенте, под ней оказался баскетбольный мяч. Кевин его подвинул, крутанул на пальце. — Нормальный мяч. Спасибо. И за часы. Я их ношу. — Он задрал манжет толстовки, показывая прошлый подарок. — Нормальные.              — Сергей, — позвал Наполеон, показал на стол, — торт?              Русский проследил движение, оценивая угощение, но действие было номинальным — он бы согласился и на обугленные тосты, а не будь благовидного предлога остаться — нашёл бы любой другой. Когда надо, кагэбэшник тоже умел быть хитрым и изворотливым.              — С удовольствием.              — Сварю ещё кофе и принесу третью чашку, — сказал Соло, невинно посмотрел на гостя. — Сергей, не поможешь мне на кухне?              — Да, конечно.              Курякин быстро разделся, и они прошли на кухню. Кевин сел к окну любоваться на свой собственный автомобиль. Дулся, что его задерживают.              Наполеон дошёл кухонного гарнитура, потянулся к подвесному шкафу и, резко развернувшись, схватил за свитер следовавшего по пятам Илью, наклонил к себе.              — Какого хрена ты здесь делаешь? — зашипел, глядя в удивлённые советские глаза. — Ты вчера отбыл в Москву! Что ты опять здесь забыл?              Илья скосил взгляд на вцепившийся в свитер кулак, не делая попыток оторвать и разогнуться, поднял назад. Выражение лица оставалось невозмутимым.              — Ты знаешь, зачем я приехал, Наполеон. Я хочу этого ребёнка. Я… люблю его. И надеюсь помешать тебе совершить непоправимое.              — Илья! — Соло сжал свитер сильнее. Чтобы не ударить в морду. Или не упасть на грудь и зарыдать. Неужели Илья не понимает, что делает больнее? Или это как раз его обдуманный метод? Наполеон отпустил сам, отвернулся за чашкой. — Будь альфой — не требуй невозможного. Мне завтра к Сандерсу.              — Если сделаешь аборт сегодня, завтра всё равно не потечёшь.              — Если я не сделаю аборт сегодня сам, завтра меня на него отведут под конвоем. При этом вытерев о моё честолюбие ноги в своих грязных ботинках. Я не хочу снова быть униженным, Илья, я и так для них как коврик перед дверью.              — А добровольный аборт — не унижение? — дёрнул желваками Илья и, вырвав из рук чашку с кофе, направился в гостиную.       Наполеон понимал его злость. Отлично понимал. Он помедлил секунду, а потом пошёл за гостем. Кевин и Илья уже расположились за столом.              — Торт, — улыбнулся Наполеон, ставя перед Курякиным тарелку с третьим отрезанным куском.              — Спасибо, — кивнул Курякин и чуть подался к имениннику, напротив которого сидел. — Кевин, тебе сегодня семнадцать, практически взрослый альфа. Поэтому, как альфа альфу, прошу о помощи. Твой папа беременный от меня и хочет избавиться от ре…              — Илья! — вскакивая, прогремел Соло.       Он поздно понял, что Курякин задумал не поздравление, и теперь… Кевин уронил отломленный кусок, наугад опустил ложку на стол. Взгляд метался от одного взрослого к другому.              — Папа, ты беременный? Илья? Что за фигня?              — Илья, я же просил!              — Меня зовут Илья Курякин, — сказал тот, надавливанием на предплечье призывая Наполеона сесть, — я русский, из Советского Союза. Мы с твоим папой действительно напарники уже полгода, я люблю его. Думаю, что и он любит меня.              — Илья, покинь наш дом, — находя в себе дьявольского спокойствие, попросил Наполеон. Курякин накрыл его ладонь своей и прижал к столу. Кевин находился в замешательстве, ёрзал и терзал десертную ложку.              — Пап, ты говорил, он только коллега!..              — Так и есть, — ответил за него Курякин, сжиманием ладони призывая молчать. — Беременность случайна. У меня был гон, Наполеон привёз мне подавители, а я напал на него.              Кевин расслабился, ревность притухла, неприятие осталось.              — Прости, солнышко, — вставил Наполеон, забрал руку, — я не хотел тебе говорить. Сегодня всё закончится. Не волнуйся.              — Не закончится, — надавил Курякин. — Кевин, ты поможешь уговорить твоего папу? Ребёнок имеет право на жизнь. Ты хочешь брата?              — Курякин, это запрещённый приём, — процедил Наполеон. — Не пытайся воздействовать на меня через сына. Я всё решил. Нам с Кевином никто не нужен, и даже если нужен… Ты знаешь, как обстоят дела.              — Я хотел раньше, — внезапно вклинился Кевин.       Наполеон и Илья повернули к нему головы одновременно, кагэбэшник довольно улыбался, будто уже держал на руках новорождённого.              — Хотел? — прищурился Соло.       — Когда ты надолго уезжал, — сын отломил ложкой кусок торта, поддел, — хотел, чтобы у меня был брат-альфа, с которым можно было бы играть и вместе ждать тебя. Это ещё в младшей школе было. Я знал, что тебе некогда завести мне брата: ты боролся с преступностью. Потом узнал, что для этого ещё и взрослый альфа нужен. — Кевин смущённо зарделся. — Альфу я не хотел. Потому что ты будешь любить его, а не меня.              — Но сейчас-то ты уже взрослый, — подчеркнул Курякин. — Что ты сейчас думаешь?              У Наполеона внутри всё воспротивилось. Он не желал вердикта, вердикт не имел силы, решение принято и будет исполнено во благо семьи. Кевин посмотрел на Курякина, затем на него. Взгляд у него и вправду был серьёзным, слова о взрослении от другого альфы на него подействовали. Неужели он так просто, из-за честности и прямолинейности признал Илью авторитетом?              — Папа тоже взрослый, пусть выбирает сам. А я, если не возражаете, поеду обкатаю свою классную тачку. Спасибо за торт, пап!              Кевин чмокнул его в щёку, взял мяч и убежал в прихожую. Почти сразу хлопнула входная дверь и взревел мотор. Мустанг вырулил на дорогу и пронёсся перед окнами.              — Он ведь ничего не съел, — сокрушённо произнёс Соло. Другого в голову не пришло, потому что он был зол, рассержен, уязвлён, шокирован и разбит, и совместить эти эмоции получилось только в этой дурацкой фразе. Он хотел бы закатить скандал и устроить конфликт, но слишком устал, беременность пила из него соки через толстенную трубочку.              — Ты не знал, что он хотел брата? — участливо и с извиняющимися нотами спросил Илья.              — Не знал, — буркнул Наполеон, замечая, что хмурит брови. — Мне в такие моменты кажется, что я вообще мало про него знаю. Меня слишком часто и подолгу не бывало дома, чтобы узнать его от и до. Но ты не воображай, Илья, что взял Кевина в союзники.              — Кевин согласился.              — Он не сказал ни да, ни нет, — уточнил Соло, поковырял ложкой торт. — Доедай и уходи, Илья, у меня через три часа приём у врача. Не доставляй мне проблем больше, чем уже доставил. Ты зря думаешь, что я люблю тебя.              Илья ел. Не торопясь, без энтузиазма, вряд ли ощущал вкус. Да уж, весёлый день рождения, чудеснее не придумаешь.              Время поджимало. Наполеон отодвинул тарелку с опостылевшим тортом и пошёл на второй этаж. На середине лестницы его догнал Курякин.              — Илья, я не приглашал с собой…              Илья взбежал на ту же ступеньку и прижал спиной к перилам, обвил поясницу руками.              — Ладно, не люби. Упрямствуй. Только сохрани ребёнка.              Его рука переместилась на живот под одежду и растирала его вместе с паховой зоной. Нежно и безумно приятно. Пальцы избегали члена, но тот затвердел и сам подставился под ласки. Ноги подгибались. Запах альфы окружал, окутывал. Сильное тело, вжимавшее в узкую деревяшку, напирало совсем легко, губы Ильи мягко прихватывали кожу на шее, втягивающие воздух ноздри щекотали.              — Это невозможно, — стараясь сохранять самообладание, ответил Соло.              — Я знаю, — трезво произнёс Илья, хотя глаза были затуманены, — но ты сам — невозможный. Я понял это в первую же нашу встречу. Когда ты обошёл меня на Берлинской стене.              Наполеон не успел сообразить, что сказать: Илья коротко и жадно впился в губы, а потом вдруг присел, задрал его футболку, оттянул вниз резинку домашних брюк и стал вылизывать живот, задевая языком торчащую вверх головку. И после этого совсем расхотелось говорить.              — Удивительно, — щекоча живот дыханием, проговорил Илья по-русски, — ты пахнешь им, нашим ребёнком. И ты хочешь отдать его кровожадному ублюдку? Разве ты хочешь сам отдаться ему?              Наполеон не ответил. Запустил пальцы в пшеничные волосы, и для Ильи всё стало ясно само собой. Он встал, подхватил под бёдра, заставляя оплести ногами, и понёс, безошибочно находя спальню. Бережно опустил на кровать и, уже сняв свитер вместе с майкой, навис и аккуратно, будто смакуя, поцеловал. Терпкий запах возбуждения не оставлял сомнений, что принимать подавители поздно. Наполеон и не требовал. Он уже согласился — там, на лестнице, повисая на Илье. Он хотел Илью — хотел отключить ум, отдаться альфе. Хотел хоть раз по любви и собственной воле. А потом будь что будет.              Неосторожно, неосмотрительно — но он заслужил.              В промежности стало влажно. Смазки между течками всегда выделялось мало, только чтобы облегчить проникновение, при беременности, наверно, и ещё меньше, но и это её количество расточало густой аромат. Илья исследовал рот языком, тёрся и порыкивал. Затем он сел, ухватился за низ футболки и потянул, стаскивая. Наполеон приподнялся, помогая ему.              — Илья, без вязки, прошу тебя.              Курякин откинул футболку и припал к шее, прикусывая и вылизывая её. Соло не был уверен, что тот вообще услышал, но Илья оторвался и ответил вполне чётко:              — Хорошо, Наполеон. Ни о чём не беспокойся…              Он быстро снял оставшуюся одежду с него и себя и снова навис. Целовал всё ниже и ниже, яростнее и трепетнее. От его губ по нервам разлилась благостная дрожь, задний проход запульсировал, раскрываясь и готовясь принять. Наполеон чувствовал только эти жгучие прикосновения. Впитавшее феромоны тело наконец раскрепостилось, отпустило пружину и льнуло, цеплялось, виляло тазом.              Илья рыком пресёк его игры, за запястья зафиксировал руки на матрасе по обе стороны бёдер и, словно в утешение, заглотил член. Головка, проехавшись по языку, толкнулась в горло, Наполеон восторженно застонал и махнул бёдрами вверх.              — Бог мой, Илья!..              Курякин что-то промычал, создавая вибрацию, Наполеону не требовалось понимать, лишь бы вокруг его твёрдости оставался тёплый рот. Смазки натекло с небольшую лужу, простыня намокла. Илья, угадывая желания, отпустил одну его руку и стал помогать себе с минетом. Кулак был крепким, плотно водил по чувствительному стволу. Наполеон потянулся сделать Илье что-нибудь такое же приятное, но тот перевернул его за живот, раздвинул ягодицы и воткнул язык в расширенный проход.              — Чёрт! — взвыл Наполеон. — Разбалуешь меня…              Он едва мог дышать. Илья энергично трахал его языком, попеременно слизывая растёкшуюся смазку с анального кольца, промежности и мошонки. Соло вспотел. Кусал подушку, пальцы на ногах подгибались. Нервы терпеть сладкую пытку кончились за секунды, всё омежье естество вопило, чтобы Илья вставил, и Илья вставил. Большой альфий член вошёл гладко, до распирания заполнив собой.              Наполеон чуть не спустил от ощущения Ильи внутри. Уткнулся лбом в скрещенные предплечья и перевёл дух. В комнате стало нестерпимо жарко.              — Ты прекрасен там, Наполеон, — прошептал Курякин и, огладив позвоночник и бёдра, стал плавно двигаться, высовывая член до головки и пропихивая до упора. — Не хочу, чтобы об этом знал кто-то, кроме меня…              Потом он забормотал по-русски. Соло не разбирал слов: кровать скрипела, стукалась деревянным изголовьем о стену, да и было не до диалогов. Темп нарастал, Наполеон подмахивал, стараясь собрать весь спектр живого, неподдельного наслаждения от страстных и бережных действий Ильи. От запретного удовольствия, которого жаждал сам. Удовольствия на краю бездны, за шаг до гибели.              Хоть на час, хоть на миг — быть счастливым и свободным.              Феромоны Ильи были повсюду. Отверстие неприлично хлюпало, смазки стало чуть больше. На каждом глубоком толчке внутрь Наполеон выгибался, запрокидывал голову. Простата сладко пылала, в мышцах сладкой волной нарастало предоргазменное напряжение.              Ещё чуть-чуть, ещё, пожалуйста, Илья.              Получалось думать только это. Стоны Наполеон не считал и не контролировал. Он утопал в экстазе и подмахивал, сжимая анус, пытаясь хоть как-то возместить Илье даримое удовольствие. Темп был ошеломляющим, кожа взмокла, с волос капало. Наполеон не помнил, когда в последний раз вне течки трахался с такой сумасшедшей одержимостью.              Илья опрокинул его набок, упал сзади. Просунул руку между его ног, обхватил член и нежно задвигал кулаком по скользкой шкурке. Проникновение стало плотнее и глубже, член плотно тёрся о сомкнутые стенки заднего прохода, массируя простату и все эрогенные зоны, почти не двигался внутри, или Илья не хотел широко двигать. Он прижался грудью к липкой спине, обнимая второй рукой, прижался горячим лбом к основанию шеи и доводил до оргазма мелкими толчками, простым покачиванием.              — Я люблю тебя, мой милый, — услышал Наполеон русский шёпот и… вдруг почувствовал дрожь Ильи и набухающий узел… Мгновенно протрезвел, но ничего сделать уже не смог — копившееся напряжение кинуло в оргазм, выбивая из лёгких хриплый вскрик. Его обрушило в электрическую пучину — невероятно приятную пучину — и выкинуло обратно.