Люди и манекены

Продай Родину, продай родных. Купи себе ламповый комбик. © Сергей Табачников

—…а в припеве заморачиваться не будем, нахрен, и сделаем тупо квинтодроч, ю ноу. Потом будет ненавязчивый солячок, бридж… — Смена тональности. — Дыа! Смена тональности и опять припев. Что касается припева, Шершень предлагал такой: «Уебаться и не жить! Уебаться и не жить! Уебаться и не жить! Жить! Жить!» — и так ещё четыре раза. Но Роза его отверг, сказав, что, во-первых, это всё слишком похоже на Летова, во-вторых, нехуй материться, а в-третьих, «мы херачим нормальный митол, Шершняга, хватит, блин, изгаляться над ушками наших поклонниц». Пока, правда, у Багрового Фантомаса было больше поклонников, чем поклонниц, но это побочный эффект любого тяжёлого музла. Слишком брутально: нежным барышням не заходит. В итоге от «уебаться и не жить» быстро и почти без нареканий приползли к «улыбаться и дружить». — Нормас, Шершняга, позитивчик! Розка очевидно был в хорошем настроении. Розка наиграл там чуточку, «рыбу» напел (нэ-нэ-нэ-э-э, нэ-нэ-нэ-э-э) и даже строчку одну поэтическу сочинил. Гениальную шо писец! На уровне Мандельштама, а может даже и выше. И даже посвятил её Шершню. Строчка звучала так: «Твои глаза — Байкал, твоя стезя — бокал». — Прям про тебя, нахрен, рыжий! Тока это, дальше чё-то ничё в башку не лезет. Давай, Шершняга, ты ж у нас поэт от бога? Или от кого? Допиши, я те клянусь, это хит! — Ага, хит. А мы его где, в переходе играть будем? У них всегда было так: начинали синглы вместе, Шершень дописывал, а Розка их посвящал. И кому только не посвящал: Наташе, Карине, Марине, Насте, Юле, Оле, Маше, Даше и снова Наташе. Шершень не знал почти никого из них. Разве что Натаху, Розкину бывшую. Ему даже казалось, что на концертах Розка иногда просто выкрикивал первое пришедшее на ум женское имя. И после очередного «посвящается Инессе», Шершень мотал головой и хмыкал: «Позёр, блин». — Квинтодроч, говоришь, Роз? Я посмотрю, как это у тебя на акустике звучать будет. А потом они оба хватались за головы и дружно причитали: — Комбайн, сука! Комбайн! Наглотавшийся воды комбик сиротливо стоял в углу. Его сушили и вычищали в течение двух дней, но он так и не заработал как следует. Малышка-электруха очень по нему скучала и совсем с тоски окислилась. — Щас нормальный комбайн как пол-иномарки, нахрен, стоит. Шершень опять чувствал себя виноватым, и это отравляло ему жизнь. Он разбил себе все костяшки пальцев о дверной косяк и скурил все сигареты в доме, но кому от этого легче? — Походу, есть только один выход, — мрачно сказал он и умоляюще посмотрел на Розку. В Розкиных блестящих зрачках читалось: «Какой? Наебениться в хлам?». — Готфрейнду в ножки поклониться. Розка аж поморщился от того, что Шершень произнёс фамилию бывшего директора всуе. Мог бы просто сказать «пидарас кучерявый», и всё было бы понятно. — Шершняга, блин… я проституцией не занимаюсь, понял? И с мразями не якшаюсь. — Всё равно нам без него концертов не видать, как собственного… ну, ты понял. Розка крепко задумался, встал с дивана, походил по комнате, растирая глаза большим и указательным пальцами. Шершень еле удержался, чтобы не сказать: «Роз, щас глазёнки себе выдавишь нахрен». — Нет, Шершняга. Нет. Я на такое не согласен. Я лучше по электричкам играть буду до конца жизни. Розка принципиальный слишком. А Борька Готфрейнд — человек сложный. Мразь мразотная — это да, но организатор пробивной и сам талантливый, сука, как Бунин. «Андеграундный восьмидесятник», как он сам себя называл, диссидент типа. Ясен хер, бывший. На самом деле, Розка ему как будто немного завидовал, а Борька, когда, бывало, забывался, расходился или набухивался, начинал Розку унижать, то на почве «я тебя, сучоныш, на пятнадцать лет старше, а ты ещё при мне тут рот раскрываешь», то «да ты — говна кусок, колхозник» и всё такое. Потому они часто, ещё до того, как Борька публично послал их нахуй и умотал к себе в Питер, бывали в контрах. Ну и ещё потому что Готфрейнд — падла и кидалово. Причём, злопамятная. — Ещё, Роз, такая есть тема, — сказал Шершень, догнав Розу на кухне. — Ты в радиотехнике шаришь? — Розка скрестил руки на груди, типа, ну-ну, продолжай. — Короче… мы щас комбайн разбираем, смотрим, чё там уцелело, чё в утиль… потом идём на барахолку, покупаем там чё-нить, потом, там, паяем, там… ну, я таким особо никогда не занимался, но примерно процесс представляю. — Шершняга, блин, ты, кажись, и процесс починки, нахрен, смесителя вполне се представлял, и чё в итоге вышло?

***

Шершень уже придумал вторую строчку. Накарябал её косыми буквами в первой попавшейся тетрадке. На свободном местечке промеж рецептов всевозможных засолов, варенья и телефонных номеров. Накарябал: «Твои мечты — костёл, твои мосты — костёр». Сначала, дурак, написал «кастёр», потом вспомнил, как рисовали стенгазету в школе и сообразил, что к чему. Ещё и чай пролил на записульки. А чай сладкий, про который говорят обычно «жопа слипнется». Спасибо хоть, что тетрадь незнамо чья и сто лет уже никому не нужна. Пока Шершень вытирал стол, Роза распевался в прихожке перед зеркалом, пытаясь уйти в «мегафальцет». И Шершень всё думал, как бы зеркало не треснуло от этих космических пассажей. — Блин, Шершняга, мне не нравится, как у меня голос звучит на высоких нотах. Тухло, блин, как-то, как в, нахрен, хоре монашек. Мощи не хватает. — Это потому что ты дохлый, Роз. Роза заглянул в кухню: — Слышь, Шершень, кто бы говорил! Это ты, нахрен, дохлый, понял? А я стройный. У меня даже прессуха есть, — в доказательство он приподнял футболку, но Шершень даже не соблаговолил посмотреть. — Прессуха у него есть… Она-то те и мешает. — Поясни, — деловито потребовал Роза. — Ну, у нас, кто в Даргомыжке на вокале учился… тем, короче, не разрешали прессуху качать… говорили, типа, мешает пению. И худеть не разрешали. Так что это… жри, Роз. — А как я без прессухи буду малышек, нахрен, привлекать на концертах? — Ну… выбирай, блин… или петь как боженька, или малыхи.

***

Розка, кажется, не хотел тащиться на барахолку. Он так выматывался с работой и репами, что свободное время предпочитал проводить, продавливая диван перед телеком с банкой сгущёнки в обнимку, если таковая имелась. Но барахолка, как известно, — та ещё лотерея. Сегодня ты отыщешь там палки Ларса Ульриха, а завтра всё будет завалено плюшевыми медведями и женскими колготками. Конечно, Шершень говорил, что может и один сходить, но: — Не, Шершняга. Ты ж у меня как карапуз столетний, за тобой глаз да глаз нужен. А то соблазнишься опять на какую-нить антикварную херабору, которая нахрен никому не сдалась. И так вон, хлама в дом натащил. Душонка, блин, эстета. Розка отсчитывал деньги, периодически утыкая глаза в потолок и смешно шевеля губами, как бабуля в магазине, проверяющая не наебала ли её в этот раз ушлая продавщица. — Короче, Шершень, походу, две недели будем сидеть на гречке. Никакой тебе больше сгущёнки с морской капустой. И никакого курева, блин, понял? Максимум, одна сигаретка в день. И то, нахрен, не факт. — Роз, а у чё у тебя за заначка на антресоли? — Это я мамане отложил на Лещенко. — На что? — На Лещенко, блин! На концерт его, короче. У неё днюха в сентябре будет, хочу, вот, устроить ей встречу с кумиром, нахрен, молодости. — Аа. На барахолке повстречали Франкенштейна. Датчики он какие-то спизженные продавал. Назначение их, правда, было не слишком ясно. Франкештейн со скучающим видом читал какой-то журнал с анекдотами и пил чаёк из крышечки термоса. — Слыш, Шершень, у нас, походу, гражданская война началась, нахрен. Помнишь, как там в песне, которая «Яблочко», или как её? Эх, яблочко, да на заваленке продаёт инженер стары валенки, нахрен! Готовься, скоро, походу, продразвёрстку, нахрен, вводить будут! Шершень молча покивал. Он плохо шарил в истории. Ну оно и понятно — второгодник же, хоть и вынужденный. Розка заметил у Франкештейна на прилавке какие-то микросхемы (телек, что ли, разобрал?), тут же подскочил к нему и красочно расписал за все их музыкальные траблы. Тот сначала не понял: «А? Комбайн? Какой ещё комбайн? Это не ко мне, это к Катамаранову. Я сельс… сельсес… сельхозяйственной техникой не занимаюсь». Франкештейн всегда с трудом понимал, что говорит Роза. Они долго пытались найти общий язык и наконец до Франкештейна дошло. Он почесал кучерявый затылок и сказал: — А-а… ну если он у вас, ребят, ламп… лампоч… ну, на лампочках, тогда тут микросхемы-то… — он неловко засмеялся и махнул рукой, — того, не пришей кобыле… э-э-э… седла. — А если, блин, он полуламповый, полутранзисторный? — Ну, это надо… это надо на месте смотреть, но я это… не буду. Я на вас обиделся уже давно уже. И… очень. Вы меня совсем уже… как это сказать? Задо… достали, вот. Я вам могу только проволоку медную продать для пая… пайк… паяния. Кач-чество… качество хорошее: высшая проба — пятьсот восемьдесят три. — Чё ты, дядя, гонишь? — сказал Розка. — Для пайки ващет олово все нормальные пиплы используют. — Да. Но я ж не радиотехник вам! Я вообще-то… химик. Спустя полчаса хождения по мукам нашёлся и техник. И как раз такой, который шарит за музыку. Он продавал самодельные примочки. Странно всё это было — в том плане, что везло. Не Москва, вроде, не Питер — Катамарановск какой-то задрипанный. — Я как-то тоже ломал голову насчёт мощного аппарата, смотрел в сторону микрух, думал, просто будет всё, а там двухполярное питание, радиаторы больших размеров, печатные платы. Потом вспомнил, шо завалялся некоторый наборчик ламп, и это всё решило. Собрал без особого труда… — Дальше Шершень не понял вообще ничего. А Розка так внимательно слушал, будто вникал в каждое слово. Впрочем, возможно, чисто из вежливости. Розка вообще гуманитарий был, даже несмотря на то, что техникум кончил. Тут другой шарящий мужик отвлёкся от разглядывания педалек и возразил: — Ну чё ты гонишь? Если уж по серьёзке собирать ламповый усилок, то цена буит гораздо больше, не сопоставимая с ощущениями… Семьсят ватт на лампе — это трудно. Генераторные лампы, выходной транс… — Да какие, бля, генераторные лампы?! — прикрикнул на мужика техник. — Можно использовать шесть П сорок пять С. Пара баллонов таких сто ватт жмёт легко! Квартет «шесть П три С» в пентоде выдаст ватт девяносто при анодном четыреста вольт, а если поднять анодное… Шершень подумал, что если у него сейчас взорвётся башка и забрызгает всем своим содержимым прилавок и одёжку мимокрокодилов, то это будет похоже на пятна от разбавленного водой, слегка розоватого компотика — настолько у него там пусто, постно и водянисто. В итоге они с Розкой не пришли ни к чему и не сошлись ни на чём, как всегда. Техник показывал какие-то самодельные «перделки» для гитары. Такие дорогие, что у Розы брови как заползли на лоб, так больше оттуда и не возвращались, но он всё равно продолжал стоять у прилавка техника и пускать слюни на товар, попутно не забывая торговаться. Только с какой целью, не ясно: покупать же вроде ничего такого не планировали. Шершень сочинял текст дальше. Он прогонял третью строчку в голове по многу раз, чтобы не дай бог не забыть, потому что мог: «Твоя натура — храм, твоя культура — хлам». Не, это уже какой-то панк получается. «Тя, Шершняга, всегда в какую-то лютую панчеллу тянет. Меньше надо всякие там Секс Пистолсы слушать». Как вдруг… — Роз… Роз, бля… — Шершень постучал Розке по спине, словно в дверь квартиры. — Смори, там, походу, это… Опарыш. — Где? — Роза повернулся, вытянул шею, как гусь. Кадык проехался вверх-вниз. — Сука, блин, сюда идёт! Пошли, блин, нафиг отсюдова, щас мозгулечки, нахрен, ебать начнёт. Тока не беги. Не беги, Шершень, блин, его это привлечёт! Они широким шагом пошли в сторону оптового магазина. Техник крикнул вдогонку: — Э, пацаны! Перделки-то брать будете? Это-то их и сгубило. Опарыш настиг у киоска с кассетами. Шершень предлагал убежать, но Роза наотрез отказался: «Шершень, это ж Опарыш. Подумает ещё, что мы ссыкуны какие. Или что мы его боимся — вообще атас тогда, совсем, нахрен, обнаглеет». Вообще-то, Опарыш был почти безобидный, только разговаривать с ним невозможно, потому что поехавшая придурь пёрла из всех щелей. — Ну здорова, пионеры? — Опарыш вообще всех, кто младше него, в уничижительном ключе называл пионерами. Они пожали руки. — Роза, дай закурить, — сразу начал клянчить Опарыш. Голос у него был высокий, ноющий, и рожа расплывалась как с бодуна. — Нету, — строго сказал Роза. — Всё Шершняге на вдохновение ушло. — Бли-и-ин… Может тогда денег на сигареты дашь? — Чё те ещё дать? — Ну ладно… нет так нет. — Опарыш грустно вздохнул. — А я это, ну… бэнд тоже собираю сейчас, во-от. Короче, Роза, отдавай моё название… пожалуйста. Это я его придумал, это моё название. Шершень не видел Розкины глаза за очками, но знал, что там потоки лавы, взрывы и метеоритный дождь — апокалипсис, одним словом. — Придурок, блин, те не надоело эту шарманку крутить уже?! Я те щас уебу, честное слово! — Роза, блин… Ну ты же знаешь, как всё было… тыщу раз уже… Я смотрел «Фантомаса» и сказал: «А круто было бы назвать группу Фантомас». А потом вы меня с Готфрейндом выгнали, взяли вот, — он кивнул на Шершня, — пионера. А название спиздили! Название на базу, пожалуйста! — Да ладно, блять! «Фантомаса» он смотрел! А кроме половины названия, ты, блин, хоть чё-нить для группы сделал?! Ты, блин, у нас так криво палками стучал, что тя на альбоме пришлось семплами, нахрен, заменить! Я уж молчу про твои прогулы с закидонами! Название, блин, он придумал, ебанат! У тя уже паранойя на этой почве! — Роза, блин… не доводи до суда! — Блять, иди ты нахуй! Шершняга, пошли. — Дай на сиги, и я отстану. Клянусь. Роза зарычал и кинул в Опарыша деньгами. Наверное, всё вывалил, что у них с собой было. Шершень не считал, но денег было так много, что сердечко обливалось кровью. А у Розы, что получается, нет? Опарыш ползал по раздолбанному асфальту и сражался с ветром в попытках заполучить долгожданное бабло. — Роз, ты чё наделал?! Роз, ты чё? Ты скока ему дал? — Пусть подавится, блять, сука неблагодарная! Два года его на себе тащил, по притонам, блять, отыскивал, на репы поднимал… говно ленивое. С минуту Опарыш молчал, смотря им вслед. Они с Розкой уже, было, подумали, что всё, отделались. Но: — Роза, Натаха тебе привет передавала. Мы с ней на позапрошлой неделе того… ебались. Опарышу давно так сильно не прилетало. Рожа просто в мясо. Бить его вообще было легко: после третьего удара он обыкновенно переставал сопротивляться и становился податливым, как прокисший кисель, — чем многие и пользовались. Вообще, среди их коллег было много таких, кто мечтал Опарышу съездить по роже. Слишком он всех бесил и бабки горазд был клянчить. — Сука, блин, настроение испортил, — сказал Роза, утирая кровь под носом тыльной стороной ладони. — Я тебя предупреждал, Роз, — бесцветным голосом сказал Шершень. — Ещё и без бабок остались. Ну почему ты, Роз, такой… — Ладно, блин, чё-нить придумаем. Зато смори, чё у нас есть. — Роза вынул из рюкзака педаль. Шершень сначала нифига не въехал, покрутил её в руках, прочитал надпись «distortion». Ну, дисторшн и дисторшн. А потом как въехал: — Роз, ты чё, педаль спиздил? А… А захрена, у нас же есть дисторшн. — Это овердрайв. — Нет, Роз, это дисторшн. — Твою мать…

***

Роза развалился на полу в прихожей. Роза уже битый час ворковал с Натахой по телефону, прислонившись к холодной стене и наматывая провод на палец. «Наташ, ну ты чё… Наташ, ну не надо, Наташ… Да я идиот безмозглый, Наташ. Ну ты ж не с Опарышем, нет? Да я просто на всякий, там, спрашиваю…» Шершень пытался вспомнить, чё он вообще знает о Натахе. Ну жили они когда-то с Розкой вместе, ещё до того, как он завёл дружбу с Шершнем. Ну, вроде даже пожениться хотели, а потом что-то не заладилось. А ещё Натаха была училкой начальных классов, хорошая вся такая, правильная. Мамане Розкиной очень нравилась. Не, такая бы Опарышу не дала, это точно. Шершень вертел в руках пожелтевшую пачку бабского Салема с ментолом. На антрисоли отыскал. Лет сто им уже наверное. Курить их было невозможно, противно, но за неимением он докуривал уже пятую. Он понятия не имел, чьи это сигареты. Наташины? Да она вроде не курит. Малыха какая-то забыла скорее всего. Может, в прошлом году. Может, в позапрошлом. Давненько у них с Розкой никто не гостил — все имеющиеся порнокассеты до дыр уже засметрены. Он просто не хотел думать, что однажды — может быть, даже очень скоро — Розка женится. И всё. Их «священному» союзу, их «великому» тандему придёт кранты. И что ему тогда делать? Кто будет заботиться о нём, таком дятле? Розка-то без него сможет, а вот он без Розки… — Шершень, блин, можт хватит? — крикнул ему Розка из коридора, когда он потянулся за шестой сигаретой. — Не, Натах, это я не тебе! Шершень не послушался, глянул исподлобья и чиркнул спичкой. Взял ручку и накарябал строчку, ту самую, которую на рынке придумал. «Твоя натура — храм, твоя культура — хлам. Твоя любовь…» — опять какая-то херня про любовь получается. Меньше надо писать такой херни — меньше соблазна для Розки посвятить песню очередной Иоланте. «Твоя любовь — гандоны… в облёванном вагоне…»