Люди и манекены

Мы сейчас начнём, придержите головы. Плохо будет завтра, сейчас — отстань. этажность «серое детство»

Малыха уколов боялась. Дрожала вся, бледнела и покрывалась испариной. А ширнуться хотелось. Вообще падкая она на всё это была. На кайф, в смысле. И на другие радости жизни. Покушать любила и от одного только массажа шеи готова была кончить. А из семьи хорошей — сразу видно. Шершень не осуждал: сам таким был. Матерясь себе под нос и близоруко щурясь в полумраке чьей-то съёмной хаты, он пытался отыскать вену на её пухленькой руке. Она скрежетала зубами, шипела и скулила: «Ну как, всё? Ну как, всё?» Её подруга, оттраханная и нашпигованная варшавкой, валялась на грязном полосатом матрасе под батареей. Хотелось верить, что всего лишь в отключке. Двое или трое её ебали? Звали его присоединиться, но он, конечно, не настолько ещё оскотинился. Вообще-то, она поначалу и сама давала: из тех девах, что за ширку на всё готовы. Только, когда отрубилась, её всё равно продолжали пользовать. Шершень просто надеялся, что это не переросло ненароком в акт некрофилии. Очень не хотелось оказаться невольным свидетелем подобного. Когда содержимое шприца окрасилось мутно-бордовым, он обрадовался по-английски, как-то типа «yeah!», и пустил малыхе по вене смесь мела с черняшкой (спидбол, говорите?), попутно ослабляя ремень на посиневшей руке. Плохой из него, наверное, вышел бы медик: всю вену ей растерзал. Как её звали, он теперь уже точно не вспомнит. Она откинулась на скомканный цветастый плед, зажимая сочащуюся кровью руку. И то ли сознание теряла, то ли наоборот, приходила в себя. А он пытался нащупать склянку со спиртом — иголочку продезинфицировать. Иголочка-то одна на двоих — не хотелось заражение крови заработать или ещё чё похлеще. Вообще-то малышка в первый раз, конечно. А он… в четвёртый, но казалось, что в сотый, и от собственной крутости хотелось целоваться с зеркалом или самому себе отсосать. От батареи до табуреточных нагромождений каталась бутылка из-под колы, будто под ней пол раскачивался, как палуба. Он так и не понял, почему она каталась, да и не очень-то хотелось. В коридоре заходилось в эпилептических судорогах чьё-то тело. Всем было на него насрать. Здесь всем было насрать на всех. Потому что, когда по венам бежит варшавка вперемешку с алкоголем, окружающий мир превращается в ненавязчивое картиночное дополнение к трипу, а в груди разверзается солнечный первозданный Эдем. Он захлёбывался соплями от счастья и ждал, когда за ним придёт Роза или хотя бы Бог, и очень хотел, чтобы кто-то из них почувствовал, каково это — постичь Нирвану. Только он не решил ещё, какую: ту, о которой в какой-то восточной религии говорится, или ту, которую хозяин квартиры поставил для фона на новеньком музыкальном центре. Прошло, наверное, часов пять. Или не часов, а дней. Или вообще лет. Роза пришёл утром. Или вечером. Пришёл и сразу врезал по щеке. Но морда лица так онемела, что Шершень не почувствовал боли. Хотя звук был такой, будто мухобойкой со всей дури саданули. Он понял, что валяется на матрасе полуголый, в одних штанах с растёгнутой ширинкой. Рядом малыха эта трусливая с приоткрытым ртом. Голову уронила, и изо рта что-то вязкое потекло: то ли слюна, то ли сперма. Но не его же, да? На локтевом сгибе у неё такая цветастая палитра пестрела, какая, наверное, только после двадцати капельниц бывает. Розка и ей по щекам надавал — полегче, правда, — но она не оклемалась. «Чё, в скорую, что ль, звонить, блин? — А потом посмотрел на Шершня сквозь каскад немытых волос. — Слышь ты, блять, гандон ебучий? Одевайся. Одевайся, сука!» А потом пришла ломка. Настоящая. Первая и, хотелось верить, последняя в жизни. Он скинул восемь килограмм чуть больше, чем за неделю, и едва не загремел на тот свет. Умолял Розку в скорую не звонить… — Эй, рыжий, слышь? Ты встаёшь, блин, или нет? Какая в жопу ломка? Соломка же — пронзительная любовь его с глазами, как у Нефертити. Он вдруг очнулся и понял, что дома. И что завязал уже с ширкой год назад. Да он и не развязывал особо. Четыре разочка разве много? — Ну ты встаёшь, блин?! — опять. — Отстань, — сонно прохрипел Шершень, переворачиваясь на другой бок. И правда там доска, что ли, какая-то прибита, на кресле этом, которая кроватка? Все лопатки отдавил себе уже, пока ворочился, пытаясь устроиться поудобнее. — В смысле, блин? Те чё, на работу не надо? — Нет. Отстань. — Он ткнулся носом в холодное пространство между подлокотником и подушкой. Рука чесалась так, что сил никаких не было. Соло-омка. Соло-омочка, как же я тебя люблю. Так люблю, что боюсь, изнасилую. Он вчера до девяти просидел. На работе, в смысле. Особа ведь только говорила, что четверг — выходной и что рабочий день до шести, а на деле приходилось пахать шесть дней в неделю и до темна. Иногда даже за лопату браться вместе с мужиками, если людей не хватало. А платила копейки. А вчера пришла, шатаясь, с бутылкой Изабеллы, блестя бухими глазами с поволокой и сказала: «Ты ещё здесь?» Шершень всё на колготки её разордранные смотрел, а потом встал из-за стола, куртку накинул и спросил: «Тогда завтра к десяти, да?» Она села на его место и сказала: «За… завтра можешь не приходить. Вообще больше можешь не приходить. Мне тебе платить нечем. Подожди… — Достала из сумочки скомканные купюры и вложила ему в подставленные ладони. — Досвидос». Он уже думал всё, отработался, но потом она подобрела как-то и прокричала вдогонку: «Эй, в понедельник приходи!» Шершень ещё минут пять смотрел в окно, как она, чуть ли не рыдая, прикладывала ко лбу бутылку, а потом звонила отцу: «Па-ап, я пьяная, забери меня!» — Чё ты Гальку-то бросил? — Какую Гальку? — Ну, Галину Петровну. — Роз, ты чё, бредишь? У него ведь не Галька, у него Соломка. И её хрен бросишь, пока сама не уйдёт. Как Натаха Розина прям. Роза зачем-то потянул его на себя, перевернул на спину и стал приподнимать голову. А потом Шершень почувствовал, как ему в губы чем-то маленьким и шершавым тычут и стакан следом. — Пей, нахрен, свою гальку. Чтоб я видел, блин. Шершень спрятал таблетку за щёку и сделал вид, что запил. Роза пошёл на кухню — Шершень вынул её и бросил куда-то в щель между подушкой и подлокотником, и не знал теперь, куда от лекарственной горечи деться. Роза же ведь не верит, что ему от них фиговенько. Что спать постоянно хочется, что слюни текут, что стои́т плохо. Роза вообще сказал бы, наверное: ну и хорошо, что не стоит, поменьше будешь блядовать. И рукоблудствовать. «Те, Роз, скока лет? Двадцать шесть? Двадцать семь уже?! Ну нихуя?! А мне двадцать один. У меня, если я не буду рукоблудствовать, спермотоксикоз начнётся». — «Спермотоксикоз у него начнётся… Это чё ещё за болезнь, нахрен, такая? Типа твоей соломки? Она как бы есть, но её как бы нет, да?» На Розе почему-то была рубашка в клеточку и брюки со стрелками, как на выпускной. В таком прикиде он немножко напоминал Франкенштейна. — Ты куда собрался? — спросил Шершень, нацепив очки, чтобы получше его рассмотреть. — На Валерьяныча поеду. С маман. Она одна не хочет. — На какого ле… лерьяныча? — Который Лев. Валерьяныч. Ты чё забыл? Я ж говорил, блин, двадцать шестого поеду. Ты чё, не догоняешь? В Москву, блин, на концерт, ю ноу! — Аа, — Шершень сполз по подушке. Он так и не понял, какой концерт и какой Левальяныч, но раз Розе нужно, пусть едет. Тем более, в Москву. — Колбасы купи. — Денег дай — куплю. — У меня нет. — Ну соврал же ведь. Краля-то ему дала. Деньги, в смысле. Немного, конечно, но на палку должно хватить. А он соврал почему-то. Роза сел рядом на подлокотник, убрал с его лица чёлку и зачем-то потрогал щёки, будто проверяя, нет ли жара. — Бриться-то будешь сёдня? — А чё бриться? Я ж вроде никуда не собираюсь. — Это хорошо, блин, что никуда не собираешься. Шершняга… — Роза его легонечко похлопал по щеке, будто на себя внимание обратить хотел, — давай тока договоримся, блин. Сёдня без коллапсов, ладушки, блин? Я когда тя одного оставляю, у меня, блин, сердце кровью обливается, ю ноу. Ты ж такой, блин, дятел. Шершень молча покивал, будто соглашаясь. Но не понял, с чем конкретно: что дятел, что без коллапсов или что у Розы с сердцем какие-то проблемы. А ведь по нему так сразу и не скажешь, что сердечник. «Станешь тут с тобой сердечником». — А чё ты так рано-то? Стрелка часов показывала чуть больше восьми. — Да мы там ещё погулять хотели, блин, сходить там… в музей, этот блин, Дарвиновский, нахрен. В кремль, ю ноу. Короче это, ты давай, не разлагайся тут на атомы. Слышь, Шершняга? Стоило Розке за дверь, он тут же шлындать попёрся. Сперва просто, а потом по определённому маршруту. Сминал в кармане денежки, топчась на углу Канарейки, и на еловый лес глазел — красиво. Сентябрь, но было по-ноябрьски холодно, и он дрожал, хотя под косуху напялил свитер, и ещё футболку под низ. Чёрная надпись на обоссанной стене лаконично сообщала о том, что какую-то Машку очень любят. Внизу, под ногами, валялись шприцы, прям хоть сейчас подбирай, благо спиртяга в прихожей в тумбочке. Не, если он по вене вмажет, Розка из него точно колбасу сделает. Но, с другой стороны, есть и другие места, и другие вены, не только на руках. Знал он одного отбитого комрада, который себе в глаз инъекции делал. Иголка такая у него была, «бабочка» называлась, тоненькая — мороз по коже. На Химволокне они вместе работали. Тот настоящим химиком был, студентом правда. Говорил, что может «витаминчик» приготовить, раствор только нужен фенилчегототама в этилчегототаме. Говорил: «Слышь, Яш, ртутник можешь спереть со склада? Два лучше. А то меня не пускают». А потом ещё: «А ты шоколадки любишь? Ну обычные шоколадки, Алёнку там. Ты когда шоколадку будешь покупать, фольгу не это… не выкидывай. Мы из неё амальгаму сделаем. Ну, для витаминчика. Такой витаминчик… первоклассный просто! Лучше, чем покупной, ёлы-палы!» Уволили его потом за то, что реактивы присваивал. Интересно, жив он ещё? Шершень ещё потоптался и пошёл внутрь. Того барыжника, у которого всегда брал, не нашёл. Зато этого встретил, главный у них который, в очках наглухо тёмных и в водолазке под горло. У него голос такой был, что холодок по спинке пробегал — и сразу мысли об этой глазной «бабочке» почему-то. Шершень вообще-то тоже уколов немножко боялся, прямо как та малыха, просто у него вены хорошо видны были — колись не хочу, называется. — Это… что? — главный кивнул на брошенные на стол помятые денежки. — Бабки твоей пенсия? — З… з-здесь на два грамма д-должно… — промямлил Шершень. Додик-телефонист в углу болтал по трубе и на руки Шершеня всё пялился. Перчатки, видно, нравились очень. Эксклюзивчик: с шипами, без пальцев. Такие б загнать какому моднику, неделю потом питаться можно. — А мы за инфляцией… это самое, как говорится… следим? — Я могу к-кольцо обручальное… — Шершень снял перчатку и показал бабушкино колечко, которое он на указательный палец ухитрился натянуть. Его, наверное, разве что вместе с пальцем теперь снимать. — А тебе здесь чё, ломбард? — ухмыльнулся главный и с братком на диване в гляделки сыграл. — У меня д-дома ещё мешок есть… гречки. Могу это… п-принести… блин. — Гречки? — он засмеялся, сверкая золотыми зубами, а потом сказал с фальшивой лаской: — Слушай, рыжулька… иди отсюда подобру… по эту… поздорову, короче. Иди, а то ребятки тебя проводят. Как говорят эти… — Американцы? — подал голос кучерявый браток с дивана. — Нет — русские… новые. Кто к нам с рублём придёт, тот от рубля и… не фартанёт тому, короче. На валюту меняй и приходи. Интересно, кто сейчас такие гроши обменяет да ещё и по нормальному курсу. Шершень сунул деньги во внутренний карман косухи и поплёлся вниз. На улице настиг Телефонист. Фамильярно хлопнул по спине и сказал: — Здорова, Фантомас! А чё вас на фестухе в этом году не было? Не позвали? Шершень кивнул и потянулся за сигаретами, но Телефонист предложил свои, коричневые какие-то, похожие на Море. Марку так и не удалось рассмотреть: видимо, очки уже менять пора, совсем зрение фиговое стало. — А я вас ждал. Мне ваш мьюзик нравится. Душевно, как говорят американцы. Розка бы, наверное, огрызнулся, сказал бы, что «душевно» — это русский романс какой-нибудь или французский шансон, или «старые песни о главном», а они нормальный спидметал кипятярят, но Шершень не стал ничего говорить, просто принял к сведенью, что для Телефониста «Варфоломеевская ночь» и «Алый гнев еретика» — это душевно. — Слушай, если очень нужно, я тебе могу по-братски так порошочка отсыпать. Ну как по-братски? Меняю на перчатки, короче. И на автограф. Идёт? — и снова по спине хлопнул. Да так, что Шершень чуть в столб не впечатался. А Телефонист-то вроде тоже субтильный был, недокормыш. — Но только из уважения к творчеству. И потому что у меня настроение хорошее. И потому что я перчатки такие хочу. — Он погладил металлические шипы в районе костяшек и улыбнулся: — Не жалко, а? — Не. — Ну тогда запрыгивай в машину. В мерседесе Шершень до этого ещё не сидел. Он вообще на иномарках ни разу не катался. Даже просто на машинах не очень-то, всё больше как-то по автобусам, по электричкам. Телефонист ему пакетики показывал и говорил, пафосно сбивая пепел о край тонированного стекла: — По действию на кокс похоже. Но это если нюхать. Можно ширяться, эффект будет почти как от Гертруды. Но лучше это — я так по-братски скажу — не надо. Если не хочешь, конечно, крепенько подсесть. Если хочешь — пожалуйста, но потом хрен слезешь. Курить его можно. Могу рассказать, как. Можно даже ректально, если любитель острых ощущений. А ведь не похож он был на наркомана, румяненький такой. Да и остальные. Видимо, им по долгу службы разбираться приходится. Шершень долго пытался выторговать себе четыре грамма против двух. Если уж расставаться с перчатками, так с хорошей выгодой. Телефонист ломался и говорил, что его «батёк убьёт», а потом согласился с условием: — Хорошо, только рубли тогда сверху гони. И мерч я хочу с Фантомасом. По-братски. Но мерч можешь потом занести. Пока Шершень «конфетки» свои по карманам пихал, Телефонист обнимался с перчатками и как-то странно пялился на Шершневы колечки. Примерно таким же взглядом мама на его приколюхи смотрела. «И нравится тебе как цыганка ходить, в браслетиках-амулетиках?» Он думал, куда задевал мерч, вспомнил, что напялил на себя утром, и стал раздеваться — сразу решил отдать, чтобы в долгу не быть. С этими ребятами шутки плохи, лучше им вообще ничего не торчать, не висеть. Шершень стянул косуху, рывком стащил свитер и задрал футболку. Телефонист посмотрел на него глазами-плошками. — Ты чё делаешь?! — Н-ну это… шмот отдать. Он, правда, нестиранный, — и разгладил Багрового Фантомаса на груди. — Но у меня другого н-нет. — Фух, мужик, я думал, ты меня соблазняешь! Ну ты это, давай, одевайся побырику, а то ребята увидят, подумают, что мы тут, бля… голубых кровей. А у меня батёк шутить не любит. Колено прострелит, а потом кастрирует. Не сказать, что с ним что-то подобное в первый раз, да? Они вот как-то с Розкой глазки красили на фестухе, потом от своих же «говнариков» чуть не получили. И карандаш ещё такой хороший попался, стойкий. Роза тогда вышел из гремухи, утирая грязно-серые потёки под глазами, и сказал: «Не-е, Шершняга, больше никакого пидорства». — Ну чё, где расписаться-то? Телефонист протянул какой-то фломик и долларовую купюру, типа на ней. Шершень послюнявил кончик и написал «Побрацки», и шершня нарисовал. Обратно какими-то окольными путями шёл. Свитер на голое тело неприятно царапал кожу, а ещё казалось почему-то, что кто-то следит. Кто-то маленький и любопытный. Но следит будто не с какой-то целью, а как-то невольно, будто Шершень не тем маршрутом пошёл и на чью-то чужую территорию влез без спроса. В серых лужах отражались бирюзовые пятна не пойми чего. Цвет ядовитый и сильно блескучий. Но ведь он ещё не снюхал ничего, чтобы галюны ловить. Увидел вдруг милицейский бобик и как рванул бежать. А тут полковник Жилин из ниоткуда возник и профессионально ухватил за рукав. Такой родной, осенний и очень русский запах от него исходил. Зоной, что ли, повеяло? А у него доза немаленькая с собой, могут и за барыгу принять. А на сколько сейчас за наркотики загреметь можно? — О! О! Шершанский! — обрадовался Жилин и потащил к бобику мягенько под ручку. — Здрасьте, голубчик, здрасьте! Ну что, как дела, мой хороший? Как у тебя тут всё?.. Дава-ай, расска-азывай! Из больницы-то выписался уже? С Канатчиковой твоей дачи-то? — Д-давно уже. — Ну хорошо. А у нас вот тут как раз рейд, понимаешь ли, по наркоманам. — Жилин похлопал по чёрной папочке, и ничего хорошего этот жест не обещал. Как и ехидно-скрипучий смех. — Ну что, признавайся, хороший мой, в Канарейку ходил, да? — Н-не… — Тогда давай сейчас быстренько раздеваемся, ручки показываем, и свободен будешь у меня. Ну или в участок поедем. Давай, быстренько-быстренько… стриптиз и свободен. Или в участок, хе-хе. На пятнашечку. А там посмотрим уже, суток, лет, чего там… Шершень медленно и смущённо расстегнул косуху. А у него ж там во внутреннем кармашке… и в джинсах ещё. — А что это мы так стесняемся как-то, как невеста в брачную ночь? Что, побыстрее нельзя? — Ну так… стриптиз же. Жилин даже не успел заценить шутку: у него зашипела рация. — Приём-приём, девятый слушает. Что такое стряслось у вас, хорошие мои? Сквозь помехи отчётливо слышалось: — …товарищ полковник… хы-хы-хы… товарищ полковник, хотите… хы-хы-хы… анекдот? — Вы там хряпнули, что ли? Ну вы что творите, хорошие мои? Вы же при исполнении. Нет, такое нам не годится… Ну вы это… ну… давайте ваш анекдот, чего уж там. Заинтриговали меня теперь, — он ухмыльнулся в усы, а сам Шершню рукой показал, чтоб дальше раздевался. Анекдот, по всей видимости, был очень смешной, но узкоспециализированный: кто в армейке не служил, не поймёт. Шершень дождался, пока Жилин зайдётся в судорогах от хохота, и товарчик быстренько скинул. Далеко куда-то швырнул и так как-то неосторожно. Как бы не разлетелось всё, а то жалко. — Штаны снимать? — Всё снимать, хороший мой. Всё. Интересно, сколько раз ещё его за сегодня разденут? А впрочем, штаны снимать не понадобилось. Жилин как-то внимательно осмотрел руки, потыкал в зрачки фонариком, оттянул кромку джинсов, облапал всего и остался доволен. Шершень сделал вид, что идёт домой, подождал, когда бобик уедет, и вернулся. Долго по полянке ползал, никак не мог товар отыскать. Он толком и не запомнил, куда выкинул. По щебёнке прошёлся, по траве. Ногами, руками всё прочесал, а ощущение слежки всё никак не покидало. Опять у него, что ли, паранойя началась? Может всё-таки не стоило гальку бросать? Соломка ещё эта… Точно она хотела что-то от него. Он пока от Канарейки шёл, пару раз с ней взглядом столкнулся. Такие глаза у неё… чёрные или карие. Тёмные, в общем, как у Аськи. Как у Франкештейна. — Ты чё потерял? Шершень поднял глаза и увидел её — Соломку. Взгляд сразу за бирюзовые лосины зацепился. Таким вырвиглазным пятном они сияли на фоне всеобщей серости, что аж смотреть было больно. Он сел на траву и волосы назад сгрёб, чтоб в лицо не лезли. — А я тебя узнала. Он чуть не сказал: «Я тебя тоже. Ты, сука, мне уже который месяц покоя не даёшь», — но вовремя опомнился. Никакая это, по правде, не Соломка была. Он эту малыху плюгавую вообще в первый раз видел. Из-под каштановой чёлки смотрели Аськины глаза, а в ручонках своих она сумочку блестящую теребила. — А у меня брат вас слушает. Володька. У нас даже кассета ваша есть — «Электрические Джафары». — Жирафы. — Ну да, а я как сказала? Он стал соображать, что это может быть за Володька. Всех, у кого их кассеты наличиствуют, они наизусть знали. Точнее, Розка знал. Соображал-соображал, но так и не сообразил. — А ты чё ищешь? — ещё раз спросила она. — Зефирюшки? — Ка… какие зефирюшки? — Ну такие… беленькие… в пакетиках. Меня, кстати, Даша зовут. А эти… зефирюшки у меня здесь, — она по сумочке похлопала и выдула пузырь из жевательной резинки. — Ты, кстати, это… расписаться можешь? Ну, для братика. Распишись, а? А то не отдам! — Ручку давай — распишусь. — Бли-ин… у меня нет. Сошлись на том, что она с ним до дома прогуляется. Где сама живёт, он так и не понял. Да и не пытался особо. Рядом она шла, прихрамывала чуть-чуть и за ним еле поспевала, хотя он не спешил вроде. Ростом точно полтора метра была. «Полторашка» он её про себя назвал, а имя не запомнил, как всегда. — А ты мне сигаретку можешь дать? — А те скока лет? Он не был уверен, что ей хотя бы шестнадцать есть, но она ответила: — Восемнадцать, — и улыбнулась, обнажая большие кривоватые зубы с металлической пластинкой. Шершень тоже такую носил классе в пятом. А глаза у неё были такие хитрые, что почти маньячные. И располагались низко. Может потому она и казалась такой мелочью. — Да? Чёт не верится, — но сигарету с зажигалкой всё равно протянул. Было бы ей лет шесть, он бы и тогда протянул. Мало ли, может ребёнку покурить очень надо. — Могу паспорт показать. — Лан, не надо. Бюст у неё вроде нормальный был, на все восемнадцать. Она спрятала жвачку за ухо и стала зажигалку мучить. Минуты три мучила, но так и не прикурила. — Бли-ин, не получается. — Это потому, что ты курить не умеешь, — сердито сказал Шершень. Забрал у неё сигарету, прикурил сам и сунул ей в губы. — Нет, это потому что у тебя зажигалка дурацкая. Он только и мог, что о «зефирюшках» своих думать, которые у неё в сумочке. Как бы не присвоила: не так уж и легко они ему всё-таки достались. Да нет, хотела бы присвоить, сделала бы это молча. Но если что, он и силой отберёт, конечно: ей руку заломать — раз плюнуть. А Шершень её угостил бы даже с удовольствием: одному никогда не в кайф было. Просто ему, чтобы совсем-совсем счастливым быть, обязательно нужно, чтоб кто-то рядышком наизнаночку выворачивался. Розка вот на такое не соглашается. Старпёр, наверное, слишком. Или просто мальчик хороший, с мамочкой вот на Левальяныча ездит. — А чаем можешь угостить? — Пивом могу. — Не, я пиво не люблю-у. Она прихрамывала сильно, даже косолапила. И он почему-то подумал: «калечная». Ему это слово таким пронзительным, таким щемящим показалось, прямо как «беззубая малыха». Только эта малыха наоборот — зубастая, со своими резцами здоровыми и вперёд выступающими, как у кролика. Пока он пытался без ошибок написать «Володьке Б. от Шершняги с наилучшими пожеланиями», Полторашка на кухонной табуретке раскачивалась и языком чесала. Говорила, что у неё отчим — козёл и мамку бьёт, что двух парней из армии дождалась и что его, в случае чего, тоже может дождаться. А Шершня всё мысль не отпускала, как она на Аську похожа. Только фигуристее, и волосы короткие. А Аська, кажется, тоже обкорнаться хотела. — А у тебя девушка есть? — Нет. А может не стоит «с наилучшими пожеланиями» писать? Как-то пафосно, по-старпёрски выходит. Да и что за слово такое — «наилучшими»? Пока напишешь, десять ошибок сделаешь. Думал-думал, чуть «с любовью» не написал, но это уже совсем клиника. — Готово типа. — Сунул ей листик под нос. Написал просто «Володьке Б. от Шершняги», без ошибок даже, и шершня нарисовал, себя то есть. — Бли-ин, Володька обзавидуется. Ну, что я тебя встретила. А у тебя фотика нет? Жалко. У меня вот дома есть, а я с собой не взяла. Если б знала, что тебя встречу, стопроцентно взяла бы. Меня бы отчим потом убил, но я всё равно взяла бы. — Ага. — Шершень посмотрел на фарфоровую чашечку с розочкой. Грустно так. Чай она так и не выпила, сначала говорила, что горячий слишком, а потом вообще сказала: «Я чёрный как-то не пью». — А у тя чё, отца нет? Умер? — Не, ушёл, — безразлично сказала она. — Все они… уходят. А у тебя отец есть? Ну, это смотря кого отцом считать. Витька его лет на десять старше, а Женька… Женька ему, пожалуй, в отцы годится, только он в работе весь. И тогда был, и сейчас, наверное. Он серьёзный человек, учёный, нахрена ему такой раздолбай в качестве пасынка сдался? Он и своей дочерью как-то не слишком интересуется. — Нет. — Тоже ушёл? — Ага. Из жизни. — Шершень встал из-за стола, взял сиги с подоконника и сказал, закуривая: — Конфетки мои давай. Розка опять беситься будет, что он в квартире дымит. «На балкончик, блин, не судьба, не?» — Эти? — Полторашка пакетиками в воздухе потрясла. Шершень только хотел перехватить, а она взяла и под кофту спрятала. И засмеялсь. — Слышь! — он над ней навис, как какая-то там башня знаменитая, и выдохнул дым в лицо. А в живот ему полосатый носок упёрся — стопа крошечная, и грязный бинт на щиколотке. — Ты хоть в трусы спрячь — я достану, мне похер. — Ну достань. Я, может, тоже хочу зефирюшек. А у тебя девушка есть? Или я спрашивала уже? А где Роза? Он тоже здесь живёт? Он её ногу за пятку взял и аккуратно отвёл в сторону. И нагло то ли спросил, то ли попросил: — Сиськи покажешь? — улыбнулся даже чуть-чуть. Она то ли смутилась, то ли испугалась и машинально подалась назад. А Шершень себя насильником-педофилом почувствовал. Но какой из него насильник, правда? Примерно как из Розки — поклонник Левальяныча. — А ты всегда так с девушками знакомство начинаешь? Понятно теперь, почему у тебя девушки нет. — А мне это говно не вставляет. — Он потушил бычок о край стола и запульнул куда-то в раковину. — Ну, отношения. — А что вставляет тогда? — А я тебе покажу. Хочешь? — он её погладил по плечу перстеньком, типа «ну чё, дашь?». — Ты про поебаться? — Из её уст это звучало немного противоестественно. Будто не Полторашка матерится своим детским голосом, а Володька. Но Володьке он бы точно такого предложения не сделал никогда в жизни. Полторашка так удивлённо похлопала глазами. Стрелки у неё были нарисованы криво, как будто в первый раз накрасилась, пока мамка не видит. Шершень и то лучше рисовал в тот раз, на фестухе. И это при том, что подбуханный был. — Ну, и про поебаться тоже. Дава-ай, хорош ломаться! А она как-то без энтузиазма, будто готовясь смириться со своей участью, вынула пакетик и стала перетирать содержимое в порошочек.

***

Он целовал её так, что лёгкие сводило. Будто всю душу хотел высосать. Полторашка елозила у него на коленях и что-то ещё успевала говорить. С губ у неё слетал шизофазичный бред про красных муравьишек, Володьку, который обзавидуется, и Маринку, у которой парня нет. Глаза с расширенными чуть ли не во всю радужку зрачками бешено бегали туда-сюда. И этим беспокойством он тоже заразился, периодически смотрел на часы, хотя без очков не видел ни рожна, и почему-то это приносило облегчение. Подумал, что в первый раз его хватит максимум на минуту, и спихнул малыху на пол. Сердце колотилось в таком бешеном ритме, будто с парашютом прыгать собрался, но счастье испытывал несказанное. Он даже когда варшавкой ширялся, наверное, таким счастливым не был. Мышцы ощущались в прямом смысле стальными, словно голыми руками теперь можно гнуть рельсы. Расстегнул ремень, чуть не выдрав пряжку с мясом, и представил, как Полторашка сейчас будет давиться членом и захлёбываться слюной. А можно ещё нос ей зажать и считать, через сколько она станет задыхаться. Мысль об этом торкнула как прикосновение к оголённому проводу. Он показался себе самым мерзким человеком во вселенной, и пальцы на ремне мелко задрожали. Она смотрела снизу вверх пьяно и испуганно и быстро-быстро дрыгала страусиными ресницами. Всё вокруг почему-то окрасилось цыплёночно-жёлтым. Может из-за жёлтого солнца где-то там за жёлтыми шторами, а может это просто такой трип был. — Эту… ну, эту… — выдавил он, как-то неопределенно показав рукой на её рот. — Эту можешь в-вынуть? — Пластинку он имел в виду, но забыл, как она называется. Полторашка послушно стянула металлическую скобу с зубов и сконфуженно протянула пластинку ему. Не знала, видно, куда деть. Но ведь это и правда было чудовищно: он представил на её месте сестру… пусть уже не такую маленькую — пусть повзрослевшую, с каре и сиськами третьего размера, и чуть не расплакался.

***

Шершень уже и забыл, сколько раз сказал: «Ну чё, ещё раз? Ну чё, ещё раз?» И каждый раз Полторашка хихикала и отвечала, что нет, а потом всё равно раздвигала расслабленные после недавнего оргазма ноги. Он тронул её за колено и спросил: — Ну чё, ещё раз? — Чё, в четырнадцатый, чё ли?! — Так в пятый вроде. Она подумала, почесала макушку и сказала: — Только давай на диван. На кресле неудобно. — Неа. — Шершень задрал ей ноги так, что колени оказались по обе стороны от головы. Он не хотел разыгрывать сюжет порнухи, само получалось. Благо она была такой мелкой и компактной, что вертеть можно было как душе угодно. Так-то ему вообще высокие нравились, но есть в этих пигалицах своя какая-то прелесть. Главное, не заиграться. Полторашкин подбородок упирался в грудь, она визжала что-то типа: «Ай-ай-ай! Спина, спина!» Он подумал: «Дурацкое кресло-кровать». Превернул её и поставил на колени, и заломал одну руку за спину. За волосы так дёргал, что она, наверное, к вечеру облысеет. Но он не стремился специально сделать больно, просто боялся, что упадёт и не знал, за что ухватиться. Штормило как на катере. Ему ж только разок стоит употребить, чтобы познать прелести морской болезни: весь мир начинает ходуном ходить. — Ну давай на дива-ан! Ну пожалуйста-а! — Да бля, нет. Там это… — хотел сказать: «Роза спит». — Ба… бабушка умирала. Забавно было бы, если бы его бабушку Роза звали. Но её звали по-другому, другим каким-то цветочным именем. Возможно Лилия, но это не точно. У них вообще в семье с именами была проблема: в паспорте стояло одно, а в жизни называли другим. Он повалился рядом и забрался под Полторашку. Она как-то неловко примостилась сверху, взъерошив свою мокрую, налипшую на лоб чёлку. А лежать и правда было больно. Как она терпела-то? Судя по количеству фиолетовых теней, кроме них, в комнате явно был кто-то ещё. Несколько человек. Наверное, домашнее порно снимали. Полторашка не знала, куда глаза деть, как будто мамка сигареты нашла, и что-то ещё говорила, но её речь потеряла вообще всякий смысл. Может, она называла свой домашний адрес, может, жаловалась на ногу, но с члена не слезала. И он подумал: вот была бы потеха, если бы сейчас зашёл Роза. Или масечка приехала. Или Розина масечка. А он здесь сестру… в смысле, Полторашку сношает во всех позах мыслимо-немыслимых. Но хотя бы Соломка ушла, а он её вдогонку нахуй послал и сучкой назвал. Или Полторашку сучкой назвал? Но она не обиделась. А может не расслышала. А на уме только одно слово — «офигенно». Шершень забылся в экстазе и даже не заметил, что Полторашку понесло, заштормило и она стала раскачиваться, как мачта. Пах отозвался болью, и вдруг он понял, что не ровен час станет импотентом. — Ты чё делаешь?! Ты чё, нахуй, делаешь?! — Он ухватился за её скользкое разгорячённое тело, пытаясь удержать от падения и стащить с себя как можно скорее, но рисковал ещё больше навредить. — Ты мне щас уздечку, блять, порвёшь! Рвал он как-то уздечку лет в восемнадцать: в рукоблудии переусердствовал. Так-то кажется, фигня, только потом полгода отходил от потрясения, дотронуться лишний раз боялся. Полторашка попыталась встать, но больная нога подвела, и она рухнула обратно. Ощущения такие, что сломали член. От испуга или от боли он врезал пяткой по креслу и… сломал. Кресло. Оно и так-то на соплях держалось, а теперь и вовсе развалилось. Полторашка укатилась на пол и оттуда пищала, что не успела кончить. А он только сказал, проверяя целостность гениталий: — Сука, мне больно. Давай сама. — В смы… смы-смысле, сама? — Те чё, показать, как это делается? Ты чё, не умеешь? Серьёзно? Она сказала, что у неё до этого вообще оргазмов не было. И дрочить она не умеет, и клитор — не знает, где находится, и вообще листик беленький незамаранный. Он нервно смеялся. Ему хотелось нарезать круги по комнате, танцевать и трахаться. А лучше всё это сразу, если такое вообще возможно. А потом вдруг настал лёгкий ступор. Мыслишки заморозились, реальность сделалась вязкой, как будто вместо кислорода в атмосферу напустили какого-то другого газа, тяжёлого и стухшего самую малость. Как бы всё в бедтрип в итоге не вылилось. Да вроде не должно, вроде чуть-чуть совсем они снюхали. Шершень сел на пол возле дивана. Он не думал о том, что Роза убьёт его за кресло-кровать и что они без коллапсов договаривались. И даже о простыне, которую теперь разве только выкидывать, тоже не думал. Думал только, как бы до смерти побольше всего успеть. Прожить эти несчастные шесть лет так, будто все шестьдесят оттрубил, чтобы потом неудобно не было. Чтобы на небесах лохом не окрестили. Или Йосиком. А наркоманы все в рай попадают, как и психи. Это, кажется, Розка так сказал, когда из притона его забирал год назад. Только в другом ключе, отнюдь не радужном. Розка не особо верил в классическую загробную жизнь, реинкарнировать всё надеялся. А Шершню послесмертие до звезды было. Он бы с удовольствием тихо-мирно растворился в небытие. Говно всё это — загробная жизнь. В чём смысл тогда жить вообще, если после смерти не умираешь? Нет, он точно расстроится, если узнает, что после смерти ещё там что-то есть. Полторашка сидела рядом. Её круглое плечико упиралось ему в подмышку. Она сказала: — А ты вазочку можешь разъебать? — и показала на вазу на столе. Чья ваза, теперь уже и не вспомнить. Квартира-то съёмная, только хозяйка год назад куда-то запропала, и с концами. Ждали-ждали дед с бабкой, когда квартиру дадут. В девяносто первом должны были, а потом развал случился и всё, никогда теперь уже наверное квартиры не будет. — Нахуя? — спросил Шершень. — Ну, просто. А ударить меня можешь? Он ей пощёчину лёгкую зафиндилил. — Да не, по-нормальному можешь? Вот так. Вот сюда, — она сложила кулак и направила куда-то в верхнюю губу. — Ты чё, ебанулась? Я девок не бью. — Хотел сказать: «Иди к отчиму своему, он тебя с радостью отпиздит», — но опомнился. Ну нахрен, правда, в чужой монастырь лезть: может она его любит очень. — Я могу тя тока по жопе отшлёпать. Хочешь? — Ебать ты джентльмен. — А ты дура отбитая. — Да блин, почему-у? — Не знаю, может потому что те… — И тут вдруг показалось, что он уже участвовал в этом разговоре, только с другой стороны. Вспомнить бы ещё, с кем и при каких обстоятельствах. С занудой каким-то, очевидно. Эта мысль его так неожиданно поразила, и он забыл, что хотел сказать. Поэтому сказал привычное: — Ну чё, ещё раз? — На полу? Я на полу не буду, у меня ножки болят. — Она показала на колено, но Шершень ничего там не увидел, кроме бледно-розового пятнышка. Он прошёлся по комнате, осматривая потенциальные места для относительно комфортного секса, и ничего лучше бабушкиного стола не нашёл. Сгрёб всё, что на нём стояло, на диван и похлопал по лакированной столешнице: — Запрыгивай сюда, короче. Главное и его теперь не сломать.

***

Он не понял, как это случилось, когда случилось и есть ли в этом его вина, а только Полторашка вдруг закрыла глаза, обмякла и стала плавиться, как масло на сковородке. Шершень схватил её за затылок, пытаясь удержать голову, потому что сама она уже не могла. — Эй, ты чё? Ты чё, блин?! Ты чё, нахрен?! Руки безвольными прутиками болтались по обеим сторонам от туловища. В комнате было темно, и Шершень не знал, от чего ему больше страшно: от того, что трезвеет, от того, что Полторашка ушла в астрал прямо на нём, или от того, что Роза скоро придёт. Он подхватил её куда-то под рёбра и потащил в ванную. Весила она, вроде, совсем немного, только у Шершня дрожали руки и расслабленные мышцы подводили, и он ронял её с глухим звуком посреди коридора раза три. И ощущения были такие, будто он заметает следы преступления. Будто сейчас это безвольное тело будет ни много ни мало растворять в кислоте. А потом придёт Жилин, допрашивать станет, следственный эксперимент проводить. «Ну показывай, голубчик, как ты её? Не-не-не, трехен-ваш-шпехен не надо! У меня фантазия хорошая, я вообразю. Значит придушил, да? Вот сюда тащил? Да, вижу-вижу, ноги тут волочились по полу… А кислоту откуда достал? А, сосед подогнал! Так, понятые, хорошие мои, позовите кто-нибудь этого… ну, этого… товарища из НИИ. Инженера, да. Этажом ниже живёт». Когда она завизжала под струями холодного душа, Шершень очень обрадовался. Так, наверное, акушер-гинеколог радуется, когда дефективный младенец начинает кричать. Полторашка висела перекинутая через бортик ванны, на заднице у неё красовались какие-то светло-сиреневые полосы. Но это же не он её, да? Шершень перекрыл воду, кое-как поставил Полторашку на ноги, но она сползла по стеночке на пол. Чёрные дорожки на девчачьем лице струились от глаз до подбородка, и ему почему-то вспомнилось, как Ася разрисовывала кукол чернилами. Её мать за это потом была готова убить. — Херасе ты весишь, — сказал он, надеясь, что это приведёт её в чувство. И сработало ведь. — В смысле?! — возмутилась она, будто ещё минуту назад не была без сознания. — Я что, много вешу?! — А я чё, сказал «много»? Можт я имел в виду: херасе как мало? Это… — Он сконфуженно убрал волосы за уши. Думал, как выпроводить, а то, мало ли, Роза скоро вернётся. Вдруг стало стыдно, что так и не спросил её имени. Или она называла, а он не запомнил? — Как тя зовут-то хоть? — Хотя, в действительности, это не имело никакого значения: всё равно ж забудет. Полторашкины глаза вылупились и заблестели, как две бронзовые медальки. Чуть не подскользнувшись на мокром полу, она выбежала в коридор, стала чем-то греметь и обиженно бубнить что-то высоким писклявым голосом. Видимо, уже представлялась. Шершень включил в коридоре свет и несколько минут молча смотрел, как она натягивает лосины и полосатые носки, и кофту, и всё остальное. — Это… Ась… Ань… Юль! — почему-то был уверен, что угадал. — Я Даша! — Блин, Даша… точно. Это… куда ты с мокрой башкой-то пойдёшь? Давай это, у нас это… фен есть. Ну, не тот фен, который, — он показательно почесал нос, — ну, ты поняла, а другой фен. Ну, обычный. — Мне вообще… всё… — стала невнятно причитать она, утирая глаза, — вот помру… от воспаления лёгких… будешь знать… тогда… Лосины, кажется, надела задом наперёд, а про лифчик вообще забыла. И с «макияжем» таким на улицу нельзя выходить, если не хочешь закончить вечер в КПЗ. — Ну лан, прости, я… — неловко сказал Шершень, пытаясь найти подходящую розетку для фена, чтобы вилка не выпадала. — Я ваще так-то это… имён не запоминаю. Реально. Я даже не помню, как Розу зовут. Серьёзно. — А как его зовут? — Да говорю ж, блин, не помню. Рома, что ли? — А тебя как зовут? Ну, по-настоящему. — Яков, — сказал он, утерев мокрый нос. У него всегда после нюхыча сопли бегут в три ручья. — Шершанский. П-приятно познакомиться, — зачем-то ещё добавил и руку по-товарищески протянул. — Букатик, — сказала Полторашка, легконько сдавив ему ладонь. — Ну, это фамилия такая. Она сушила волосы, а Шершень подбирал с пола свою одежду. Это было сложно, почти как собрать пазл. Заодно и лифчик её отыскать пытался, но с трудом помнил, при каких обстоятельствах его снимал. Стащил простыню с кресла и аж испариной покрылся: по ней пятно ярко-малиновое растеклось, и по обивке ещё. Он на подлокотник сел и подумал: вот это новость, сука! Сам готов был вот так растечься, в лужицу превратиться. Наверное, он и правда инфантил, если такую херню смог не заметить. — Ты чё, девственница? — Да нет, вроде, — она подошла и тоже громко шмыгнула носом. — В смысле «вроде»? У тя секс был? — Сегодня? — Бля-а! — Шершень закрыл лицо руками и затряс головой. — Да был-был, — сказала Полторашка, поглаживая его по спине. — Только я не скажу, с кем. — Да мне похер, блять, с кем ты трахалась. Просто кровь, сука, откуда? Полторашка присела на сломанное кресло и поковыряла ногтем пятно на обивке. Сказала ворчливо: — Откуда-откуда… Ты меня ебал, как скотину. — Она приспустила лосины, и он только теперь, будучи в очках, смог разглядеть её содранные колени. — Ну ты отбитая… Ты чё не сказала, что те больно было?! — А мне не было больно. — Она положила ему руку на колено и потёрла чашечку большим пальцем, который у неё, даже против всех остальных, был совсем крошечный, как будто недоразвитый. — Я это, пойду, да? А то меня отчим убьёт. И Володька тоже. Телефон оставить? Только ты вечером не звони, вечером отчим с работы приходит. С двух до шести звонить можешь. По выходным тоже можешь, по выходным он бухает. Шершень неуверенно пожал плечами. Он предпочёл бы, если вдруг приспичит, другую малыху склеить. С этой как-то нехорошо получилось. А у неё ещё и брат — поклонник. С поклонниками, говорят, лучше вообще близких контактов не иметь. И, тем более, их самих лучше не иметь. Но он всё равно, чтоб совсем мудаком не показаться, сказал: — Ну оставь. Лицо вымой тока, блин. Она сбегала в ванную, умылась, накорябала что-то на тумбочке в темноте и подала ему бумажку. Там было написано печатными буквами «ЗВАНИТ, ТОЛЬКА, З 2-Х ДО 6, ДАША», и сердечко ещё пририсовано. Узбеки из глухих кишлаков и то лучше по-русски пишут. — Ты в каком классе учишься? — усмехнулся Шершень. — В девятом… Ой! — Чё? — Он не сразу понял, что она не пошутила. — Ты ж, блять, сказала, что те восемнадцать! — Я это… соврала немножко. — Даша смущённо улыбнулась и похлопала глазами, как провинившийся ребёнок, и вытерла сопли тыльной стороной ладони. — Я боялась, ты мне сигаретку не дашь. Но ты не бойся, тебя не посадят. Мне шестнадцать есть уже. — Паспорт, — сказал Шершень, пристально, почти по-родительски глядя ей в глаза сверху вниз. — Что «паспорт»? — Паспорт гони. — У меня его нет. С собой. Он схватилватил себя за волосы и чуть не снял скальп, хотя, по-хорошему, это ей надо было. Но нет, он к ней теперь даже пальцем не притронется, пока паспорт не увидит. Она ведь если сейчас к гинекологу пойдёт, там могут и за изнасилование принять. Крови же просто так, ни с чего, не может быть? Хотя он в этих женских вопросах вообще не разбирался. И как определить, что было изнасилование, тоже не знал. Просто привык к грубости, а когда под чем-то, вообще себя с трудом контролировал. Он надел косуху и сунул под неё скомканную простынь, взял сигареты и вышел вслед за Полторашкой. Смутно надеялся, что она помнит, где живёт. Полторашку всё время куда-то вело, и Шершень хватал её за капюшон, как ребёнка. Она поминутно закатывала глаза, будто плохо осязала реальность и вот-вот готова была отключиться. — Эй!.. Эй, слышь! — Он подёргал её за завязки на капюшоне. — Поговори со мной, эй. — О чём? — сонно спросила Полторашка. Хотя вряд ли сонно: она после порошка ещё часов восемь заснуть не сможет. — Ну не знаю, блин, расскажи там чё-нить. Ты это… чё в девятом классе-то тока? Тебе ж шестнадцать, говоришь. — Я на второй год оставалась, — грустно сказала она. — В первом классе два года сидела. — А пишешь чё так плохо? Двоечница, да? — У меня эта… ди… дислексия. Совсем она какая-то калечная. Масечке бы такая точно не понравилась. Да масечке наверное даже Софи Лорен не понравилась бы, она бы из неё рабыню Изауру сделала. Еврейские мамы — они такие, ревнивые и тираничные. Простыню он бросил в ржавую бочку возле свалки и поджёг. Полторашка грела руки и снова сиротливо клянчила сигаретку. — А тя отчим чё, лупит, да? — Он вспомнил фиолетовые полоски на заднице. Она кивнула и закашлялась от сильной затяжки. Не, его когда-то тоже лупили, пока маленьким был, но так, чтоб взрослую девку — это уже на извращенство какое-то походит. Страшно даже представить, что он с ней теперь сделает, если узнает. Не прибил бы. И не изнасиловал бы только. — Ты тока никому не говори, лады? — попросил он, когда пытался вычислить нужный подъезд. Она не помнила, третий или четвёртый. Или помнила, но не соображала. Говорила только, где шиповник растёт. — Иначе алес кабздец будет. — А Маринке можно сказать? — Да бля, никому нельзя! Полторашка согласно моргнула и радостно сказала: — О, вот это мой! Второй этаж, вот эти окошки. А ты меня это… поцелуешь? Ну, на прощание. — Неа, — сказал Шершень, подталкивая её за плечи к подъезду. — Ебать — ебал, а целовать не хочешь? Ну ты сука… Ну пожа-алуйста. — Да, блин, если б я знал, что те шестнадцать, я б тя ебать не стал. И нюхать с тобой ничё не стал бы ни за какие коврижки. — Подумал, что звучит как-то грубо, поэтому добавил: — Ты ж ещё маленькая. — И потом ещё: — Прости, блин… Ладно? Ну, блин, ну прости… Даша. Она ткнулась ему в грудь, и шмыгнула носом. Он её приобнял слегка, а сам подумал: как бы не заревела. Он, когда женщины ревут, вообще не знал, чё делать. А когда дети — тем более. Домой вернулся растерянный, как захухряйка. Даже сил не было, чтоб следы замести. Наркоту под подоконник спрятал и батарейки из фонарика выбросил в окно, на случай, если Розка задумает ему в зрачки тыкать. Розка ведь может, не первый год замужем. А в груди всё колотилось… не сердце, а так, насос какой-то дырявый. Дыра такая, что хоть еби, только где член такой толстый отыскать. Негра, что ли, склеить какого-нибудь? Колотилось и выпрыгивало. Только это не любовь была, это порошочек. Скинул куртку и сел на кухне в уголочке. На своё любимое место возле холодильника. Чай Полторашкин так и стоял на столе. Он отхлебнул холодное и несладкое, и в рот что-то ткнулось — пластинка. И как она тут оказалась-то вообще? Ну теперь её отчим точно убьёт: новая-то денежек стоит. А его Роза убьёт. Скажет: «Ты какого тут киндера оприходовал, гандонище ебаное?!» Роза ворвался с бряцаньем ключей и еле слышными матюками. Споткнулся, видимо, обо что-то. — Ты чё, блин, не спишь? Ты время, блин, видел? — Не спится, — сказал Шершень, спрятав в карман пластинку. — Пить хочу — подыхаю, — Роза забежал на кухню с пакетом — скромным, однако, для поездки в Москву — схватил Полторашкину чашечку и залпом выпил. — Не сладкий? Шершняга, ты чё, заболел? — Роза ему руку на лоб водрузил. — Горяченький, блин. Темпречу мерил? Шершень его руку мягко убрал и заверил, что может лететь в космос. Роза стал достовать продукты из сумки. Колбасу, сыр, шоколадки какие-то — жалко, Шершень не в курсе, как амальгаму делать. — На, блин, краковская, твоя любимая. Сидел, блин, на концерте, вонял на весь зал, блин, колбасой этой. Там у половины зала слюнки потекли, аж до Валерьяныча, походу, дошло. А маманя, прикинь… стоим мы такие на автограф, она к Валерьянычу подходит, говорит: а у меня сыночка, типа, тоже там, поёт, на гитаре играет. Я говорю, ма, ты чё, блин нахрен, делаешь? Нах я ему сдался ваще? Ему после концерта тока хряпнуть и проспаться, чё я не знаю, что ли, блин. — Роза привычным жестом откинул волосы и поставил на стол два рулона туалетной бумаги. Интересно, он и с бумагой на концерте сидел? — Всё, Шершняга, ты как хочешь, а мы с тобой на Арию весной поедем. Если денежки будут, ю ноу. А то мне интересно, чё там у Мановара на новом, нахрен, альбоме. Роза убежал в туалет, сказав что-то типа «от самой Москвы терпел», а через пять минут появился с очень сложным лицом. — Рыжий… можно тя спросить? — Он сел на табуретку. Ту самую, на которой сегодня раскачивалась Полторашка. — Это чё там за волосня, нахрен, чёрная в ванне? Ты кого здесь купал, блин, пока меня не было?! Шершень устало провёл ладонью по лицу, будто собирая невидимый пот. Ну правда, что стоило сказать «малыху», но ему стыдно было просто за факт… не вранья, конечно, — скорее невыполненного обещания. Договаривались же без коллапсов, а в итоге… А если Роза в зал войдёт? А если кровь увидит? А как они сегодня спать будут? Кресло-то всё, тю-тю. А Роза вообще сердечник, ему волноваться нельзя. — Ты чё, блин, опять блядовать начал? — Да так, — Шершень уронил голову, надеясь спрятать взгляд за отросшей чёлкой, — взбляднул немного.