Люди и манекены

После ливня воздух был тяжёлый и влажный, и такая духота стояла, что в парнике, наверное, и то легче дышится. Не жара, а именно духота. Шершень остановился посередь пути, зажал пакет с инструментариями между коленями и, за неимением резинки, перевязал волосы фенечкой. Те, которые покороче, всё равно вылезли и посыпались на лицо. Ну тут уж либо дальше шевелюру отращивать, либо отрезать нафиг, а то это совсем не дело. Он шёл по разбитой кладбищенской дороге вдоль разноцветных, как кондитерская посыпка, оградок. У него была папироска: у могильщиков стрельнул. Это было презабавно — слушать, как здоровенные мужики с лопатами, смолящие Беломорканал, обсуждают бабский сериальчик «Слёзы сентября»: с кем в итоге будет Эстефания, какой мудак Роберто и бла-бла-бла. Вообще-то Шершень не смотрел «Слёзы сентября», так, видел парочку… десятков серий. И не курил Беломор там всякий. Он вообще уже недели две не курил, но тут что-то вдруг так захотелось, и это был такой кайф. Он настолько забылся в экстазе, что даже выронил папироску. Но ему было пофигу: поднял и всё равно докурил. Пока шёл, изгваздал и промочил белые Розкины кроссовки. Они ему были маловаты, но свою обувь почти в полном составе пришлось отправить в утиль на прошлой неделе, а эти вроде разношенные. Вроде не так уж и тесно в них его «балеринским» косточкам. Ну не зимние ведь надевать, да? Розка точно когда-нибудь психанёт и убьёт его. В общем-то, Шершень даже наверное не расстроится, если так будет. Ведь когда свои убивают, это же лучше, да, чем кто-то там в подворотне? Розка иногда мог психануть. Прийти домой, пнуть тумбочку со всей дури, как в тот раз. — Роз, ты чё? — спросил тогда Шершень. Розка ещё зачем-то велик в квартиру закатил. — Да эта, блин… не знаю, как её назвать… Фрекен Бок, блин, дохлая! Достала меня уже! Велик мой под лестницей её, видите ли, не устраивает! Спотыкается, блять, она! — Розка стал мыкаться с этим великом, не зная, куда его примостить. У него от злости даже волосы наэлектризовались. — А ещё мы, Шершняга, с тобой подъезд не закрываем! И ей, блин, холодно! А ещё шумим, сука! А ещё ходим громко! А ещё, блин, дышим с ней одним, нахрен, воздухом и выдыхаем слишком много, блин, углекислого газа! Такая речь конечно впечатляла, только Шершень вообще не понял, о ком это он всё. — Да об этой, блин, как её… Цыпа? Краля? Особа? Мадам Франкештейн, короче. Така-ая, блин, фифа! Где он её тока откопал-то? В каком, нахрен, институте благолепных девиц, блин? Шершень с Особой тогда знаком не был. Он даже её лица не видел, только тощую спину и блондинистую макушку. И заколку дурацкую в виде цветочка, точь-в-точь как у этой Эстефании. И как они с Франкештейном в машине целовались под Мираж. Вот это было зрелище, что-то из разряда «Хомо Советикусы ушли в отрыв, почуяв сладенькие демократические дуновения». А потом как-то маманя Розкина пришла и попросила с ней на рынок сходить. Она там планировала обильно закупаться для пошива, а Шершень прям сконфузился. Нет, тёть Таня не сказала, конечно… Слишком она хорошая была, чтобы такое сказать, но Шершень и без слов понял: «Всё равно ж не работаешь, на шее сидишь». — Да не переживай, найдём мы тебе работу, — сказала она вместо этого, взяв его под ручку. — У меня знакомая одна, клиентка моя, ритуальное агентство сейчас открыла. Людей как раз набирает. Ты паспорт с книжкой возьми на всякий случай, заглянем к ней. Шершень подумал, что, наверное, этого ему как раз и не хватало. Чтоб поближе, чтоб сразу и чтоб по работе скидон потом сделали на погребение. А ему так и вообще хорошо: евреям на цветы можно не скидываться, а таблички дешевле крестов выходят. — Рыбы?.. — и что-то там ещё сказала тёть Таня. Шершень огляделся и увидел грязно-жёлтую вывеску «Живая рыба». — Рыбы хочешь? — Р-рыбы? Да как-то… не. — Почему? — Да она же это, — он бестолково почесал затылок, — живая. Когда его заставили прогуляться на другой конец города, туда, где две серых пятиэтажки, а дальше ж/д пути и поля начинают цвести-зеленеть, вот тогда он совсем растерялся. Где-то там за прудом на холме приветливо маячили чёрно-бело-голубые кладбищенские крестики и мычали коровы. И он вспомнил, как они ходили сюда в прошлом году и Розка показывал свою бывшую общагу — «Ностальгуха, блин!». Помещение с виду напоминало общественную столовку, а внутри было заставлено различной похоронной атрибутикой. Воздух там оказался неожиданно приятный, прохладненький такой, и заставлял в носу что-то шевелиться, как в предверии чиха. И в сероватом полумраке сияло её бледное личико. Взгляд натурально как у училки, нос буратинный немного, губы тонкие и всё тот же цветочек в волосах. Интересно, из какого погребального венка она его вынула? Но не сказать, что это смотрелось как-то неуместно или аляповато. Скорее даже наоборот. Шмотьё у неё вообще что надо было. Сразу видно, что денежки водятся. Не то, что у ухажёра её задрипанного в клетчатой рубашке с дедовского плеча. Они с тёть Таней о чём-то своём поворковали, оборочках каких-то, вытачках — Шершень как-то вообще не вдуплял. А потом Особа уставила на него надменные полупрозрачные глаза из-под голубоватых век и спросила: — Ты машину водишь? — Нет, — ответил он. Ему с его диагнозом даже мотоцикл не светит, максимум — самокат. — Тогда я не знаю, кем тебя взять. — Очевидно, она считала его совсем кислым субъектом. Смотрела, как на дурачка с тремя классами церковноприходской. Кем он и был по сути. — Могильщиком? У нас тут мужичьё такое работает… Ты вообще с лопатой как, на «ты»? А Шершень даже не знал, что ответить. Он лопату-то, наверное, последний раз в песочнице держал. Это Розка там с детства на полях-огородах, а ему когда было? Когда в поездах по всей стране трясся? Или когда этюды учил? — Ну, скорее… на «вы». Она грустно и, самую малость, жалостливо похлопала крашеными ресницами. Тёть Таня на неё так умоляюще посмотрела, мол, возьми, ну чё те стоит. — Ну, а какая мне выгода лишнего сотрудника брать? Расходы нести? — резко сказала Особа. — Мне водитель нужен, а не стату́я. Она так сказала это… Шершню почему-то вспомнился анекдот про Чапаева, который: «Стоит стату́я в лучах заката, а вместо хуя торчит лопата». Он нашёл, что это очень жизненный анекдот. Только в его жизни как раз таки всё наоборот. Дамы ещё потом много трындели, и Шершеню показалось, что Особа эта… не прям высокомерная, но не чуждо ей было самолюбование — это точно. Очень уж она мерцала всеми цветами радуги, когда ей делали комплименты, благо тёть Таня на это щедра была. Но внешность у неё не сказать чтобы очень аховская: лицо как у стрекозы, а фигура… площе, наверное, только доска от забора. — Но вообще-то машину я и сама вожу, — сказала она тоном Снежной Королевы из старого мультика, вальяжно обходя стол. — В принципе, могу уступить тебе своё место. За этим столиком. Эй, слышишь, гуманоид? Шершень впал в ступор. Засмотрелся на её руку в браслетах, гуляющую по бумажкам на столе. Отлип и медленно закивал. Всё таки умаслила её тёть Таня, растопила. — У нас четверг и воскресенье — выходные. Приходить к десяти без опозданий. Паспорт давай. — У меня его нет. С собой. Тёть Таня цокнула языком и дёрнула бровями точь-в-точь как Роза. Шершень уже ненароком приготовился услышать привычное: «Шершняга, я те точно чё-нить кого-нить где-нить когда-нить, ю ноу», но вместо этого прозвучало: «Ну я же говорила, ну Яша!» Вот так он и устроился в ритуалку. Вообще, зря Розка на Особу гнал, неплохая она баба. Замечания любит делать — это да, но в остальном ничуть не бесит. Бесил папаша ейный, который приходил время от времени и начинал прапора из себя строить. Он Шершня вообще непонятно за кого считал. Кем-то, а вернее чем-то, средним между фикусом, личным рабом и назойливой мухой. Когда Особа попросила его съездить, замерить места под ограды, он бросил Шершню рулетку и мешок с колышками и сказал: «Давай топай, замеряй. А я здесь посижу. Не хватало ещё, чтоб моя ласточка забуксовала там где-нибудь». Туда километра два чапать надо было, если пешком. А Шершню не очень-то хотелось по такой духоте и грязище заниматься физкультурой. Но на машине там и правда хрен проедешь: дорогу так размыло, что это уже не дорога, а болото какое-то. Розка точно убьёт его за кроссовки. Но Шершень же не виноват? Он же не знал, что его по кладбищу гулять отправят. На бетонной плите, напоминающей не то узбекистанские кяризы, не то поваленные столбы электропередач, людоедского вида вороны потрошили конфеты. У обочины свалили в кучу памятники. Сначала показалось: старые. А потом он пригляделся и понял: нет, новые. Он прошёлся вдоль оградок и увидел, что ещё несколько памятников были разбиты, как будто кувалдой по ним прошлись. Где памятников не было, кресты поломали и выдернули. Не повсеместно, а скорее в шахматном порядке, будто рассчитывали и решали, какие оставить, а какие осквернить. Шершень тут же вспомнил про бабушку с дедушкой, но они где-то на другой стороне кладбища похоронены. Но там, если что и могли устроить, так это таблички повыдергать и лилейник потоптать. Мать на памятники не стала разоряться — и, в общем-то, правильно наверное. Лучше о живых заботиться, о мёртвых поздно уже. Он споткнулся о что-то деревянное и чуть не чухнулся носом о ближайшую кованку. Под ногами валялись трухлявые деревяхи, а сверху — содранная с креста табличка с подписью «Рогозов Валерий Георгиевич». Шершень знал только двух людей с такой фамилией. И про одного из них Высоцкий написал песню. В холоде сам себе скальпелем он вырезает аппендикс… Батя её, помнится, когда-то очень любил петь, а Шершень смеялся над строчкой «вы водочку здесь обуздряете», хотя песня-то ни разу не смешная — дурачок был мелкий. Он поддел пальцами табличку, прикинул, когда там у Розки отец помер, и сунул в пакет. И такое чувство отравило, будто это его отцу крест сняли, пусть даже его отец некрещёный был. Пусть даже вообще другой веры. Пусть даже неверующий. Шершень пошёл по травянистой кромке вдоль дороги, стараясь по возможности не нырять больше в грязь. Ему посигналила проезжающая мимо малиновая девятка. Не слишком-то вежливо окатила грязными брызгами и остановилась. За рулём сидела Особа. Шершень кое-как обтёр лодыжки и протиснулся на горячее, залитое солнцем сиденье. — Померил? — равнодушно спросила она. Прозрачные глаза были спрятаны за тёмными очками, и это делало её похожей на жену мафиози. Вообще-то в очках она была красивее. Точнее сексапильнее. Чем-то напоминала длинноногих голивудских тёток из восьмидесятых, хоть и была ростом дай бог метр шестьдесят. Шершень показал ей запястье, на котором ручкой накарябал замеры «длин» и «шир». — А как у тебя в длину один метр мог получиться? — Это я так двойку пишу. Шершень достал из пакета ручку и пожирнее обвёл цифру «2». Её узкие костлявые кисти покоились на чёрном кожаном руле — он чуть не получил эстетический оргазм от того, как это было красиво, хотя вовсе не был любителем «супового набора» и предпочитал «некошерное». На солнце переливались тонкие золотые кольца и бесцветный лак на коротких ногтях. И чё её Розка Фрекен Бок прозвал? И совсем она не похожа на Фрекен Бок. Шершень неловко посмотрел на кладбищенскую грязь под своими ногтями и поспешил спрятать руки. — Пристегнись, — строго сказала Особа — Так не по трассе же… — Пристегни-ись. Он пристегнулся. От такого тона ему всегда становилось не по себе, когда вот так удваивают гласные, да ещё и так тихо, спокойно, по-учительски, типа «не заставляй меня повышать голос». Понятно теперь, чё Франкештейн в её пристуствии начинает вести себя как идиот. Хотя… будто бы во всё остальное время он адекватный — комар-парижанин. Девятка соскользнула в колею, цепанув днищем кочку, и у Особы вырвалось тихое «блять». Шершень не знал, от чего больше подпрыгнул: от толчка или от того, что услышал, как такая фифа матерится. Он подумал немного и рассказал ей про памятники. Она коротко кивнула, не отвлекаясь от дороги: — Я знаю. — У м-меня это… ну, у друга моего, — замямлил он, — у отца, точнее… крест сняли. — Так у отца или друга? Я не поняла. — У отца друга… другова отца. — Это у того волосатика? — сказала она словами Франкештейна. — Если недорогой, мы бесплатно можем поставить. По дружбе. Как-то странно она произнесла это «по дружбе». Как будто под этим совсем не дружбу имела в виду, а «будешь должен». Или вообще чё похлеще, вроде «утром кунька — вечером кресты». Шершень даже губы машинально облизал, но, на самом деле, ему этого совсем не хотелось. Это как классуху свою трахнуть: с одной стороны, осуществил многовековую мечту миллионов спермотоксикозников, а с другой, со стыда провалиться хочется. Не то чтобы Шершень знал, каково это — трахнуть классуху, просто представил. — А у… в… вас попить есть? Он не знал, как к ней лучше обращаться. Ты? Вы? С одной стороны, не такая уж она и взрослая была, лет на пять, может, Розки старше, а с другой «тыкать» язык не поворачивался. — Возьми там в бардачке. Он открыл бардачок, но там никаких жидкостей не наблюдалось. Только какие-то грязные монеты и парочка бумажных червонцев. — Здесь нет. — Деньги, деньги возьми. Сейчас возле ларька остановлю — купишь себе попить. Можешь даже поесть купить. Сдачу себе оставь. Розка, наверное, в таком случае по гордости своей великоросской отказался бы, но Шершню было как-то по барабану. Дают — бери, бьют — беги, все дела. Не, ну правда, сама ж предложила. У неё, небось, денег куры не клюют, а они с Розкой хер с солью доедают. И зачем вообще такой крале какой-то там задрипанный Франкештейн? Ей, наверное, только этот подойдёт… как его… с телека который — сердцеед с распрекрасными «шевелюрными волосами». Мечта миллионов женских душенек, блин. Она отпустила его рано, около четырёх. Шершень специально или случайно — он так и не понял — пошёл мимо Розкиной работы. Там, где за белым бетонным забором — жёлтые стальные краны, чем-то напоминающие старые советские плакаты времён застоя. Раньше здесь можно было ходить спокойно, а потом случай у них, что ли, какой-то несчастный произошёл, дети какие-то залезли, пришибло одного насмерть — Розка рассказывал, — ну и всё, теперь оградили и никого не пускают. Оно же ведь как: пока ничего не случится, хрен кто спохватится, а когда спохватятся — поздно будет. Шершень не нашёл входа и вскарабкался на забор, испачкав его своими грязнющими подошвами. Сел и огляделся. Развалившись на железных балках, дымили мужики в жёлтых касках. Один из них, завидев его, заорал матом, чтоб он уёбывал. Шершень что-то замямлил в ответ. — Те чё надо?! Те чё надо?! — стал повторять мужик, направляясь к нему и попутно закатывая рукава, как будто сейчас будет быть. — А Ро… Рогозова можете позвать? На п-пять… минуточек. — Шершень уже приготовился сигать вниз и улепётывать, если что. Не, конечно, вряд ли его здесь бить будут, но так, на всякий. — Ну, Рогозова… Романа… Валерьевича. Мужик так недоумённо на него посмотрел, а потом крикнул одному из своих: — Василь-Василь, ты куда? Прораба, Василь, позови из пятой! Шершень Розку не сразу узнал. В жёлтой, как у всех, каске и ярко-синей спецовке, он шёл, сжимая в руках какую-то папочку. Волосы были собраны в хвост и ещё раз в резинку продеты, образуя петельку. — Шершняга! — И глаза так бешено сверкали из-под каски. — Шершняга, тя каким зюйд-вестом, блин, сюда занесло, нахрен? Чё стряслось? Шершень ему кое-как объяснил, что к чему, и табличку протянул. Розкино загорелое лицо неприятно помрачнело. Он провёл пыльными пальцами по имени на табличке и сказал: — Ладно, Шершняга… У меня ещё рабочий день не кончился. Щас, блин… Иди, короче, домой. Вечером сходим, вил си там, ю ноу. — Так можт я тя подожду, и сразу сходим? — Ну чё ты, блин, будешь тут полтора часа околачиваться? Давай, короче, кыш отсюда, а то мне по шапке прилетит, что ты тут по заборам, блин, лазаешь. — Розка вернул ему табличку и пошёл к коллегам. Но какой-то он среди них был чужой. Может, потому что чистый почти и с папочкой. А может, потому что они на него смотрели как на беспонтовую саранчу. — Эй, вы чё здесь разлеглись, блин, мужики? Давайте, нахрен, за работу! — Щас, докурим, — сказал один с красным обгоревшим лицом и заржал. Остальные робко подхватили. «Мужичьё» — почему-то вспомнилось Шершню. — Да вы, блин, уже полчаса куряете! Мне, блин, из-за вас опять выговор будет! Ну, блин, ну имейте совесть, нахрен! — Щас, — повторил краснорожий, поджигая новую сигарету, — докурим. Розка сплюнул и ушёл. Кто-то другой из мужиков тихо сказал: — Чё ты волосатого обижаешь? — Да пошёл он нахуй, пидарас, блять, ужаленный. Заёб уже тошнотить, чесслово. Хы-хы, знаете, кого он мне напоминает? Эту, бля… Камиллу из «Слёз сентября»! Сучка, бля, крашеная, хы-хы… Шершню как-то стало резко неуютно. Вообще-то, ему и раньше случалось в адрес Розки слышать не слишком лестное, но тут скорее контекст напрягал. «Слёзы» эти… Интересно, а можно ли найти хоть один двор, один маленький угол, где бы не обсуждали этот душный сериал? Он спрыгнул с забора, едва не разодрав штанину о железный штырь, и решил всё-таки не ходить домой. Стал нарезать круги по окрестностям стройки. Проверил Особины деньги в кармане, зашёл в булочную, но там были только вчерашние буханки. Вот почему, когда привозят что-то вкусненькое, у них не оказывается денег, а когда деньги неожиданным образом появляются, тут же наступает дефицит? Он побродил ещё немного, дошёл до автовокзала и купил мороженое. А потом снова приполз к кранам. Розка вышел, недобро присвистнув. Его в кои-то веки не спрятанный за очками взгляд упёрся в некогда бывшие белыми кроссовки. Он задрыгал тёмными, сильно закрученными кверху ресницами, про которые Шершень всегда думал, что они, должно быть, ему щекочут веки, и устало сказал: — Ну, Шершняга, блин… Ты где их так изгваздал, нахрен? Я те точно где-нить когда-нить, ю ноу. Шершень виновато протянул ему расстаявший стаканчик. — Рыжий, я не понял… Те чё, получку уже подогнали? Офигеть, блин! Тут месяцами без зарплаты батрачишь, а ты, блин, недельку сходил, и уже при бабках! Тока не говори, что ты сберкассу, нахрен, ограбил или этой… домомучительнице душу продал. Или не душу? Они пошли на кладбище. Розка смахивал с лица соломенную волосню и всю дорогу повторял: «Помню, блин, как этим, нахрен, маршрутом из техникума ходил. Ностальгуха, блин. Там ещё пельменная была, мы там с парнягами, короче, пельмени лопали. И возливались, блин, как эти… как вакханальщики, нахрен». Про пельменную раза три сказал, наверное. Шершню вдруг захотелось глянуть новую серию «Слёз сентября», хотя он пропустил пять последних. Мужики на кладбище так заинтриговали обсуждением этих перипетий, ещё и Камилла там какая-то появилась… Посмотреть хоть на эту Камиллу, что ли? — Шершняга, это чё, нахрен? Это чё, блин, Шершняга?! — Это? — Шершень посмотрел на чёрно-белую вывеску своего ритуального агенства. — Я тут работаю ващет, Роз. Розка растёкся по перилам у входа. Шершню показалось: или он сейчас начнёт бить стёкла или кинется целовать ступеньки, или и то и другое. — Это моя пельменная, Шершняга! Это моя, блин нахрен, пельменная, была! Ё-моё, блять! Закрыли, блять, такое… заведение, нахрен! Сука, лучше б они мэрию, нахрен, закрыли! Лучше б они, кремль, блять, закрыли! Я ж думал, блин… — Роза сел на пыльные ступеньки. — Я ж думал, что я тут свадьбу сыграю, Шершень! И детей ещё приведу. Шершень запихнул руки в карманы. Фенечка с волос почти соскочила, держалась на одном только честном слове. Он резко стащил её вниз: не хотелось опять мучиться-завязывать. У него ж моторика была, как у детсадовца, а то и хуже. — Ушла эпоха, Шершняга… Ушла, нахрен, эпоха. Всё умерло, нахрен, настало время зомби-апокалипсиса, ю ноу.

***

Розка обломал ближайший орешник и соорудил некое подобие креста. Старый отсырел и рассыпался на глазах, когда они стали его поднимать. — Ладно, — сказал Розка, заботливо приставляя к палке табличку, — мы всё равно менять планировали. Мне тока, знаешь чё, Шершняга… Мне тока за других обидно. У нас же ведь как, блин: не скажу за живых, а покойников мы бережём, да? Смори, блин, какие люди памятники отгрохали, а их, блин, терь в утиль. Это ж скока бабок просто одним ударом молоточка, нахрен! — Вандалы, — сказал Шершень, расчерчивая на сырой почве некое подобие крестиков-ноликов и отмахиваясь от комаров. — Вандалы, думаешь? — как-то подозрительно спросил Роза. — Ну да. Ну а кто ещё? Розка с видом настоящего сыщика стал осматривать другие осквернённые могилы. — Тогда я, знаешь, чё, Шершняга, не догоняю? Я не догоняю, почему краски нет? Ну, типа, знаешь, почему не написали ничё, почему хуи не нарисовали или пентаграмму, там? Послания не оставили? Был бы я вандалом, нахрен, я бы с этого начал. Смори, смори, Шершняга, даже цветочки не выдернули! Даже гробничку, нахрен, не потоптали! Вандализм, говоришь, да? Розка провёл рукой по чьей-то оградке, сметая отколупившиеся чешуйки голубой краски. — Ты к чему клонишь, Роз? — Да к тому, что это, блин, твоя малыха эта, Фрекен Бок, блин, тут погромы устраивает! Бизнес-леди, блять… — Зачем? — робко ощетинился Шершень. Он вспомнил её стеклянные глаза, и почему-то стало не по себе. Тут же представились братки с барсетками, собирающиеся у ресторана Канарейка. — Ну ты, блин, Шершняга, пораскинь мозгами, что ли! Чтоб памятники, блин, новые покупали! Чтоб бизнес, блин, процветал! Шершню показалось, что ему что-то холодное меж лопаток приложили. Сразу резко захотелось распрямить спину. А потом вдруг сзади послышалось ироничное: — Бра-аво, Хо-олмс! — и несколько медленных хлопков. Они с Розкой обернулись и увидели её — Особу. Она стояла в галошах, надетых прямо поверх туфлей, белом платье и розовом пиджаке, наброшенном на худые плечи. В таком виде, конечно, только по кладбищу и ходить. Блёклый лучик, пробивающийся сквозь макушки деревьев, освещал только половину её лица, будто расчерчивая его на две части — дьявольскую и божественную, но Шершень почему-то подумал: какой у неё всё-таки длинный нос. С ней был какой-то бородатый мужик, держащий деревянный крест. Розка сверлил её взглядом. Она сверлила взглядом Розку. — Послушай, волосатик… Ромашка, или как там тебя?.. Неужели ты думаешь, — усмехнулась она, — что я бы стала действовать так грязно, а? Какая мне выгода так делать, если я знаю, что первое же подозрение падёт на меня? — Да кто вас знает, блин… — Розка тоже сказал ей «вы», не смог «тыкнуть». — Можт у вас муж — прокурор или ОПГшник. Они тут такое, блин, творят, и никакого, нахрен, возмездия. — Мой муж — инженер, — сказала она, сложив руки на груди. Шершень с Розкой переглянулись: интересно, и когда они только успели с Франкештейном? — Мой отец — таксист, если интересно. Раньше спекуляцией занимался, — она так просто сказала, будто это не преступление, а обычная такая профессия, типа учитель или фрезеровщик. — Мой брат в Латвии живёт. Остальных родственников перечислять? Статьи доходов, расходов, чеки? — Да не надо, блин, я понял, — раздражённо сказал Роза. — Извините, блин, малышка… У Особы так брови вверх взметнулись. Шершень тихонько засмеялся в кулак. Был бы здесь сейчас Франкештейн, наверное с кулаками бы кинулся на Розку, подумал, что флиртует, а Розка-то так всех девушек называет. — Да ладно, чего уж там, — язвительно ответила она, — малышок. Это тебе крест, кстати. Яков сказал, у твоего отца выдрали. Розка скромно и немного сухо поблагодарил. Он вообще не любил до потери пульса в благодарностях рассыпаться и, когда перед ним рассыпаются, тоже не любил. Пока ставили крест, Особа много говорила про каких-то цыган, которые тут бизнес затевали, и теперь её подставить хотят. Может оправдывалась так, может просто делилась. Но Шершню за неё вдруг стало так страшно. Катамарановск года с восемьдесят седьмого — что-то типа филиала ада на Земле. Тут такие упыри обитают, что принцессу-выскочку с потрохами сожрут и не побрезгуют. Но, с другой стороны, раз она решила играть… пусть играет. Чё теперь, слёзы по ней лить? Особа предложила подвезти до дома, но они отказались. — Прикинь, Шершняга, — сказал Розка, провожая её машину, — она терь, походу, окончательно к Франкештейну переедет. Затюкает же, блин, совсем, домомучительница. — Да не, Роз… она нормальная, я те кричу. Выёбываться любит немножко, а так нормальная. — А кто не любит выёбываться, Шершняга? Ты, что ли? — Розка потянул его за подвеску с древом Сефирот. — А чё это она бесплатно-то расщедрилась? — Не знаю. По дружбе, сказала. — Да? А можт у тя с ней служебный роман, а, рыжий? — Роза приобнял его за шею и агрессивно потёр волосы. Так обычно делают всякие школьные хулиганы, старшие братья и бухие отцы. — Роз, блин, ну чё ты несёшь? У самого спуска к пруду стояли два больших цыганских креста, и кобели дрались за право попрыгать на гулящей сучке, прямо как в этом мексиканском тв-мыле. Шершень перехватил Розкину руку и посмотрел на его часы. «Слёзы сентября», кажется, начинаются в семь.