Люди и манекены

— Ты чё, блин, тут устроил, Шершняга, нахрен?! Шершень выжал полудохлую тряпку в ведро и устало посмотрел на Розу, утирая пот предплечьем. По комнате плавал коричневый от ржавчины ковёр, на диване спасались бегством электруха, акустика и бас «Урал» восемьдесят девятого года выпуска со всеми примочками. Со спинки стула свисали выжившие после кораблекрушения носки — каждой твари по паре. Всё остальное было безнадёжно похерено, включая отличнейший ламповый комбик, подогнанный «Багровому Фантомасу» бывшим директором. Оставалось только благодарить высшие силы, что барабанную установку успели на прошлой неделе перенести на репбазу, в подвал. — Ты чё, блин, кисель, воду не перекрыл?! Сантехник ты, блин, из преисподней! — Роз, я перекрыл! Я честно перекрыл… Её кто-то, походу, того… обратно. — Кто её мог обратно, Шершень?! Кто её мог обратно, блин? Кто здесь ещё, блин, кроме нас живёт, в этой, нахрен, квартире?! Всё началось с утра, когда Роза собирался на работу. Он вышел из ванной, благоухая мятной зубной пастой и пеной для бритья, и сказал: — Шершняга, мы скоро на этой воде разоримся, нахрен. Тебе самому-то это всё как нравится-то? Кран протекал давно и обильно. Шершню было пофигу на кран, как и вообще на всё в этом мире, он мог хоть часами сидеть на толчке и слушать «симфонию» бьющихся о дно ванны капель, а Розу они раздражали. И капли, и кран, и Шершень. — Новый смеситель надо покупать, — спросонья сказал Шершень, ощупывая ладонью спинку дивана в поисках очков. — Ага, тока мне получку ни за май ещё, ни за июнь не подогнали, чтоб на новый смеситель разоряться. — Ну окей, — сказал Шершень, — я сёдня посмотрю. Всё равно нехер делать. Роза глянул на него с недоверием, которое усиленно пытался замаскировать под заботу, мол, «ладно тебе, Шершняга, отдыхай», но у него плохо получалось. Розка был посредственным актёром, что и сам, в общем-то, признавал. — А можт дядь Игоря позовём? Он нам за бутылку всё по высшему, нахрен, разряду зафигачит. Шершень только хмыкнул и нахмурил брови: — Да зови, блин, кого хочешь, если бабок не жалко. У них с этими Розкиными задержками, Шершневой безработицей и почти годичным отсутствием концертов (спасибо бывшему директору), все расходы были расписаны на месяц вперёд. Розка расписал, за что на две недели обзавёлся вторым неофициальным прозвищем — Бухгалтер. — Да я тя умоляю, это ж Катамаранов! Мы ему… вон, вайтспирита нальём, он тока обрадуется. — Не, Роз, лучше не надо… от греха подальше. А то он у нас опять чё-нить спиздит. По правде говоря, нечего у них было особо пиздить. Разве только аппаратуру, но она Катамаранова не заинтересует: металла там ценного больно мало. Конечно, можно разобрать это всё дело на транзисторы и загнать потом на блошином рынке какому-нибудь юному технику, но есть ли у неустанно керогазящего дяди Игоря время заниматься такой хернёй? Вопрос риторический. — Да ладно, ничё он у нас… — Розка замолчал. Понял, что к чему. Просто Шершню в очередной раз захотелось показать, что он не какой-то там беспомощный долбозвон. Что он иногда может… да много чего он может, талантливый парень, короче. И нужный, и полезный, и вообще. — Ладно, блин… дерзни. Иногда Шершень думал, что Розка очень добрый малый. Даже слишком — до отчаянного мазохизма — добрый. Но порой в нём играли жгучие холеричные нотки, и он легко воспламенялся, если ему капали на мозги. Шершень-то особо не капал, в отличие от некоторых бывших коллег, чьи имена, а вернее, одно конкретное имя, при Розке лучше вслух не произносить. А при Шершне тем более. Во избежание различных там… инцестов. Или как правильно? «Инсинуаций, Шершняга!» Уже уходя, Розка похлопал его по плечу и зачем-то сказал: — Ну, с богом, нахрен. Шершень даже подумал, что его сейчас поцелуют в лоб и от души перекрестят. — Сам справлюсь, — небрежно ответил он, сложив руки на груди. И как это так он воду не перекрыл? Ну перекрыл же! Он же помнил, как шёл в туалет с ключом, как смотрел на ржавый винт, на белые брызги на зелёной краске, как от голода и таблеток у него кружилась башка, и Шершень думал: вот так будешь однажды в Питере по крышам гулять, и подведёт она в самый ответственный момент… и всё: «Викторыч, жмура плюсуй. Псих тут какой-то с крыши сиганул». А потом ещё долго и настойчиво звонил телефон, и какие-то шутники пели матерные частушки и дышали в трубку. Телефон зазвонил снова. Роза повесил кеды на дверную ручку, стянул носки, подвернул штанины и прошлёпал к трубке, ощутимо задев Шершнево плечо. Специально или случайно — да только какая разница: всё равно больно. — Алё, блин! Да, блин! Простите, блин, ради бога, мы не специально, ю ноу? Мы уже ликвидируем, нахрен, последствия оперативно! Тока в милицию, дяденька, пожалуйста, не звоните, такого больше не повторится — я вам кричу, нахрен! Да… честное пионерское, блин. — Роза положил трубку. Не на телефон, а рядом: чтоб не беспокоили. — Франкештейна мы залили. Свидание ему испортили, нахрен. Мы залили… Мы?! От нервного хохота Шершень повалился в лужу. Помнится, слыхивал он от одного духовного лица с еврейской махалли про это «мы». Ох уж это «мы» из уст мамочек в детской поликлинике. Из уст любящих жён, чьи нерасторопные мужья случайно разбили вазу в гостях, а они потом: «Извините, это мы тут разбили». Но Розка нихера не понял. Не понял даже, над чем так ржёт его вечно кислорожий друг. — Ну чё ты ржёшь, Шершень. Жалко мужика, между прочим. Те хорошо, те двадцать лет, а ему вон — в два раза больше. Тут любое свидание, блин, может стать последним, ю ноу. Роза покопался в шкафу и вытащил две дырявых простыни, сел на корточки и стал возюкать ими по полу. Шершень попытался подняться, но тут же шлёпнулся обратно. — Не можешь идти к своей цели, — шептал он себе под нос, — ползи. Не можешь ползти, ляг и лежи в направлении цели, — и пытался впитать остатки воды старой футболкой. — Это, походу, Шершняга, тя боженька наказывает. За то, что ты в него не веришь. Или за то, что твои предки Христа распяли — одно из двух. Вот тока я понять, блин, никак не могу: а меня-то с тобой за что? — Ты со мной, Роз, и в горе, и в радости, типа… — Я с тобой, Шершняга, вроде браком не сочетался пока. Тьфу-тьфу-тьфу, упаси, нахрен, Кришна!