Люди и манекены

— Ты чё, блин, тут за погром устроил, ёбарь-ты-террорист, нахрен?! У Шершня ноги невзначай подкосились. Хорошо, диван рядом оказался. Правда, лучше бы Роза свет не включал. В глаза ударило розовато-оранжевым — калёная медь, а Шершень ещё от нюхыча не отошёл — возбуждённый и уязвимый. Он, как котёнок, веки зажмурил и сказал: — Так, заигрались чуток. — Чуток, блять?! Заигрались, сука?! Да тут, блин, как Мамай прошёлся! Ты с кем развлекался? С малыхой, блин, или с бульдозером, нахрен? — Роза небрежно расправил ногой сбившийся ковёр на полу. — Это я щас серьёзно спрашиваю. Зная тебя, я уже ничему, блин, не удивлюсь. А ещё, бля, от таблеточек у него не стоит. Вижу, блин, как у тя не стоит! Стены целы — и на том, блин, спасибо. Роза расчистил немного места на заваленном настольным хламом диване, сел рядом и голову на руки уронил. Шершень его лбом в плечо боднул. — Роз, ну чё ты, правда? Я чё, девушку привести не могу? — Так по-детски это звучало: «Мам, мне что, во дворе поиграть нельзя?» — «Идиот, я сказала, на эстакаду не лазать!» — «Ну мне что, во дворе поиграть нельзя?!» — только это не с ним и не с его мамой было. Своей маме он бы так не сказал, просто молча в столбешник превратился бы. — Рыжий, вот ты меня за кого, нахрен, держишь? — Роза повернулся и посмотрел сурово. Шершню на долю секунды показалось, что на него дед его воскресший смотрит, но у деда взгляд злее был. Розка против деда — щеночек, зайчишка сладенький из «Ну, погоди!». — Ты думаешь, я не знаю, чем твои, блин, приводы обычно заканчиваются? — Ч-чем? — Приходами! Приходами, блять, они заканчиваются! Так… кстати, — Роза его цепко за подбородок ухватил и на себя потянул. Большой палец смял губу до боли. Шершню как-то в стоматологическом кабинете точно так же прищемили — ходил потом синий и стоматологов боялся, как… как стоматологов. — Зрачки, блять, показывай. — Да отстань ты, нахрен! Чё ты меня лапаешь-то сразу? — Шершень отпихнул его руки и следом тут же получил подзатыльник. — Да потому что я не хочу, блин, чтоб ты, сука, опять лежал тут полудохлый, шкуру сбрасывал! Погремучник, блин, техасский… Шершень возмущённо цокнул языком и отвернулся, закатывая глаза. Роза у него перед носом пальцами пощёлкал. — Сюда посмотри, блин! Были приходы? Были, сука, приходы?! Честно, блять, отвечай! — и мягко пихнул кулаком в висок. — Да н-нет же. Роза спародировал его отрешённое выражение лица. И это было бы очень смешно, если бы Шершень не соврал. Нагло, глядя прямо в красивые и уставшие Розины глазки. Такие глазки, как в песне у Ободзинского, чайного цвета. Жалко, Шершень не пьёт зелёный. И Роза поверил почему-то. Но ведь умный он парень, а всё равно купился, как дурачок. — Я, блин, надеюсь, не с проституткой ты тут кувыркался хотя бы? Шершень помотал головой, а сам подумал: да лучше бы с проституткой, честное слово. А потом сказал тоном «не догоняешь ты, Роз»: — Ну откуда у меня деньги на проститутку-то? — Да хер знает, можт ты её на каббалу свою приворожил или она те за мешок гречки отдалась. А то времена-то щас трудные, можт у них там ваще уже бартер, нахрен, во всю. — Роза подобрал вазу, книжки, всё, что со стола сметено было, и понёс на законное место. — А ты, небось, даже гандоны не купил, да? — Да, блин, откуда у меня на гандоны деньги? — На порох у него нашлись денежки. На гандоны — нет. Отечественные, конечно, копейки стоят, только это всё равно что изолентой обмотаться, по ощущениям примерно то же. С изолентой даже понежнее немного. Наверное. Шершень как-то не пробовал. Но Розе, конечно, лучше об этом не знать. Обо всём об этом. — Ну я тя поздравляю с прибавлением, — сказал Роза, будто специально напугать хотел. А с Шершнем такое прокатывало, производило впечатление, как и на любого порядочного максималиста. — Роз, ты чё несёшь? К-каким, блин, п-прибавлением? Роза удивлённо вытянул лицо и сказал: — А это мы, блин, посмотрим, кто больше обрадуется: венеролог или гинеколог. — Ну я же это, блин… типа… вытаскивал. — Ну хоть до этого ты додумался. Долбонавт. А чё со столом-то? — Роза потёр столешницу, а потом с нервным «фу, блин!» брезгливо затряс рукой и быстро повозюкал о вывернутый пододеяльник. — Ты чё, совсем конченый? — возмутился подозрительно тихо, но глаза выпучил, как рыба. Наверное сил уже не было голос повышать. — Я за этот стол теперь, блин, ни в жисть не сяду! Позорище, блин… Чё сидишь-то, сука, ушами щёлкаешь? Тряпку тащи, вервольф ты, блин! Мало тя в детстве били… Шершень на кухню пошёл, а Роза ему ещё кричал вдогонку: «Как я, блин, жалею, что у тя дед помер! Как же я, блин нахрен, жалею! Он бы те показал… мазер оф кузьма, ю ноу!» А Шершень тоже по деду сокрушался, только это в последнее время. Тогда-то, когда помирал, он вообще думал: ну и хорошо. Чудовищно, конечно, мерзко, но он и правда так думал. Бил себя руками в грудь за это и всё равно радовался в глубине души, что контролю конец. Думал, придурок, одному легче будет. Да нифига. Шершень проверил Полторашкину пластинку в кармане. Долго решал, куда её спрятать, и сунул наконец в холодильник, на дверцу, где мазь хранится. Надеялся, Розка не заметит. Он ведь, как и любой охотник на мамонтов, на дверцу вообще никогда не смотрит и видит только то, что непосредственно перед глазами. Ну, Шершню так думалось, по крайней мере, потому что и он сам, и отчим, и батя, и даже дед — все такими были, первобытными. Смочил тряпку, пошёл в зал, а Роза там как раз с креслом возился, металлическую ножку теребил. Лучше, наверное, было сразу лечь: лежачего не бьют. Шершень опустился на диван и приготовился обороняться: сейчас Роза покрывало стащит и будет спрашивать, какую часть тела не жалко. Ему, наверное, ногу не жалко левую, потому что правой он по бочке стучит, а в руках держит палочки. Ещё, в принципе, язык можно отрезать. Он им редко по назначению пользуется. — Это ещё чё за новости, нахрен? — Роза отреагировал на удивление спокойно. Шершень специально в его сторону старался не смотреть, поэтому выражение лица не видел. — Ты здесь девственности кого-то лишил или изнасиловал? — На затишье перед бурей всё это походило. Шершень сначала решил ничего не отвечать, чтобы не усугублять. Сидел, тряпку тухлую теребил. А потом сказал: — Я не понял. — Лишил и не понял?! Или изнасиловал и не понял? — затряс светлой головой, будто мысли вязкие, малахольные разогнать пытался. — Ты чё, блин, реально, что ли, дебилоид конченый? Или мудло просто? — Я н-не… не определился ещё. — Ну ты когда определишься, скажи, блин, что ли. А то мне с тобой ещё дальше как-то, блин нахрен, жить, ю ноу. Мне с тобой ващет ещё как-то спать, блин, сёдня. — Лучше бы он кричал, честно. Лучше бы по морде врезал. Просто тон этот безразлично-ироничный терпеть было совсем невыносимо. Роза подошёл и резко схватился за сиденье дивана: — Встань, блин, я диван раскладывать буду. Стол иди протри. — И ругнулся тихо: — Гандон, блин. Шершню даже не обидно было. Грустно только немного, что Роза к нему по имени перестал обращаться. Не по имени то есть, а по прозвищу. Когда добрый был, всегда Шершнягой называл, когда не такой добрый — рыжим, если беспокоился — Шершнем, а если злился — никак, просто «ты». Ну или обзывал там по всякому. Не небеспричинно, конечно. Вполне заслуженно. И от этого было вдвойне горько. — Я надеюсь, ты меня не изнасилуешь, блин, если я с тобой на один диван лягу? — Взгляд такой с сердитой усмешкой. Шершень хотел пошутить нехорошо, сказать: «Нет, на диване не изнасилую. На диване бабушка помирала», — но передумал, потому что над таким адекватные люди не шутят. Роза заглянул под сиденье. — Не расчленил тут никого? Я, блин, от тя, не знаю, чё ожидать уже, — то ли дежавю, то ли Роза говорил это раза четыре, как минимум. Шершень так столешницу натёр, что ещё немного, и с неё лак начал бы сходить. Вспотел даже от праведных трудов. Или просто отходняк начался. Очень захотелось догнаться, до соломки почти, но он, конечно, не будет при Розе. Роза это дело быстро учует. И очень, очень расстроится. — Р-роз, ты наверно это… устал, да? — Что конкретно имел в виду, так и не понял: устал в смысле за день или устал от него. Просто тишина какая-то неловкая повисла, хотелось разбавить. Роза кончил застилать диван и зыркнул через плечо. — Прикинь, блин! Я по Москве, знаешь, скока бубликов нарé‎зал? Так что, наверно, устал, ю ноу. — Это очень даже хорошо, что Роза этот вопрос именно так понял. — За колбасой этой в очереди, нахрен блин, стоял… жрать… Пойти пожрать, что ли? Шершень разделся в четвёртый раз за сутки. Лежал при свете, ждал, когда Розка «пожрёт». Нижняя губа внезапно заболела: так неосторожно засосали, — и ещё кое-где. Действие порошочка сродни бодрому наркозу. Пока кайфуешь, на всё насрать, хоть режьте, а потом отходняк и резко понимаешь, что пока носился-бесился, здесь ударился, там поцарапали, тут сломал себе что-то, и на теле вообще уже живого места нет — ходишь стонешь, корчишься. Полторашке, наверное, потому и не больно было, что под кайфом скакала. Сейчас, небось, домой пришла и резко лесбухой стать захотела. Или стала уже, потому что поняла: «все мужики — козлы» и поступают с ней, как твари распоследние, а секс с ними — вообще отстой. — Ро-о-оз, — позвал он, глядя в потолок. Знал, что Роза уже где-то рядом, потому что в ванной щёлкнули выключателем и по коридору гулко протопали босые стопы. Сорок первого размера. — Роз, а как ты к лесбиянкам относишься? — От тя понесло-то! Ты чё, сука блин, лесбиянку нашёл? И ещё как-то, блин, склонить умудрился? — Нет, просто… походу, в их полку п-прибыло. Собственная откровенность немного пугала. Он-то врать уже настроился безбожно, а тут вдруг расплылся. Наверное, потому что у раздевающегося Розки вгляд был такой строго-пронзительный и губы сжаты в тонкую линию — что внушало. Или просто переживаниями поделиться очень хотелось. Но что-то подсказывало, что он ещё десять тысяч раз соврёт, прежде чем эта история забудется. Шершень зажмурился, подумал, сейчас пощёчину получит. Но Роза ничего не сделал, не сказал даже, молча достал второе одеяло из шкафа и кинул ему. Это хорошо ещё, на обивке крови совсем немного было, а видел бы он простыню… Нет, может у неё, конечно, что-то там началось, какое-то кровотечение. Шершень слышал, что у женщин такое бывает раз в год или даже чаще, и был, конечно, без понятия, как это всё происходит. Потому что в порнухе такое не показывают, а девушки у него не было никогда. Но если бы такое и правда случилось, она бы сказала, наверное: это же ведь больно должно быть. Хотя… Вспомнился взгляд её — тормознутый, придурковатый, потерянный. Он такой взгляд только два раза в жизни видел: у Полторашки, когда её на поебаться соблазняют, и у безымянного рыжего дрыща в зеркале, когда ему умывают лицо после трипа, — и даже не знал, какая мордаха его пугает больше. — У меня с тобой скоро сифилис головного, нахрен, мозга будет. — Роза выключил свет и неуклюже перелез через Шершневы ноги к стенке. Это, наверное, вместо «спокойной ночи» было сказано. Но Шершень не предвкушал спокойную ночь. Знал, что не заснёт ещё часов пять. Луна светила ядовито. Он смотрел в потолок и ждал чего-то. Надеялся, что там дверь откроется и оттуда этот чувак выйдет, которого словом на букву А зовут. Или другой, который на букву И. Про него ещё, кажется, на западе рок-оперу написали в семидесятых. Шершень целиком не слышал, так, урывками в гостях у кого-то из училища, но, чтоб проникнуться, хватило. Круче, чем «Юнона и Авось» — он тогда такой вердикт вынес. Он в те времена всё по «Юноне и Авосю» мерил. Лежал в тишине, слушал, как Розка кряхтит и ворочается. Ходил по комнате, ходил по кухне, в туалет раз пять заглянул, из них два — зубы почистить. Чуть усишки не сбрил от нечего делать. Когда пришёл и тихонько прилёг на краешек, Роза глухо промычал что-то в подушку, повернулся и сквозь зубы сказал: — Да ты задолба-ал… Чё ты шастаешь-то, блин? Чё ты шастаешь? — Хочу и шастаю. Спи, блин. — Заснёшь тут, блин, с устатку… с тобой. — Роза подложил ладонь под голову и недоверчиво прищурился. Шершень лежал так близко, что даже без очков видел, как к кончикам его ресниц пылинки пристали. Так это всё красиво голубеньким мунлайтом подсвечивалось, как у Милен Фармер в клипе, где всё такое интимно-гламурное и серебристо-звёздное. — И всё-таки, мне кажется, ты меня наёбываешь. От мерного глубокого дыхания щеке было горячо и щекотно. — Наё-? В каком плане наёбываю? — В плане того, блин, что приходов не было. Ты когда снюхаешь чё-нить, ходишь потом как в жопу ужаленный. Чё я, не знаю, что ли, блин? — Не знаешь. — Психонавт, блин, конченый… Роза отвернулся, что есть силы потянув на себя одеяло. Шершню захотелось выброситься в окно — жалко, второй этаж. Он вообще по натуре суицидник был. Да и не по натуре тоже, чего уж там. Сколько раз гулял по краю? — да даже вспомнить страшно, а ему всего-то двадцать один. И всегда находился какой-нибудь дурачок Роза, который бровь кабелем рассечёт. — Мы ничего не это… ну, не употребляли, короче, — сказал и стал себя успокаивать, дескать, может, Розка дёргаться перестанет. Ещё и добавил: — Правда, — так серьёзно, что сам готов был поверить. — Да-а, пизди дальше… Я, вон, даже отсюда слышу, как у тя сердце грохает. Как у лошади, нахрен блин. — Может я влюбился просто. Розка так и не повернулся, и не сказал ничего. И даже не вздохнул. Вообще признаки жизни перестал подавать. Сопли снова в три ручья потекли, и косточки заломило. Странно как-то: рано ведь ещё. Шершень встал и двинул на кухню, чтобы при Розе не стонать. — Куда попёр-то, блин, опять? — Пожрать, блин! Сел в уголочке своём, разбитый, потёр локти — прелести отходняка. Проще сказать, что у него не ныло и не чесалось. И сигареты кончились, как назло. Шершень смял пачку и подумал, что никогда в жизни не будет делать двух вещей — есть и заниматься сексом. От еды воротило похлеще, чем от дерьма, а от секса… кто хоть раз трахался под чем-то, поймёт. На сухую уже не просто не вставляет — мерзко. Он хотел помолиться за Розу, но знал только одну молитву. Там не было ни слова про Розу, только про того чувака, который за потолком, а ещё про отцовых знакомых из Одессы, кровь на косяках, какого-то Моше и так, по мелочи. Ну и нафига такая молитва вообще нужна? Да и произносил её Шершень, по правде говоря, неправильно. Забыл уже, как надо, а ведь когда-то учили. Его бабушка была такой же суеверной клушей, как и он, и думала, если внук будет, как попугай, твердить «шма Исраэль», приглушая, но ни в коем случае не грассируя «р», тот чувак за потолком его очень сильно полюбит. Он вернулся в зал и, кажется, по пути успел несколько раз хныкнуть от того, как всё болит. Розкино лицо было страшным, страшнее, чем у того чувака на букву А. Крупные глазные белки блестели в темноте, как голубые фары. Будто сейчас приступ эпилепсии начнётся. Шершень кинулся к нему, но был отпихнут и уложен на диван. Розка перекатился через него и полетел куда-то сломя голову, а потом из коридора донеслось щёлканье пластиковой кнопки и тихий мат, из которого Шершень понял только: — …батарейки вытащил… сучара… — Они кончились, Роз! Я малыху провожать ходил. С фо-… с фонариком. Роза сорвал и вытряс настенные часы. И с видом победителя, готовящегося добить поражённого врага, грозно приблизился к дивану, светя адовым фонариком в пол. Шершень не успел отползти: Розка запрыгнул сверху, грубо хватая за вихор. В глаза ударила горячая белая вспышка. Вспомнилось, как пацану какому-то ресницы зажигалкой опалили в подворотне — красавчик слишком, а это катамарановское жлобьё не приветствует. Роза мучил его целую минуту, поочерёдно оттягивая веки, убирая и снова поднося фонарик, и в итоге заключил: — Нихера, блять, не понятно! Шершень вытащил руку из-под чужого колена и потёр воспалённые слезящиеся глаза. Дышал еле-еле: Розка тяжёлый был, не сравнить с Полторашкой. — Яш. Шершень взрогнул, как будто током шандарахнули. Насколько смог под гнётом большой Розкиной души. Подсвеченное снизу лицо с глубокими тёмными глазницами напоминало чью-то посмертную маску или логотип телекомпании ВИД. Сто лет его Розка этим именем не называл, и звучало оно из его уст как внезапная септима посреди квинтовой импровизации — корявый грязнозвучащий интервал. — Слышь, блин? Давай договоримся: я у тя спрошу, а ты мне честно без пиздежа ответишь. И я те поверю наслово, ю ноу. Слышь, блин, без пиздежа! Шершень осторожно кивнул. — Нюхал чё-то? Курил? Шершень помотал головой, но Роза ухватил за щёки и строго сказал:  — Не слышу, блин! — Нет. Роза отпустил и измождённо повалился рядом, заламывая руки. — Спать хочу — подыхаю. Шершень ткнулся лбом в его горячее плечо, ластясь и безмолвно извиняясь за новый пиздёж. Так и распирало сказать: «Ну чё ты мне поверил, а, Роз? Ты уже в какой раз на эти долбаные грабли наступаешь?» — но у него слишком кишка тонка была. Если бы в мире существовали молитвы Розе, он бы выучил их все, пусть даже они были бы на таком языке, который ещё сложнее и непроизносимее иврита, где нельзя грассировать «р», даже если очень хочется, а некотрые странные звуки нужно гаркать так, будто выблёвываешь лёгкие. Шершень обнимал Розину руку — руку настоящего живого человека с тёплой малиновой кровью — и думал о том, что Роза точно заслуживает своей собственной молитвы. А вместо «аминь» она определённо должна заканчиваться словами «ю ноу, блин». У Розы грудная клетка вздымалась высоко и ритмично, как и полагается нормальному неокисленному музыканту или хорошему пловцу. Он, кажется, спал и даже не храпел. Шершень не отпускал его руку, боясь ненароком разбудить, и, вроде бы, сам начал куда-то проваливаться. То ли в сон, то ли в бездну. Этот чувак за потолком протягивал крепкую волосатую кисть с квадратными пальцами, но Шершень сказал ему: «В другой раз, мужик. Ладно?» Тот проворчал, что другого раза может не быть, а Шершень подумал: ну и хорошо, ну и пошёл нафиг тогда. Я Розку не брошу. Судя по заволакивающей комнату сиреневой дымке, поднялся рано. Время узнать не удалось. Часы почему-то показывали полвторого. Он долго и бестолково пялился на круглый циферблат и спустя пять минут наконец вспомнил, что Роза вынул батарейки. Поесть так и не смог. Пытался пить несладкий чай, но чуть не блеванул. Выпил бы пива, но магазин закрыт ещё. Притащил телек на кухню, чтоб Розе не мешать. Там «В мире животных» крутили. Судя по причёске Дроздова, какие-то сильно старые выпуски про карликовых шимпанзе. Шершень всё сидел и поражался, какая у них там любовь процветает, у обезьянок, пока в дверь не позвонили. Настойчиво и долго. Сразу припомнились чистые сухие руки полковника Жилина и хитрая всеведущая ухмылочка. Но Жилин звонил не так — легко, на расслабоне, будто уверен был, что там за дверью никто и никуда от него не убежит. Шершень нацепил шапочку и спрятал взгляд за чёрными линзами. И только уже во всю звеня замком, осознал, что кроме шапочки, очков и шнурочка с древом Сефирот на нём только трусы. На пороге стоял мужик. Не в самом бодром состоянии и хорошем расположении духа. Жидкие светлые волосы торчали клоками во все стороны, пропитое красное лицо навевало на мысли о детских играх в индейцев. Мужик сильно наморщил лоб и вперил взгляд куда-то в круглые линзы Шершня, будто глаза за ними пытался разглядеть. — Это ты Шершанский? Шершень ничего не ответил. Хотел кивнуть, но шею заклинило. Мужик, видимо, принял молчание за согласие. Надавил ему на плечо, отодвигая к стенке, и по-хозяйски прошёл внутрь. — Опохмел есть? — Когда Шершень отрицательно помотал головой, он очень удивился: — Чё, даже рассола нет? Ебать, как ты живёшь-то? А Шершень не знал, как он живёт. Не бухает, наверное, просто. Это очень смешно, между прочим, — Шершень не бухает. Зато кое-чем другим занимается, хотя раньше из двух зол всегда выбирал оба. Мужик сел на кухне, вытянув вперёд ноги в дырявых допотопных ботинках с длинными носами, и уставился в телек, на до жопы любвеобильных бонобо. Шершень стал в проходе, прислонившись к холодному косяку, и выжидающе сложил руки на груди. — Значит, здесь она вчера отдыхала, да? — Кто? — прогундосил Шершень. — Дочурка моя. Дашка моя. Я вообще-то за этой пришёл… как её… скобку, короче, она забыла у тебя. Дура, блять. Шершень покопался в холодильнике и кинул на стол пластинку. Мужик сунул её в карман вышарканной кожанки и с наездом сказал: — Сигарету дай. — У меня нет, — сказал Шершень и в доказательство продемонстрировал пустую пачку. — Ё-о, как ты живёшь-то? А ты, наверно, это… из секты «Бестолкового зачатия», да? «Загадку дыры» не смотрел, не? Про вас снимали. В девяносто… девяносто втором, что ли. Они тоже голые в шапочках ходят. И с висюльками ещё. И девок рогипнолом накачивают, а потом пользуют с целью оплодотворения. — Я н-не накачиваю, — зачем-то сказал Шершень, а сам усиленно припомнить постарался, все ли разы успел вытащить. Ему «бестолковое зачатие» сейчас ну совсем ни к чему, и батину судьбу повторить не было ни малейшего желания. — Понятно. Ну… бывай, короче, зятёк. Кот Базилио, ёпт! Ты, кстати, страшный, как… — мужик явно мысль потерял. Встал, оправил брюки, которые ему велики были и, к несказанной радости Шершня, собрался уходить. — А, да! Забыл кое-что. Шершень даже опомниться не успел. Ему врезали по носу и тут же в солнечное сплетение. Но второй удар несильный получился, смазанный: Шершень ужиком вывернуться исхитрился. Пока задыхался, мужик что-то там ещё говорил, что-то по типу «если понадобится, куплю пушку у цыган и завалю», а потом пошёл. А Шершень взял, скинул очки и сам на него кинулся. Мужик коренастый был, широкоплечий, а Шершень — длинный, мог сверху тюкнуть. Удар куда-то в мужиково ухо пришёлся, тот громко сматерился, хватаясь за голову, и ногой под колени подрезал. Шершень чуть башкой о батарею не саданулся, повалился на пол. Подумал, руку себе сломал. Мужик сверху сел, как давеча Роза, и ещё раз по носу шарахнул. Кровь каскадом полилась. По ощущениям, по крайней мере. Шершень в ней буквально захлёбывался, продыхнуть невозможно было. — Ты на кого, сука, руку поднял?! — А чё ты её лупишь-то?.. по голой заднице, извращенец?! — скрипуче и гундосо вышло. Шершень сам от себя такого напора не ожидал: он никогда не стремился быть как Роза, неуёмным защитником слабых и обиженных. Просто представлял, как половозрелую девку с маньячным блеском в глазах шлёпает собственный отчим, и его начинало тошнить. Ну не может быть, чтобы там не было сексуального подтекста, просто не может быть. Мужик остервенело кричал, что это не его, не Шершнево дело, чё у них там в семье происходит, и пытался мочить дальше, но Шершень отбивался, как мог. Разбил себе костяшку о бляху чужого ремня и тумаков заработал прилично, на всю приснившуюся жизнь хватит. В кухонном проёме замаячили сверкающие Розины глаза. Он вбежал быстро и стал Полторашкиного отчима оттаскивать за подмышки. — Э, мужик! Ты чё?! Ты чё, мужик?! Ты кто ваще? Шершняга, это кто? Отчим ошалело смотрел то вверх на Розу, то вниз — на Шершня. — Вас здесь чё, двое? Вы её чё, вдвоём ебали, что ли?! Ясно теперь, чего она как с трассы вернулась! — Кого ебали-то, мужик? Кого? — Роза мужика за плечи держал, не давая снова кинуться в драку. Шершень пытался собрать ноги с пола, утирая ручьи крови ушибленной рукой. Утирал, утирал, а она всё бежала и бежала. И брякнул хрипло: — Н-не было его, я один был! — Ты чё, нахуй, смеёшься, что ли?! Да она пришла вчера, по ней как полк солдат прошёлся! Ты, кстати, знаешь, что она в девятом классе? А что у неё ЗПР знаешь? Не заметил, нет? — Зэпэ-чё? — переспросил Шершень. На языке что-то смутно знакомое вертелось. И в голове образы: калечные детишки, которые стопы выворачивают и из судорожных рук ложки роняют. — Ну отсталая она! Умственно. Дура, блять, понимаешь? — О-отсталая? — Шершень растерялся и не знал, куда взгляд бросить, чтоб от совести спастись. Роза так смотрел, как будто укокошит сейчас, расчленит, взорвёт и в радиоактивный пепел превратит. А ещё почему-то пацан какой-то вспомнился рыжий конопатый, который заек рисовал чёрной гуашью и из говна и палок кораблики мастерил. В прямом смысле из говна и палок. Лет тринадцать ему было, а такой хернёй занимался. Тоже, наверное, отсталый. — У-у, да ты, походу, сам такой! — сказал мужик, плюнул смачно и ушёл куда-то в темноту коридора. — Хахаль-сука-выхухоль! Роза его провожать поскакал до двери. Шершень кое-как поднялся и заполз на табуретку. Стол весь в кровище заляпал, труселя тоже. Роза вернулся с аптечной бадейкой, внимательно покопался в ней и протянул шматок ваты. — Получил? Я б те ещё добавил. — Роз… — Шершень куски ватные по ноздрям распихал и голову запрокинул. По-хорошему умыться надо было, но это потом, сначала пусть кровь остановится. — Я не знал, что у неё ДЦП, честно. — ДЦП? Можт ЗПР? — А какая разница? — Да, блин, большая, знаешь! — Роза прошёлся по кухне, подобрал кожаную шапочку с пола и водрузил на стол. — ДЦП — это паралич, а ЗПР — просто отсталость лайтовая, ю ноу. — Откуда ты это знаешь-то? — У меня Натаха в классе коррекции работала и ещё на дому занималась. Так что я таких киндеров повидал, блин, немножко. А ты такого киндера трахнул, мудак. Девятый класс, Шершень, блять! Девятый класс! У тя мозги есть вообще или ты давно уже хуем думаешь? Иногда Шершень чувствал себя атомным грибом. Здоровым, почти планетарных масштабов. У Маяковского «облако в штанах», а у него «атомный гриб в шапочке». К такому лучше не приближаться и не думать о том, что он красивый, а сразу бежать. Лучше вообще лететь на другую планету, потому что эту он трахнет, а потом бросит одну с ребёнком. И каждый раз, когда такое чувство возникало под воздействием каких угодно веществ или адреналина, он упивался, а по трезваку неизменно превращался в нечто маленькое и кроткое, навроде Полторашки. Забивался в угол и терял всякую способность к человеческой речи. Как сейчас, например. — Роз, я не знал… ч-честно, — промямлил он, проверяя, остановилось ли кровотечение. — У неё это… ну, сиськи… такие, блин, я подумал… — Блин, у некоторых мужиков тоже сиськи, ю ноу. Ты и на них кидаться начнёшь? — Роза смочил чистую тряпку и стал утирать ему замаранное лицо. — У тя усишки теперь, блин, как у Чикатилы после трапезы. Как будто ты, нахрен… кровушку сосал. Вурдалак, блин. — Я их сбрею нахер, Роз! — в сердцах сказал Шершень. — А это… через желудок можно забеременеть? Роза профырчал что-то невнятно типа «уфрфрфр» и руками тоже что-то странное показал. У Розы руки вообще сами по себе жили, иногда в такие приёмчики складываясь, каких точно ни в одной азбуке жестов нет. Он бросил тряпку, повертелся, будто ища что-то (наверное, что-нибудь, чтоб ударить можно было побольнее), а потом приткнулся задницей к плите и спросил строго: — Унижал? — Чё? — Я спрашиваю: унижал, обижал девчонку? Шершень сильно потёр онемевшую переносицу и на выдохе сказал: — Есть немного. — Ну хотя бы честно признался, блин. Ну хоть в чём-то честно — подумалось Шершню. — А мы ведь в-все иногда себя как м-мудаки ведём, да? Ну, мужики… — За себя говори, блин, — огрызнулся Роза, сложив руки на груди. — Это я не про себя, если чё. Я про батю моего. Я-то кибальчишом пиздошным ещё похлеще тебя был. — Когда ты кибальчишом-то был, Роз? — А какое сёдня число? — Роза за каким-то схватил отрывной календарик с подоконника. Шершень не понимал, нахрена он им вообще нужен: в коридоре же обычный висит, — но Розке нравилось методично листики отрывать. — Двадцать, нахрен, седьмое? О, Шершняга, у меня годовщина сёдня, блин! Три года, как я не женился. Отпад, нахрен, пойду наебенюсь за свою лайфуху холостую, — сказал он с какой-то фальшивой выстраданной радостью. Шершень этот день три года назад хорошо помнил. И не только потому, что напился крепко до весёлого гогота и Розкиных пьяных баек на кухне, пока дед за стенкой храпел. А ещё потому что: — У нас сегодня тоже годовщина, Роз. Получается. Ну… три года, как мы познакомились. — О, точняк, блин! Ну хоть какое-то баунти посреди зомбиапокалипсиса.